37
День: 1512; Время: 22
В мире нет чётких границ. Редко когда встречается что-то однозначно такое или эдакое. Мир полон цветов, и на каждом полюсе он и белый, и чёрный. Не существует чисто белого и абсолютно чёрного. Никто не бывает настолько хорошим, что плохие поступки ему совершенно чужды, и даже худший из людей испытывает нечто светлое — пусть это только любовь к самому себе, но всё же любовь, а Гермиона никогда не была тем, кто извращает понятия.
Среди всех этих красок, этого калейдоскопа человеческих качеств и жизней, границ по-прежнему нет. Есть лишь смешение двух цветов, образовавших новые оттенки и радикально другие тона. Человек может прожить свою жизнь в пределах всего спектра, а может застрять на одном месте, но вряд ли получится с лёгкостью определить своё положение. Всё дело в принципах: в том, чему нас учили, в том, что мы узнали сами. В прыжке с обрыва, попытке лететь без малейшего представления, на какой именно цвет ты приземлишься.
Ведь восприятие тоже играет немаловажную роль. Гермиона видит себя в оттенках красного, затем розового, переходящего в белый: пусть она творила плохие вещи, но всё же остаётся хорошим человеком. Кто-то воображает её в белом. Пожирателям Смерти она представляется в чёрном или коричневом — в грязи и земле, грязная кровь. Их она видит почти-чёрными так же ясно, как они сами мнят себя — почти-белыми, и её это удивляет. Она много размышляет об этом. Восприятие. И Гермиона задаётся вопросом: каким же образом они все приобрели такую окраску.
Возможно, это круг. Большой замкнутый круг, на котором некая магглорождённая возненавидела какого-то чистокровного, потому что тот странно на неё посмотрел. Возможно, она плюнула ему на ботинок, он рассказал об этом своим друзьям, и они все преисполнились к ней ненавистью. Они наблюдали за ней в своём мире, смотрели, как она познаёт то, что им известно с рождения, и называли её глупой. А она удостоилась высших оценок, что-то очень быстро выучила и, может, даже получила работу вместо кого-то, и люди испугались. И сказали своим детям: присматривай за теми, в ком течёт маггловская кровь. Их кровь нечистая, грязная. Затем появилось еще больше магглорождённых, страх стал расползаться, и люди задумались: почему они отбирают наши рабочие места? Управляют нашими деньгами? Принимают законы в правительстве? Почему эти, с грязной кровью, грязнокровки, почему они вообще здесь? Их не должно быть в нашем мире.
А потом всё это распространилось. И тянулось из поколения в поколение, пока ложь не разбухла, недоразумения не превратились в жестокость, а ощущения не трансформировались в принципы, и тогда люди возненавидели. Решили: они хотят, чтобы те, иные, исчезли, и ради этого они убьют их, потому что это оказалось единственным чувством, знакомым им с самого рождения. Ведь восемь поколений назад их прапрадеду плюнули на ботинок. И вот цветные пятна расплылись, грянула война, погибли люди, а потом началось новое противостояние. Произошло множество ненормальных вещей, ведь люди должны были доказать значимость своей жизни, отбирая жизнь чужую, и теперь испуганы все.
Круг сделал оборот, и теперь они все в грязи. И определить что-то точно не представляется возможным, ведь Пожирателей Смерти создал полукровка, а в том сердце, что временами бьётся под её грязнокровным ухом, течёт чистая кровь. Всё движется по кругу: чистая кровь Блейза Забини смешалась с его слюной на её ботинке, и, подняв голову, она видит перед собой того, чей прапрадед мог положить этому начало. Он опускает свою палочку, его плечи трясутся, и их всех закручивает водоворот красок.
Он хватает её за руку, что-то кричит о точке сбора и тащит за собой, пока они несутся вперёд. Гермиона тянет Малфоя назад и, едва тот поворачивается, целует его. Быстро, потому что для этого сейчас совсем не время, но ей кажется: именно в эту секунду Драко может в этом нуждаться. Он только что убил своего старого друга, всего месяцы спустя после убийства ещё одного приятеля, и иногда Гермиона забывает о том, насколько эта война для него тяжелее, чем для остальных. Иногда она вспоминает то шокированное выражение на его лице, появляющееся тогда, когда он думает, что его никто не видит.
Его губы отдают потом, он отпускает её локоть и обхватывает её ладонь грязными пальцами. Крепко сжимает, и они снова бегут по разноцветному полю.
День: 1513; Время: 10
Пальцы Эрни то ли выводят в воздухе какую-то мелодию, то ли что-то рисуют, он покачивается в такт собственному мычанию и шагам. Его губы шевелятся так быстро, что Гермиона не может понять: они дрожат или же Эрни что-то произносит. Его кожа бледная, под глазами залегли фиолетовые тени, запястья обвивают синяки, а сам он выглядит необычайно хрупко.
— Мы думали, он дезертировал, — бормочет Гарри, почесывая подбородок, заросший трёхдневной щетиной.
— Почему?
— Когда он пропал, его вещи исчезли.
— Что с ним произошло?
Гарри на мгновение замирает, а потом указывает на дверь.
— Мне кажется, это очевидно.
— Гарри, я имею в виду, как именно он сошёл с ума? — голос Гермионы звучит резко, но она ничего не может с собой поделать.
— Без понятия. Я что, похож на того, у кого есть ответы на все вопросы? — Гарри грубит в ответ и со вздохом проводит ладонью по взлохмаченным волосам.
Их сеанс с помощником прошёл не так хорошо, как он надеялся. Первые двадцать минут оказались лучше, чем рассчитывала Гермиона, но затем посыпались вопросы, в которых сквозило обвинение. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что ваше навязчивое желание сражаться вместе с Гарри и, возможно, умереть подле него проистекает из вашей одержимости им? Возможно, именно так всё и выглядело со стороны, вероятно, стоило бы спросить об этом, будь это правдой, да вот только истиной это никогда не было. Движимый одержимостью, ты преследуешь человека до его дома. Любя, следуешь за ним на войну. Гермионе кажется, что тут есть разница, пусть она и не всегда заметна. Одержимость подразумевает нечто иллюзорное, в то время как Гермиона отчаянно цепляется за реальность.
— Пойдём. Нам надо вернуться в штаб.
— Мы можем сначала переправиться по каминной сети в Нору? Я не хочу сталкиваться со всеми ними... — взмахивая рукой, она замолкает, но Гарри знает, что именно она имеет в виду. Шеренги журналистов, неприятные выкрики, вспышки и громкие вопросы.
— Я не знаю, открывали ли Молли и Артур для меня камин, — он снимает очки и протирает их подолом рубашки. — Но ты можешь отправляться. Встретимся с тобой уже в штаб-квартире.
— Нет, давай уж тогда аппарируем, — если Гарри придётся иметь дело с прессой, она не оставит его одного. К тому же Гермиона не уверена, что сможет избежать неодобрительных взглядов Молли, которыми та обычно окидывает её тело, и всю ту еду, что станут в неё запихивать. А профессор МакГонагалл никогда не отличалась терпимостью к опозданиям.
Бросив последний взгляд на Эрни и получив лёгкий толчок локтем от Гарри, она хватается за ручку своего тяжёлого сундука и тащит его за собой.
День:1514; Время: 10
Она заканчивает повязывать старый слизеринский галстук Драко вокруг шеи и смотрит на своё отражение. Вглядывается так пристально, что глаза начинает жечь и наворачиваются слёзы, но Гермиона не отводит глаз.
День: 1515; Время: 12
Уставившись на полки перед своим носом, Гермиона медленно моргает, а потом оборачивается к целителю.
— Это единственная кладовая?
Тот грустно и слишком уж горько улыбается.
— Увы.
— Министерству не понравится этот список, — бормочет Гермиона, оглядывая ярлыки и записывая название каждого зелья.
— Они не будут снабжать нас всем. Вам надо ранжировать медикаменты по степени важности. Забудьте о том, что не является жизненно необходимым. Нам нужны целебные бальзамы для врачевания внутренних повреждений, болеутоляющие зелья, снотворное...
— Снотворное необходимо?
— Мы пользуемся им для... обеспечения спокойного вывода из определенных состояний. Иначе расходуется слишком много обезболивающих.
— Спокойного... о... — шепчет она, сообразив, что имеется в виду. — Понятно.
— Министерство, Мунго и Орден в последние месяцы урезали расходы до необходимого минимума. Запас ингредиентов сократился, редкие компоненты почти невозможно раздобыть. Государственные поставщики по закону обязаны предоставлять Министерству определённый процент медикаментов, но большинство аптек закрылось, и не так уж много людей выращивает и заготавливает то, что нам нужно. Цены на продукцию частных поставщиков и на то, что Министерство не может изъять на законных основаниях, взвинчены из-за дефицита. Мы едва ли можем себе это позволить.
Гермиона всё понимает. Что-то подобное началось всего через несколько месяцев после начала войны. Ситуация улучшалась лишь несколько раз: после появления Драко и Пэнси, принятия министерского закона и тогда, когда удавалось добраться до пожирательских сейфов. Запасы орденцев почти всегда были скудны или же опасно приближались к этой грани. Не хватало всего: зелий, оснащения, провизии, больничных коек, бойцов. Гермиона приучилась с этим мириться. Сражаемся голыми руками, как говаривал Невилл.
Она делает вдох, зачёркивает всё то, что уже написала, вместо того чтобы взять новый лист, — ведь пергамент тоже в дефиците.
— Диктуйте, что вам нужно.
День: 1518; Время: 18
Опуская глаза на свой именинный торт, Гарри покрывается румянцем — они все продолжают петь, а Молли утирает слезы. После завершения песни повисает долгая пауза, Гарри набирает полные лёгкие воздуха, загадывает желание и задувает свечи. Его глаза мечутся по их лицам, он скалится сквозь дымок сумасшедшей улыбкой и резко швыряет кусок торта прямо в Гермиону.
Война отлично научила их быть ловкими, быстрыми и изобретательными. У выпечки не было ни единого шанса.
День: 1520; Время: 13
Это случается тогда, когда Гермиона собирается повернуть за угол. Она размышляет о сейфе, который Драко перехватывает мокрыми руками, злится, что её отправили ему помогать, а он отказывается от её помощи. Думает о дожде, который промочил её насквозь и заливает глаза. О дурацкой фиолетовой тряпке, которой сейф обернут от взглядов прохожих-магглов. О пакете в её руках, набитом упаковками кровельной дранки, мешками штукатурки и другими штуками, предназначение которых Гарри ей не раскрыл.
Вдруг краем глаза она замечает чёрное пятно, заострённый капюшон и действует на полном автомате. Наступив в лужу и обрызгав себя и женщину, идущую рядом, Гермиона выкрикивает заклинание в ту же секунду, как фигура оказывается на линии огня. Женщина и двое мужчин в деловых костюмах замирают, а за спиной у Гермионы слышится грохот и громкий всплеск.
Она выдыхает, лишает памяти сначала женщину, упавшую на тротуар в попытке спастись, а затем и собирающегося убежать мужчину. Драко странно притих где-то сзади, пока Гермиона направляет палочку на второго прохожего, всё ещё замершего от удивления, и спокойно сообщает невольным свидетелям, что упавший человек просто оступился, а им всем надо срочно отправиться по делам в другую сторону.
Все очевидцы, как сомнамбулы, шагают прочь, Гермиона оглядывается на Малфоя и видит, что тот не спускает с неё глаз. Она открывает рот, чтобы поинтересоваться, что случилось, но его пристальный взгляд заставляет её промолчать, и дождевая вода попадает ей прямо на язык. Она ожидала, что Малфой бросится обыскивать местность в поисках других Пожирателей Смерти, но вместо этого он неподвижно стоит и смотрит на неё так, будто пытается подобрать правильное название каждой цветной крапинке на радужке её глаз.
Она тоже застывает, но Драко, наконец, отмирает и подаётся вперёд. Не разрывая зрительного контакта, медленно опускает её палочку. Гермиона переводит взгляд на свою руку, потом на... мужчину. Мужчину, на котором нет маски, под плащом которого виднеются джинсы и чья сумка с покупками валяется на тротуаре. Она медленно моргает три раза подряд, и воздух вырывается из лёгких мелкими толчками. Она не сомневалась, что это Пожиратель Смерти. Видела капюшон, блеск маски и знала.
Гермиона не понимает, что Драко движется, пока тот не оказывается прямо перед ней, вглядываясь в неё так, будто хочет убедиться: она не закатит истерику и не швырнёт Ступефаем в кого-нибудь ещё. Малфой поворачивается, подходит к мужчине и наклоняясь, произносит: «Эннервейт». Гермиона шокированно наблюдает, как Драко разговаривает с ним и помогает собрать разбросанные покупки.
Это всё из-за дождя, дело в нём. Дождь, её раздражение, озабоченность. Гермиона не смогла оценить обстановку из-за дождя. На прохожем был длинный тёмный плащ с капюшоном. Её нельзя обвинить в том, что она... Слава богу, она лишь оглушила его. Слава богу, слава богу, слава богу, она сделала только это.
Драко забирает её палочку, и Гермиона смаргивает пелену с глаз, чтобы его рассмотреть. Она стискивает пальцы в дрожащие кулаки, дыхание в горле перехватывает, а грудь сковывает тяжестью. Малфой распахивает её дождевик, убирает палочку в чехол и начинает застёгивать пуговицы. Ей кажется, так он хочет затруднить ей доступ к оружию, не дать ей его выхватить. Обычно он ничего подобного не делал — никто из них так не поступал. Им необходима возможность незамедлительно дотянуться до палочки. И в обычной ситуации Гермиона бы спросила, какого чёрта Малфой творит. Но сейчас... это просто дождь. Всё произошло из-за дождя.
— Я... я просто решила...
— Это нормально, Грейнджер, — медленно отвечает Драко, его голос почти теряется за шумом капель.
— Нормально? — шепчет она в ответ, и, наверное, Малфой её не слышит, глядя на свои пальцы, продевающие пуговицы в петли. Похоже, его руки онемели — как и её собственные.
— На днях в Косом переулке появился парень... Он начал палить проклятиями и оглушающими во все стороны. Сказал, что видел везде Пожирателей Смерти. Такое бывает, — Драко поднимает на неё глаза, и всё вокруг превращается в мешанину белого и серого. Гермионе кажется, что Малфой должен раствориться в обстановке, но этого не происходит. — Никто не узнает.
— Не со мной. Такое не случается со мной.
Он замолкает, глядя на верхнюю пуговицу, единственную, оставшуюся незастёгнутой. Гермиона ненавидит её, потому что ткань натирает шею, и ей кажется, будто она задыхается. Но она не возражает, когда Драко наклоняется, чтобы продеть эту пуговицу в петлю — его холодные костяшки касаются её горла, — и не понимает, почему молчит.
— Со всеми случается.
День: 1520; Время: 17
— Тратим время просто так, ждём, пока подохнет враг... — Гермиона слушает эту доносящуюся из гостиной строчку снова и снова уже на протяжении получаса. Ей хочется либо запустить в них супом, либо умолять прекратить.
Их пятеро, все молодые и цветущие, и Грейнджер понятия не имеет, как они умудрились раздобыть алкоголь. Им повезло, что в доме нет взрослых волшебников или ведьм, более склонных к распитию спиртного, иначе бы они лишились своих запасов, едва только откупорив бутылку. Алкоголь такой же дефицит, как и всё остальное, и многие бы воспользовались своим старшинством или боевыми заслугами, чтобы забрать его себе.
— Твои пальцы просто смех... но я люблю их больше всех, — выводит девчонка под неуклюжее бренчание гитары.
— Что? Мы же пишем песню о войне! — и дом наполняется смехом. Гермиона не возражает против этого звука, но когда пение начинается снова, она мечтает, чтобы, разобравшись с сейфом, Драко поскорее вернулся. Обычно, стоит ему появиться на пороге, молодняк тут же разбегается.
День: 1520; Время 19
Она замечает его в темноте коридора по дороге в туалет и подпрыгивает так, что дождевая вода выплескивается из чашки прямо на её пижамные штаны.
— Обязательно так подкрадываться?
— Я прошёл уже половину коридора. Грейнджер, не моя вина, что у тебя такое дерьмовое зрение. Ты, наверное, испортила глаза тем, что так часто читаешь мелкий текст, — он откровенно веселится: то ли от того, как раздражённо Гермиона ворчит, то ли от того, что воду из своих штанов она выжимает обратно в чашку.
— Или тем, что смотрю на твоё лицо.
— Сложно не желать рассмотреть каждую деталь, — она не сомневается, что Малфой в эту секунду усмехается.
— От ужаса. А потом выжечь их из памяти навечно.
— Грейнджер, ты так часто на меня пялишься, что уже могла бы написать мой портрет по памяти с закрытыми глазами, — Малфой ухмыляется, и она поднимает голову — он расстёгивает плащ. Едва только Драко переводит на неё взгляд, она закатывает глаза.
— Я могу сказать о тебе то же самое, Малфой.
Стряхивая плащ, он улыбается, потому что знает: обычно Гермиона называет его по фамилии, только когда злится.
— Надеюсь. Было бы проблемой, если бы я не знал, как именно выгляжу.
— Я не это имела в виду.
— Да ладно? — он прекрасно всё понимает.
— Засранец, — бормочет Гермиона, заходит в ванную комнату, зажигает свет и выливает воду в раковину. Иногда, когда она думает о темноте слишком много, та её пугает.
— Когда ты раздобыла маггловское пиво? — Малфой возвышается в дверном проёме, опёршись о косяк плечом, его плащ и футболка зажаты подмышкой. Снаружи дождливо и холодно, но дом помнит, что на дворе ещё лето, и сохранил дневное тепло.
То, что он стоит тут почти голый и насквозь мокрый, — нечестно. Его кожа блестит в жёлтом свете лампочки, струйки воды, стекающие с волос на плечи, очерчивают линии груди. Гермиона отмечает, как капля огибает его пупок, как низко на бёдрах сидят его промокшие брюки. Его соски сморщились от холода, а волосы совсем растрепались, пока он стягивал футболку.
— Это не моё, — откашлявшись, Гермиона снова поворачивается к раковине и смотрит, как уходит вода. Во всём доме беда с трубами, ванна в её комнате забилась всего через десять минут. — Здесь новобранцы. Они их притащили, когда начался дождь.
Они поставили бутылки под протечки в гостиной, приспособили все ёмкости, которые только смогли обнаружить. Дом в ужасном состоянии. Гермиона не помнит, бывала ли она здесь раньше, но даже если и да, вряд ли всё было таким запущенным. Когда несколько часов спустя после её прихода дождь возобновился, она решила, что потолок вот-вот рухнет. На нём было не меньше сорока протечек. А учитывая сильные порывы ветра и заглушающий всё шум дождя, она с волнением поглядывала наверх каждые несколько минут.
Всё промокло, стены покрывают пятна плесени, перемежающиеся длинными потёками, сколами краски и отошедшими обоями. Половицы протестующе скрипят при каждом шаге, а некоторые доски либо пружинят, либо насквозь прогнили. Повсюду чувствуется запах гнили и подвала, воздух влажный и тяжёлый. Теперь Гермиона понимает, почему в штабе, едва узнав, куда она направляется, Гарри пихнул ей в руки несколько банкнот и список покупок.
— Подозреваю, стиральной машинки и сушилки здесь нет?
— Я не нашла. Но и в подвал не ходила, — она вскидывает глаза к потолку, затем опускает их на пол, и, похоже, Малфой понимает суть её страхов и начинает смеяться.
Он в хорошем настроении. А она заметила это только сейчас. Её день мог бы быть и получше: спор с продавцом по поводу подходящей краски, оглушение маггла прямо посреди улицы из-за уверенности в том, что он — Пожиратель, прогулка под дождём, раздражающие подвыпившие ребята с коробящими её песнями и игрой на гитаре, так теперь ещё и ночёвка в доме, грозящем развалиться, если они будут слишком много шевелиться. Плохой день. Не худший: он так не похож на её худшие дни, что Гермионе даже кажется глупым считать его плохим. Но уж точно не лучший, и она не понимает, что такого произошло с Малфоем. Она хочет знать, почему он улыбается и ей ли предназначена эта улыбка. Тот ли она человек, с которым Драко желает делиться своей радостью.
И всё же он в хорошем настроении. Полуголый, мокрый и смеющийся, и кто знает, вдруг её день выйдет не таким уж и плохим. Капля скользит по его ключице, ямке у основания горла, животу. Ещё несколько ползут по его левому соску, впадине на груди, путаются в волосах у пупка и пропадают в поясе брюк. Но трогает Гермиона именно ту, что спускается по спинке его носа, — она чувствует влагу подушечкой пальца, ведя ею до самого кончика.
Гермиона смотрит, как он улыбается: левый уголок его губ чуть выше правого, и это всё — для неё. Только для неё. Гермиона скользит пальцем ниже, касается его рта, и улыбка Малфоя исчезает. Она проводит по подбородку, по горлу, и кадык дёргается, когда Драко сглатывает.
— Знаешь, я посмотрел тот канал, — его голос звучит так низко и тихо, что она на мгновение отвлекается от смысла слов.
— Какой канал? — Гермиона слишком увлечена своим исследованием, чтобы удивляться, почему Малфой не трогает её в ответ.
— Музыкальный. Для танцев.
Она усмехается, прокладывая дорожку к его левому соску.
— И что ты об этом думаешь?
Он молчит, пока Гермиона кружит пальцами по нежной коже, потирает её. Неужели они опять играют в ту игру, в которой ей надо заставить его потерять терпение? Едва ли это честно, ведь ей ещё только предстоит спровоцировать его проделать нечто подобное с ней. Эта идея Гермионе очень нравится, но она уже коснулась его и не собирается останавливаться. Потом как-нибудь.
Её руки перебираются к его второму соску, и Малфой снова подаёт голос, хрипло шепча:
— Я понял, почему ты думала, что это весело.
Она смеётся, вспоминая, и её палец замирает на полпути к его пупку. И тогда Драко целует её, одна его холодная ладонь обхватывает её затылок, а вторая скользит по её руке на его груди. Его одежда падает Гермионе на ноги, но она почти не обращает на это внимания. Малфой тянет её на себя и сам подаётся навстречу; его губы гораздо мягче, чем ей представлялось.
Он медленно целует её, не раскрывая рта, даже когда она проводит по его губам языком. Его ладонь опускается ей на талию, и Гермиона обеими руками обнимает его за шею. Его холодные пальцы замирают на её тёплой спине; Гермиона отодвигает голову и тут же, почувствовав дрожь, инстинктивно снова прижимается к Малфою.
Его пальцы медленно ласкают её кожу, подражая её собственным недавним движениям, а затем сгибаются, чтобы почувствовать вызванные им мурашки. На два быстрых удара сердца Гермиона встречается глазами с Малфоем, целует его, сжимая его нижнюю губу своими, и почти что улыбается, пусть это и нелепо. Его рука ползёт по её затылку к заколке, которую он снимает и отбрасывает куда-то в раковину за их спинами. Часть прядей рассыпается, окружая их запахом шампуня, и Драко тянется ко второй заколке.
Она запускает пальцы ему в шевелюру, чувствуя, как капли стекают по её запястью, пока он освобождает её волосы. Когда ладонь Драко исчезает в её гриве, он наконец открывает рот, и она чувствует его вкус и холод. Гермиона осторожно царапает ногтями шею Малфоя, он притягивает её ближе к себе, обняв за талию. Обхватывает её бедро, комкая футболку, пока вторая его рука продолжает исследовать её спину.
Гермиона от любопытства открывает глаза лишь на мгновение и обнаруживает, что его закрыты. Она планирует понаблюдать за Драко, но его язык переплетается с её, и, хмыкнув, она инстинктивно прикрывает веки. Гермиона чувствует, что он улыбается, и улыбается ему в ответ, потому что не знает, как ещё ей выплеснуть свои эмоции. То, как они стоят, как медленно он её целует и трогает, интимность момента и странная сладость ласки напоминают ей о том дне, когда она рассталась со своей девственностью.
Драко нравится прелюдия, но активная: коснуться, поцеловать, лизнуть, потянуть, дёрнуть, схватитьпососатьукусить. Он не первый раз целует её перед сексом вот так. Но прежде это оказывались моменты, когда ей было важнее успокоиться, чем потеряться в происходящем. Или, что более вероятно, он просто постепенно разжигал в Гермионе пламя, заставляющее её под конец трястись в полубессознательном состоянии. Наверное, сегодня причина кроется в её кислом настроении, или в том, что она натворила, или же просто у него самого такой настрой. Как бы там ни было, ей это нужно, всегда нужно. Необходимо...
— Где твоя комната?
Но Гермиону это сейчас совсем не волнует — она снова его целует. Малфой отвечает жарче и решительнее, его язык, проникнув ей в рот, сплетается с её. Ладонь Гермионы скользит по его плечу к груди, и судя по тому, как его пальцы проникают за пояс её пижамных штанов, он собирается отправиться с ней в путешествие, не совсем приемлемое для ванной комнаты.
Она нехотя отстраняется от него, едва не передумав из-за того, как он смотрит из-под полуопущенных век, и берёт его за руку. Спотыкается о его одежду и, заслышав смех, пихает его локтем, но попадает в пустоту. Малфой снова прижимается к её спине, его влажные волосы прилипают к её щекам, а дыхание овевает кожу. Сильные пальцы легко оглаживают грудь, вторая ладонь крепко сжимает её руку, а рот, согретый её собственным, приникает к шее, так жаждущей его внимания.
— Чёрт, — выдыхает Драко, а Гермиона испытывает странное счастье оттого, что ему потребовалось целых двадцать секунд на то, чтобы оторваться от неё и обратить внимание на обстановку.
На потолке спальни красуется восемнадцать протечек. Одна велика настолько, что под неё пришлось поместить ведро для мусора. Пол уставлен чашками, мисками, горшками и даже банкой из-под ужина Гермионы. В комнате звучит настоящая дождливая симфония: перестук капель по крыше перекликается со звуками во всех ёмкостях.
— Но... м-м... — очевидно, Драко закончил осмотр комнаты и теперь вернулся к её шее. — Новички были здесь ран...
Она мурлычет, пока Драко посасывает местечко за её ухом, и прижимается к нему спиной, стоит ему просунуть пальцы за пояс её штанов и начать выписывать круги внизу живота. Малфой отстраняется, и Гермиона знает: в эту секунду он улыбается, как и всегда, когда добивается от неё подобной реакции. Сначала она никак не могла взять в толк, почему вообще издаёт этот звук и вопреки собственному смущению продолжает это делать и почему это вызывает у Малфоя улыбку. Ей казалось, что она выглядит перед ним полной идиоткой, но однажды услышала, как сначала он пробормотал «Гриффиндор», а потом, уткнувшись в её бедро, что-то очень похожее на «маленький котёнок», и всё поняла.
Его пальцы замирают, Гермиона начинает извиваться в его руках, и он вовлекает её в поцелуй даже прежде, чем она поворачивается к нему лицом. Её руки скользят к его штанам, она чуть отталкивает Малфоя, чтобы дотянуться до пуговицы, и недовольно смотрит, как тот отодвигается слишком далеко. Малфой ухмыляется и, повернувшись, толкает створку, о которой Гермиона совсем позабыла. Входя в комнату последним, Малфой всегда захлопывает дверь за своей спиной, Гермионе и в голову не пришло, что в этот раз он изменил своей привычке. Малфою нравится, что с ним она забывает о таких простых вещах: обо всём, кроме него. Он был таким с самого детства: всегда требовал внимания, если, конечно, это доставляло ему удовольствие.
Стоит ему убрать ладонь со створки, как та снова открывается, он опять толкает её, но, заметив отсутствие дверной ручки, замирает. Быстро оглядывается вокруг — война научила их проявлять находчивость в условиях отсутствия необходимых ресурсов. Драко хватает сундук Гермионы и подтаскивает его к двери — гораздо быстрее, чем это выходит у неё. Стягивает носки, один голубой, второй зелёный, и Гермиона впервые обращает внимание на его ступни. Малфой всегда носит носки, если только они не занимаются сексом. А в такие моменты его ноги заботят Гермиону меньше всего. Драко не разоблачается даже на время сна, хотя эта привычка её раздражает — ей кажется, будто ноги задыхаются. Но наверное, всё дело в проживании в хогвартских подземельях, а может, причина кроется в том, что Малфой — странный человек.
Она поднимает взгляд от пустого места между пальцами Драко, и он сердито на неё косится. Носки уже засунуты в дырку, зияющую на месте дверной ручки, и наверное, он заметил, как Гермиона пялится на его... обрубок.
— Здорово, — начинает она и, заметив, как Драко нахмурился, торопливо продолжает: — Очень сексуально, по-солдатски.
Его бровь взлетает, левый угол рта дёргается вверх, вниз, вверх — будто Малфой сдерживает смешок.
— Что? — она слышит, как в его горле клокочет смех.
Она отчаянно подыскивает слова, жалея, что вообще что-то сказала. Малфою нравится поворачивать разговор так, что, ляпнув нечто нелепое, смешное или провокационное, ей приходится потом объясняться. Гермиона закрывает рот, возмущённо на него смотрит, а он, наконец, разражается хохотом.
— О, заткнись!
Он делает шаг вперёд и тянется к руке Гермионы, которую она раздражённо отдёргивает. Тогда он обхватывает её за бёдра и крепко прижимает к себе. Ей приходится перевести сердитый взгляд на плечо Малфоя, но он продолжает смеяться, и тогда она к нему присоединяется — такое веселье слишком уж заразительно.
— Балбес, — бормочет она — Драко посмеивается между поцелуями, которые оставляет на её шее. Стискивает Гермиону в объятиях и стаскивает с неё футболку.
— Очевидно, балбес с сексуальными пальцами.
Гермиона снова покрывается румянцем и закатывает глаза. Пихает его, но толку от этого мало: он не двигается с места, а она секундой позже обнимает его сама. Гермиона приподнимается на цыпочки и прикасается губами к его челюсти, намереваясь заставить позабыть о своих недавних словах. Прижавшись, Драко хмыкает — она чувствует под своими губами вибрацию в его груди и в горле. Его кожа высохла – её футболка впитала всю влагу, — но она всё ещё холодная, и Гермиону охватывает дрожь. Она добирается с поцелуями до его плеча, а Малфой, поглаживая пальцами линию её позвоночника, наклоняет голову и касается языком её мурашек.
Гермиона слизывает дождевые капли с ключиц Драко, пока он занят её бюстгальтером, но тут внезапно гаснет свет. Они оба вскидывают головы, Гермиона бросается к прикроватной тумбочке за палочкой, но его рука крепко обвивается вокруг неё, не давая пошевелиться. Она чувствует, как он сам достаёт свою палочку из кармана — сняв чехол, Малфой всегда засовывает её туда, а каждую ночь прячет под подушкой.
Его движения быстрые, дождь по-прежнему барабанит, посудины на полу стоят, не шелохнувшись — они оба задерживают дыхание. Порывы ветра не ощущаются, все звуки доносятся приглушённо, значит, окна закрыты. От сундука возле двери не доносится ни скрипа — створка захлопнута, голосов в коридоре не слышно.
— Я ослеп от пива! — где-то в глубине дома раздаётся крик, а затем смех.
— Идиот, от грозы вырубило электричество.
— Вот чёрт! — третий голос.
— У нас есть свечи? — четвёртый.
— Все помнят, что нам нельзя пользоваться маг... — начинает второй голос.
— Привет, Капитан Очевидность!
— Закройся! Не я решил, что ослеп, — новый взрыв смеха.
— Просто идите уже спать! — пятый.
Никаких заклятий, криков или треска древесины. Гермиона делает глубокий вдох, Драко следует её примеру, они оба на несколько секунд замирают, чтобы удостовериться наверняка.
— Я использовала свои последние свечи несколько месяцев назад. У тебя что-нибудь есть?
Она понятия не имеет, почему шепчет. Может быть, из-за темноты, ведь в течение долгого времени темнота подразумевала молчание. Вероятно, всё дело в человеческой природе: люди всегда говорят тише, когда вокруг ничего не видно. Это что-то, связанное с мягкостью ночи или же с тем, как она скрывает лица.
— Нет, — шепчет Драко в ответ, его рука постепенно разжимается.
Гром разрывает безмолвие комнаты, и Гермиона подпрыгивает от испуга, когда пальцы Драко касаются её спины. Он сам вздрагивает, стоит ей дотронуться до его плеча, и покачивается, когда она, промахиваясь мимо губ, целует его в подбородок. Гермиона прокладывает поцелуи по его коже, пока не добирается до носа. Замирает на мгновение, и Малфой сам подаётся ей навстречу: его мягкие и нежные губы прижимаются к уголку её рта. Это касание мимолетно, Малфой снова принимается за бюстгальтер.
Палочка, всё ещё стиснутая в его кулаке, утыкается ей в спину, когда Драко, наконец, справляется с застёжкой. Гермиона крепко прижимается к его губам — таких лёгких поглаживаний ей недостаточно. В коридоре раздаётся новый взрыв хохота, Малфой просовывает палец под одну лямку, палочку под другую и стягивает их вниз. Она жарко целует его, сплетаясь с ним языками, и это отвлекает Драко настолько, что его руки замирают и он толкается к ней. Они оба по инерции делают шаг назад, и Гермиона удивлённо вздыхает, почувствовав на спине ледяные капли.
— Что? — хрипло спрашивает Драко, и она выпускает его.
— Вода. Холодная.
В комнате так темно, будто Гермиона закрыла глаза. Не видно ни единого проблеска, чтобы можно было различить тени или хотя бы очертания предметов. За исключением сна, такая темень знакома ей только по операциям.
Пусть она знает, что врагов в доме нет, но сердце сильнее ускоряет свой ритм, хоть и до этого стучало быстро. Она ощущает гладкость малфоевской палочки у своих рёбер. Её бюстгальтер падает где-то за спиной, и она льнёт к Драко, забывая о воде и обо всех мыслях. Она концентрируется на гладкости его кожи и на его сердцебиении под своими губами.
Его ладони ползут по её бокам вверх, в то время как Гермиона оглаживает его грудь и удивляется, как же хорошо она знает его на ощупь. Шрам, который тянется... вот сюда, ещё один изгибается в сантиметре от него... вот здесь, рубец... в этом месте, мышцы сокращаются, стоит ей провести ногтями... вот так, веснушки... именно здесь, а вот то самое местечко — ему нравится, когда она его прикусывает... Малфой стонет, обхватывает её ягодицы и прижимает к себе крепче. Гермиона улыбается: она и не замечала раньше, насколько точно знает его тело.
Он один из самых любимых её предметов для изучения, а она всегда прилежно училась, и о, боже, как же хорошо он её обучил. Она выпускает изо рта его сосок, обхватывает пальцами пуговицу на его штанах и спускается с поцелуями всё ниже. Драко недовольно фыркает, когда Гермиона наклоняется так, что он больше не может придерживать её, и обнимает сначала за спину, а потом за плечи. Её губы по памяти находят шрам на его животе, и Малфой на три секунды задерживает дыхание. Гермиона расстёгивает ширинку и стягивает штаны к щиколоткам.
Она тянется к его белью, но пальцы натыкаются на голую кожу, и над её головой раздаётся короткий смешок. Гермиона щиплет его за бедро, и Драко вздрагивает: то ли от боли, то ли от неожиданности. Она целует обиженное местечко, и он снова дёргается, запуская ладонь в её волосы.
— Хитрец, — бормочет она. Интересно, как часто она может заставить его так реагировать? Он же лишь постфактум понимает, что она делает.
— Хм? — он тянет Гермиону за волосы, перехватывает другой рукой за локоть и так быстро тащит наверх, что у неё начинает кружиться голова.
Она забывает, что именно собиралась ему ответить, едва он снова крепко прижимает её к себе, а его член, которого она уже успела коснуться, упирается в её живот. Дёрнув за пряди, он отклоняет её голову и впивается губы. Его язык так требователен, будто Малфой заявляет свои права на её рот, но Гермиона этому только рада. Чаще всего ей нравится такая прелюдия, пусть это и не приносит желанной разрядки. Иногда она старается завести его, чтобы он сорвался и довёл дело до конца, но обычно у неё ничего не выходит. Отношение к его самоконтролю, то железному, то никуда не годному, это её любовь и ненависть, в зависимости от настроения — это так же справедливо и за пределами спальни.
К сожалению, две минуты спустя, когда его ладони прошлись по всему её телу, пижама вместе с бельём отброшена в сторону, а она сама лежит на спине, Малфой берёт себя в руки. Она перестаёт ощущать его тепло и уже начинает задумываться, всё ли с ним в порядке, как его рот прижимается к её животу. Она вскидывается ему навстречу, но он опять отстраняется. Пару секунд она вглядывается в темноту, и он снова целует впадину её пупка.
Гермиона задерживает дыхание в ожидании, и вот Малфой снова возвращается — его горячие и влажные губы касаются кожи между грудей. Она тянется к его голове, но хватает только воздух, роняет руки, шлёпая саму себя. Секунду спустя она чувствует его улыбку на своём животе.
— Драко, — выдыхает она, выгибаясь.
Тишина, и затем:
— Хм? — хмыкает он, прижимаясь ртом к внутренней стороне её бедра.
Гермиона вздыхает и снова тянется туда, где его волосы щекочут её грудь, а губы прижимаются к рёбрам. И вновь пустота — он и в этот раз скрывается где-то в темноте, служащей ему прикрытием.
— Знаешь что, ты... — Гермиона шипит, едва его язык проходится по её промежности. — Ох, ладно...
Малфой исчезает, она хнычет, но крепко сжимает губы. Он целует её правую коленку, затем касается бедра, перемещается выше, и его язык лишь чуть-чуть промахивается мимо её соска. Он тут же исправляет свою ошибку, лаская нежную плоть, и в этот раз она умудряется схватить его за волосы. Он больше не может отстраниться, но не особо возражает, втягивает сосок в рот и прикусывает его, пока пальцы ползут по её животу. Гермиона громко стонет, откидывая голову назад, и подтягивает его за волосы к себе. Но он не поддаётся, прокладывая языком дорожку к другой ареоле.
Малфой скользит пальцем по нежным складочкам и рычит, наверняка заметив, насколько излишни такие длинные прелюдии. На смену рту на её груди приходит рука, а сам Драко опускается ниже. Гермиона выпускает его пряди, придя к выводу, что такой вариант развития событий ей нравится даже больше, нежели поцелуи. Она стонет, ударяясь затылком об пол, когда Малфой погружает в неё сначала один палец, потом второй, она снова стискивает его волосы, скребя ногтями другой руки по полу. Он кружит языком по её клитору, её бёдра рвутся вверх, и какой-то странный, нечеловеческий звук вырывается из горла.
— Дра... — Гермиона осекается, когда Малфой полностью от неё отстраняется. В темноте она слышит хмыканье, причмокивание и шлепок.
Что-то звенит прямо перед ней, а потом раздаётся плеск воды. Драко ругается, капли бьются в бок банки, добавляя новый звук в окружающую их симфонию. Молния вспыхивает так близко — наверное, прямо за окном, — и на секунду комната озаряется светом. Гермиона видит, что Малфой стоит на коленях между её ног, глядя вполоборота на перевёрнутую жестянку. Его лицо раскраснелось, губы влажно блестят, а член такой твёрдый и налившийся, что это наверняка доставляет неприятные ощущения. Драко поворачивается, чтобы взглянуть на Гермиону, но их уже снова окутывает ночная чернота.
Она решает пошевелиться, придя к выводу, что с неё уже хватит, но как раз в это самое мгновение Малфой сам подаётся ей навстречу. Кажется, в грудь врезается его плечо, Гермиона с ворчанием пытается ухватиться за Драко. Малфой головой ударяется о её челюсть так, что зубы клацают, и она слишком уж громко фыркает от боли.
— Именно поэтому ты должна была оставаться там, где тебе было сказано лежать, — тянет Драко, его хриплый и в то же время тягучий голос будто бы окутывает её. — Ты в порядке?
— Я делаю то, что мне нравится. И... — она замолкает, едва его пальцы стискивают её бедро.
— Значит, всё в норме, — бормочет он, его нос касается её щеки, челюсти, останавливается возле шеи. Он что-то шепчет в перерывах между поцелуями, и она может разобрать отдельные слова, вроде «покажу», «увидишь», «сделаю», «умолять» и «так чертовски хорошо».
Она проводит ногтями по его спине, обхватывает его лицо и наконец-то прижимается губами к его губам. Он отвечает ей тем же, толкая их обоих вперёд так, что Гермиона снова ложится спиной на пол. Она проникает языком в его рот, проводит им по зубам, по гладкому нёбу — исследует его так же, как до этого делал сам Малфой. Драко стонет и трётся об неё пахом. Ей нравится, когда он так прижимается к ней, под его весом труднее дышать, но ей плевать. Ей тяжело и жарко, но сейчас она ощущает его полнее.
Молния опять раскалывает небо, но Гермиона, к сожалению, слишком поздно раскрывает глаза. К тому же Малфой снова от неё отодвигается. Он поднимается, и всё, что теперь может чувствовать Гермиона, — его колено у её ноги, но вдруг её бедра касаются влажные пальцы. Она дёргается от холода, Драко отводит руку, но уже в следующую секунду его мокрые и холодные ладони оказываются на её груди. Она извивается под этими прикосновениями и, едва всё прекращается, рвано выдыхает.
Она не сомневается, что Малфой вернётся, но всё же вздрагивает, когда его стылые пальцы обхватывают её ноги, а ледяные губы припадают к её промежности. Его язык такой же холодный, он ласкает её до тех пор, пока она не превращается в мешанину из обрывочных слов и дрожащих конечностей.
— Так чертовски жарко, — выдыхает Драко, и на живот Гермионе льётся вода. Она втягивает в лёгкие воздух, чувствуя, как сокращаются мышцы. А затем ощущает прикосновение языка.
Малфой лижет её, пока лужица на коже не исчезает, и тогда осторожно льёт воду ей на грудь. Ручейки огибают полушария — наверное, Драко целился в ложбинку между грудями — и стекают по её животу. В темноте он пытается найти каждую мокрую дорожку и почти покончил с этим, когда Гермиона понимает: с неё хватит.
— Драко, выпрямись, пожалуйста, — она едва узнаёт свой голос, откашливается, но и тогда звучит чересчур глухо.
— Что случилось?
— Я лишь прошу тебя на секунду выпрямиться.
Он молчит и не двигается в течение четырёх ударов её сердца, но наконец подчиняется — она чувствует, как сильно он напряжён. Гермиона поднимается на трясущихся ногах, встаёт на колени, и те пару секунд дрожат. Протягивает руку, касается его груди — Малфой пытается поймать её запястье.
— Грейнд... — она обрывает его, толкая обеими руками.
— Клянусь, Драко, — произносит она. Откинувшись на пол, он удивлённо ворчит, снова слышится дребезжание жестянки.
Гермиона клянется, ведь существует столько всего, что она бы желала с ним сделать. Она хочет дразнить Драко руками и губами до тех пор, пока он не начнёт её умолять, но в эту самую секунду у неё не хватит на это терпения. Ему нравится подводить её к самому краю, нравится заставлять терять контроль над собой — Малфой сам ей об этом говорил. Он разжёг в ней такой пожар, что все мысли отошли на задний план, уступили место потребности, и пусть потом ей станет за это неловко. Потом, когда его здесь не будет, и она не будет так сильно в нём нуждаться.
Возможно, всё дело в темноте. Есть что-то особенное в том, что люди не могут видеть твоего лица. Что-то, пробуждающее в человеке зверя или воскрешающее воспоминания о тех временах, когда все мы были животными. Её друзья делились в темноте своими секретами. И она рассказала о своей тайне. «Я ведьма, — сказала она. — Я могу творить магию». Они все тогда рассмеялись. Сосед попытался поцеловать её в темноте, на камне во дворе за домом, и тогда рассмеялась именно она. Она спасалась во мраке бегством, убивала и кричала от одиночества. И складывалось ощущение, будто бы ночь в состоянии отвоевать эти моменты у утра.
Может быть, и при свете Гермиона поступила бы точно так же, но сейчас это неважно: она слишком сосредоточена, чтобы испытывать хоть какое-то смущение.
— Клянусь, — стонет он и вскидывает бёдра, едва только она его обхватывает.
Гермиона вытягивается на нём, устраиваясь поудобнее. Она подумывает сказать что-то остроумное, сексуальное — что-то подходящее моменту, но теряется. Насколько ей известно, она никогда не делала ничего сексуального, и... Гермиона вглядывается в темноту, когда Драко начинает приподниматься, помогает ему сесть и опускается на него, едва почувствовав касание его ладоней.
Они оба стонут, и Гермиона таращится в потолок, вознося хвалы богам — что не совсем уместно сейчас, но она уверена: Бог и так знает, что, когда дело касается Драко, её поведение не всегда адекватно, так что, наверное, всё в порядке. Малфой утыкается лбом ей в плечо, обвивает руку вокруг её талии и шепчет проклятия, когда она начинает двигаться. Гермиона всегда забывает, как же фантастически хорошо чувствует себя с ним. Он наполняет её. Здесь, здесь и вот здесь. Наполняет и запускает, словно шарик, в небеса, охваченную этими прекрасными и пошлыми приятностями.
Она крепко сжимает губы, сообразив, что бессмысленной мантрой повторяет слово «шарик». Драко не обращает на это внимания, а может, ему всё равно — он сам что-то произносит, едва слышное за звуками дождя и шлепками их тел.
«Прекрасно», — разбирает она среди стонов, проклятий, шипения и бормотания. Гермиона улыбается, в животе что-то ёкает, и она чувствует себя глупо. Глупо и наполненно. Да, прекрасно. Эти приятные, прекрасные, пошлые вещи, которые они творят вместе.