35
День: 1501; Время: 17
Зажимая девочке рот, Гермиона ладонью чувствует, как та приоткрывает губы, и скорее шипит, нежели успокаивающе произносит:
— Ш-ш! Я не сделаю тебе больно. Не двигайся и молчи.
Гермиона аппарировала не в ту часть центрального района города, и всё равно: от доносящихся криков её отделяет всего около двадцати магазинов. Получив просьбу о подкреплении и не имея портключей в нужное место, они потратили четырнадцать драгоценных минут на перемещение в Министерство и поиски того, кто может помочь с аппарацией. Гермиону переправили первой и, сообщив, что остальная часть команды аппарирует в правильную точку, оставили одну.
Миновав одно из зданий, в небольшом закоулке между двумя лавками Гермиона заметила девочку — та не торопясь шла по направлению к магазину одежды. Гермионе недоумевала: неужели девчонка была глухой? Ведь она схватила её всего в трёх шагах от поворота на главную улицу, где та бы оказалась на линии огня. Наверное, дело в безразличии и ощущении собственной неуязвимости, свойственным четырнадцатилетнему подростку. У Гермионы недолго, но всё же когда-то были подобные моменты. Когда кажется, будто этот мир и пальцем не сможет тебя тронуть.
Девочка поднимает дрожащую руку и показывает на что-то прямо перед ними. Гермиона вскидывает палочку в том направлении и, отступая назад, судорожно пытается разглядеть то, что заметил этот подросток, как вдруг древко вылетает из её кулака. От удивления чёткость зрения смазывается, Гермиона замирает и тут же получает удар локтем в живот. Она кашляет, захлёбываясь дыханием, и на секунду ослабляет хватку, но этого достаточно, чтобы девчонка вырвалась.
Удивление тут же сменяется яростью, и Гермиона устремляется за обидчицей, уже успевшей подобрать упавшую палочку и теперь улыбающейся.
— Я сказ... Чёрт.
Улыбка на губах девицы совсем та же, что и на лице Пожирателя Смерти, который появляется из тени, — понимание и страх накрывают Гермиону. Как она могла не заметить? Как умудрилась настолько отвлечься на девчонку, будто какой-то неопытный новичок, не знающий, что к чему? Гермиона бросается на девчонку, но ловит только её рукав — подросток дёргается, и материя трещит в пальцах. Гермиона злобно ругается, совершенно беспомощная без своей палочки.
— Не трогай меня, грязнокровка! Мне и так придётся сжигать свою одежду и оттирать кожу на лице!
— Советую сделать так, как она сказала, — Пожиратель взмахивает своей палочкой, словно Гермиона ещё не обратила на неё внимания. Его голос срывается, она замечает гладкость его лица и совсем небольшую разницу в росте с уже стоящей рядом с ним девчонкой. Ему наверняка не больше семнадцати лет.
Фантастика. Все сейчас в другом конце улицы, а она без палочки застряла в этом проулке с двумя подростками, имеющими явное преимущество. Ей остаётся только уповать на то, что они не в состоянии наколдовать что-нибудь слишком разрушающее, надеяться, что она сможет отвлечь их внимание, а затем наброситься на них маггловским образом и добраться до своей палочки. Или сбежать, если ничего другого не останется.
Страх клубится в животе, сердце замирает, адреналин струится по венам. Гермиона ждёт, что от паники начнёт кружиться голова, но ничего такого не происходит. Наоборот, её чувства обостряются, всё становится ярким и чётким. Она внимательно следит за каждым движением своих врагов, и пару секунд девчонка выглядит обеспокоенной, но быстро вспоминает, что оружие у них.
— Не могу поверить, что это сработало, — смеётся она, протягивая палочку парню, и Гермионе очень хочется врезать ей по лицу.
Она тоже не может в это поверить. Как она могла оказаться такой глупой? Она сталкивалась с сотнями Пожирателей Смерти, за её плечами годы обучения магии и множество хитроумных операций. Лишь однажды противник смог одержать над ней верх: оглушил со спины, раненую и паникующую, но тогда она ещё была новичком на этой войне. И вот теперь, её, такого опытного бойца, зажали в угол подростки. Она уверена, что всего на несколько лет старше стоящего перед ней Пожирателя, но война превратила их всех в животных — за один год они проживают несколько.
— Ты знал, что они появятся с тыла! — девица гордо выпрямляется и буквально рычит Гермионе: — Грязнокровки тупые. Или ты предательница крови? Я ещё не решила, кто из вас хуже.
Сообразив, что эти двое не знают, кто она такая, Гермиона обдумывает свой ответ. Но тут подаёт голос парень:
— Молчишь, дрянь? Я могу заставить тебя кричать! На самом деле... Круцио!
У неё есть всего секунда надежды, что заклятие не получится, мгновение на попытку увернуться, но пыточное срабатывает как надо. Спина Гермионы изгибается от раздирающей боли, обжигающей, словно пламя, гораздо более жестокой, чем всё то, что хранится в её памяти. Она отшатывается, будто это может помочь спастись, и крик прорывается сквозь её сжатые губы. Это тёмная боль, чёрное облако, пронзающее нутро, рвущее, тянущее, ломающее и режущее всё, чего только касается. Ей кажется, что она уже целую вечность бьётся в этом чёрном коконе агонии, когда боль наконец отступает, отзываясь мучительной пульсацией во всём теле.
Она улавливает звуки своего дыхания, биение сердца в ушах, хрипы и спазмы, скручивающие мышцы. А потом слышит смех.
— Если кто-нибудь появится, мы не сможем подобраться к нему незамеченными.
— Это не важно, — довольно произносит новый голос.
— Важно. Нас всего трое, а их гораздо больше...
— Мы можем...
— Он сказал сидеть тихо, чтобы у нас было преимущество нападения с тыла.
— Заткни её.
— А какое тогда от этого удовольствие?
— Что... ты собираешься с ней делать?
— О, вариантов масса!
— Кишечно-оп...
— Прибереги это на потом.
Гермиона медленно стискивает кулаки, поджимает пальцы на ногах и пытается пошевелиться сквозь отступающую боль. Ей приходит в голову, что можно было притвориться мёртвой: они бы подошли поближе, и она бы постаралась с кем-то справиться. Однако она не сомневается, что сейчас они смотрят на неё и видят, как она двигается и дышит, так что легко раскусят её хитрость. Поэтому Гермиона перекатывается и пытается подняться на ноги — от предпринимаемых усилий тело колотит дрожь.
Она чуть покачивается, но сжимает челюсти и напрягает ноющие мышцы. Снисходительно посмеиваясь, перед ней стоят уже трое, из них двое — Пожирателей Смерти.
— Неважный боец, да?
— Верни мне мою палочку, и я покажу тебе бой, — сплевывает Гермиона, цепляясь за бурлящий в ней гнев, черпая в нём силы.
— Думаешь, мы такие же глупые, как какая-то грязнокровка? — улыбка девчонки превращается в усмешку.
— Думаю, вы все слабее. С чего бы вы так боялись отдать мне палочку, когда вас трое против меня одной? — она порвёт их в клочья. Ей только нужно как-то вернуть своё преимущество.
— Да ты...
— Неуважит... — слышится женское шипение, которое перебивает яростный рык, доносящийся сбоку.
— Круцио!
Боль возвращается, это всё, что знает Гермиона. В мире воцаряется тишина, если не считать звона в ушах, её чувства притупились, чтобы справиться с болью. В голове бьётся лишь одна мысль, будто других никогда и не было: какой же изломанной она себя ощущает. Волна боли идёт на спад, но тут же накатывает новая. Тело немилосердно изгибается, и её накрывает бескрайняя чернота. Наверное, она умирает, и если это так, то ей плевать. Если умирание остановит боль, она примет его. Эта пытка лишает её всего, затуманивает разум, и смерть кажется лучшим выходом.
Едва боль начинает отступать, Гермиона старается прорваться в реальность. Она открывает глаза, смаргивая пелену агонии и слёзы, проталкивает кислород по измученному криком горлу. Конвульсии стихают, возвращается способность чувствовать, и в поле зрения появляется лицо в маске. Это первый Пожиратель Смерти, он обнажает зубы, хватая Гермиону за рубашку и дёргая вверх. Она поднимает руку для удара, но конечность кажется слишком тяжёлой и плохо слушается, так что она едва мажет запястьем по его виску. Он выпускает над её головой Режущее заклинание, всплеск адреналина помогает Гермионе справиться со свирепой нутряной болью, и её кулак впечатывается в лицо неприятеля.
— Гермиона, — кто-то кричит так надрывно, на разрыв аорты, и она уверена, что слышит Гарри. И в этот момент мир исчезает.
Куда бы они ни аппарировали, тут темно, и Гермиона знает, что будет дальше. Тюремная камера, пытки и в конечном итоге смерть. В голове грохочет голос Грюма, напоминающий: никогда нельзя допускать, чтобы они забрали её оттуда, где её нашли. «Если же этого не удалось избежать, — говорил он, — делай всё возможное, чтобы выбраться до того, как тебя запрут. Как только они это сделают, шансов почти не останется».
Нет шанса, нет шанса. Нет шанса. У него её палочка, и если она не может заполучить её, то доберётся до его оружия. Пусть оно совершенно не подходит Гермионе, но она сможет как-нибудь использовать эту палочку, сломает её, а затем расправится с хозяином. Будет биться, пока в руках остаётся сила и пока она ещё в состоянии бороться.
Гермиона подаётся назад, и он дёргает её на себя, но она выбрасывает вперёд кулак, чувствуя, как задевает костяшками его зубы. Боль пронзает конечность до самого локтя, Пожиратель приглушённо вскрикивает, и Гермиона ощущает его горячее дыхание на своей коже. Его ладонь впечатывается в её скулу — голова откидывается назад, но она со всей силы наступает парню на ногу. И тут же вскидывает колено, чтобы хоть куда-нибудь ударить, её пальцы вцепляются в его горло всего на секунду позже, чем мужская ладонь стискивает её собственное.
Пожиратель пытается произнести заклинание, но Гермиона отпихивает его локоть и впивается ногтями в шею. Он тут же снова поднимает руку, и на этот раз Гермиона хватается за его палочку — чужая магия отзывается в животе тошнотой. Она не может дышать из-за давления его пальцев, от адреналина начинает кружиться голова, и ей остаётся только надеяться, что её собственная рука на шее Пожирателя не даст ему выговорить новое заклятие. От перенесённой пытки реакции её тела притуплены, мышцы кажутся негнущимися и тяжёлыми. Гермиону колотит дрожь, когда она пытается направить палочку на парня, а он вдавливает её в стену, несмотря на все старания не сдвинуться с места.
Выживание, выживание, Гермиона чувствует, как палочка начинает выскальзывать из его ладони, но Пожиратель отводит руку в сторону. Его кулак врезается ей в висок, голова дёргается в сторону, челюсть клацает о стену. От нехватки кислорода Гермиона вот-вот потеряет сознание, но понимание того, что это её последняя попытка, придаёт ей сил: она быстро вскидывает колено и обхватывает мужское запястье прежде, чем парень успевает что-то наколдовать. Он отшатывается — его горло сокращается под её пальцами — и выпускает её шею. Гермиона резко и рвано втягивает воздух и продолжает делать вдохи, перемежающиеся кашлем, пока Пожиратель пытается отодрать её ладонь от себя. Она сгибает пальцы, царапая кожу ногтями, и пинает врага ногой.
— Ступефай!
Гермиона машинально пригибается: красный луч врезается в стену возле её плеча. И ей требуется секунда на осознание того, что это заклинание выпустил отнюдь не борющийся с ней Пожиратель. Она выбрасывает вперёд кулак и бьёт парня прямо в живот. Чувствует резкий и болезненный рывок за волосы и падает на бок.
Гермиона лягается, её ступня попадает по его коленной чашечке, и Убивающее заклятие с зелёными брызгами врезается в потолок. Пожиратель целил в ту сторону, откуда прилетело Оглушающее, и это может означать только то, что Грейнджер больше не одна. Штукатурка обваливается кусками и обдаёт пылью, парень пригибается и плюхается прямо на Гермиону, в то время, как ещё один зелёный луч попадает в стену как раз туда, где только что была его грудь. У Гермионы нет времени размышлять, что она только что спасла ему жизнь, — новая Авада попадает в кладку в сантиметре от её носа, и она кричит. Бьёт парня в голову, едва его ладонь снова приближается к её горлу, и ловит его отставленную руку: Пожиратель отправляет Убивающее заклятие в сторону тех, кто, как она надеется, сражается на её стороне.
Секунду спустя он безвольно затихает, его макушка стукается о её подбородок, и окружающие их тени разгоняет свет. На какой-то момент она слепнет, но, проморгавшись, сквозь туман различает Люпина и Драко, стоящих на лестнице. Малфой давится слогом «Кед» во втором слове заклятия, и голову Гермионы заполняет странная тишина. Она спихивает с себя мёртвого Пожирателя Смерти, зыркает на шокировано уставившихся на неё мужчин и отползает от лёгкой, но необратимой смерти. Её тело трясёт и колотит, каждый мускул полнится болью. Но Гермиона сейчас не может думать об этом или прислушиваться к себе, поэтому уповает на адреналин. Он вызывает онемение, которое, впрочем, скоро пройдёт, а ей ещё нужно кое-что сделать.
— Гре... Какого чёрта ты не назвала своё имя? — рявкает Драко, выбирая самый важный для него вопрос из всех тех, что можно было задать. — Я же мог... Я же мог убить тебя, ты...
— Тебя захватили в плен? — Люпин перебивает беснующегося Малфоя, оглядывая помещение.
— Да, — хрипит Гермиона. — Здесь пусто?
— Пока да. Мы получили информацию, что с площади Пожиратели Смерти отправятся сюда. Ты...
— Грейнджер, ты понима...
— Именно там я и была. Сняла охранные чары, чтобы пробралось подкрепление. Допустим, они аппарировали с поля сражения, тогда, скорее всего, вернутся сюда — если, конечно, ничего не заподозрят, — Гермиона говорит с трудом, повреждённое горло пересохло.
— Ты хоть понимаешь, как это было глупо? — встревает Драко, прежде чем его смогут снова перебить. Его голос полон ярости, а глаза сверкают.
— Драко, я была немного занята!
— Значит, должна была подумать! А ты явно этого не сделала. Очевидно, ты совсем не соображала. Хотела, чтобы я тебя убил? Ты...
— Хватит. Нам нужно расставить людей на случай, если Пожиратели вернутся. Сколько... Ты в порядке?
Гермионе требуется пара секунд, чтобы поднять взгляд на Люпина.
— Я в норме. Мне надо вернуться.
— Её приложили Круциатусом, — Драко до сих пор зол, и Гермиона не сомневается, что в иной ситуации он бы всё ещё орал на неё.
Ведь Малфой мог убить её. Действительно мог. Он или Люпин промазали всего на сантиметр.
— Гермиона, тебе стоит аппар...
— Я же сказала, я в норме! — она тоже раздражается, потому что столько раз за сегодня сглупила, и теперь злится на себя. Злится на перехитрившую её девчонку, и будь Гермиона другой, она могла бы до сих пор злиться на этого парня, чей труп сейчас переворачивает.
Она не замечала, как сильно её трясёт, пока не начала разрывать мантию, стараясь нащупать внутренний карман, куда — она видела — Пожиратель убрал её палочку. Гермиона старается не смотреть ему в лицо или в глаза, ведь тогда в голове будет слишком много мыслей.
— Я не уверен, что ты в состоянии...
Гермиона вскидывает голову, смотря мимо Драко на Дина. На ступеньках стоят ещё три человека, и все пялятся на неё, как на какое-то шоу. Она вытаскивает палочку, чувствуя, как та дрожит в её кулаке, и выдыхает. Покачиваясь, выпрямляется — Люпин и Драко протягивают руки, несмотря на то, что Гермиона стоит слишком далеко, чтобы они смогли её поймать.
Она закрывает глаза, концентрируясь и готовясь. Усилием воли заставляет ладони не трястись и аппарирует под звук своей фамилии, которую рычит Драко.
День: 1501; Время: 19
— Как продвигаются дела с... терапией? Вместе с Роном? — шепчет Гермиона, засовывая в рот ещё один кусочек шоколада.
Гарри смотрит на неё из своего кресла; его пальцы стиснуты до побелевших суставов, а взгляд слишком пристальный для того, чтобы считать Гарри расслабленным. Гермиона присоединилась к битве на пятнадцать минут, потом всё было кончено, но почти половина из выпущенных ею заклинаний прошла мимо цели из-за дрожи в руках. Она отыскала Гарри во время переклички, он бросился к ней и так крепко обнял, что она не могла дышать, а её ноги скребли по полу. Гермиона обмякла в его объятиях, и ему потребовалось пять минут на то, чтобы перенести их обоих в убежище, уложить подругу на диван, силой накормить шоколадом и так напряжённо на неё уставиться, что она почувствовала неловкость. «Ты напугала меня до смерти, — прошептал Гарри, уткнувшись ей в щёку. — Ты так сильно меня напугала».
Гарри частенько смотрит на неё вот так: будто обдумывает план, как запереть её где-нибудь, пока этот мир не станет лучше. Иногда Гермиону это злит, но порой ей приятна такая забота. Ей приходится быть настолько сильной, что временами, в глазах Гарри или в объятиях Драко, ей хочется находить чувство защищенности. Просто знать, что её прикрывает кое-кто ещё. Правда заключается в том, что ей очень страшно. Если бы команда не проникла в тот дом, кто знает, что бы с ней стало. Точнее, что бы с ней происходило в этот самый момент. Эти мысли такие жуткие, что Гермиона не может заснуть, несмотря на усталость.
— Ещё не...
— Что за терапия? — они оба поднимают головы на звук голоса появившегося в дверях Рона. — Терапия?
— Да, — Гарри прочищает горло, выпрямляется и тянется почесать рукой висок. — Я собирался спросить тебя, не хочешь ли ты присоединиться ко мне...
— Я не собираюсь ни на какую терапию, — с холодным смешком перебивает Рон, словно Гарри сошёл с ума и сама идея вызывает у него отвращение.
— Это помощники. Они связаны магической клятвой и не могут никому рассказать о...
— Только если ты не собираешься навредить себе или ком... Или невинному человеку, конечно, — вклинивается Гермиона, пытаясь отвлечь часть внимания на себя, пусть это и была идея Гарри.
— Ты просто говоришь о том, о чём хочешь.
— Ни за что, — Рон почти что рычит, его лицо белеет, что обычно происходит, когда он злится.
Гермиона не ожидала, что он так сильно взбесится. Особенно, когда узнает, что Гарри посещает одного из этих специалистов. Во всяком случае, она думала, что Рон пожмёт плечами и попробует сходить или же скажет, что не хочет в этом участвовать. Возможно, он ещё не готов встретиться лицом к лицу с тем, что произошло. Она может это понять.
— Дружище, просто посети эту встречу со мной. Тебе даже не надо говорить. Просто посмотри, как это проходит.
— И о чём же ты там разглагольствуешь, Гарри? О чувствах?
Румянец покрывает шею и щёки Гарри, он почти пристыженно опускает глаза, а Рон застывает в ожидании ответа. Гермиона сердито смотрит на него, забыв о необходимости быть мягкой.
— У всех есть свои способы излечения, Рональд. Все что-то чувствуют по поводу того, что произошло, и с этими эмоциями надо что-то делать. Если ты...
— Мне не нужно ничего с ними делать! Мне нечего сказать! Особенно какому-то...
— Тогда не ходи! Это было всего лишь предложение, Рон. Ты знаешь, что всегда можешь поговорить с нами...
— С вами я тоже не желаю разговаривать, — рявкает Рон, перебивая её. В комнате воцаряется тишина, между ними разливается столько оправданной и не имеющей оправдания боли.
Гермиона делает глубокий вдох и задерживает дыхание, чувствуя, как между ними тремя расползаются мелкие трещинки. У неё такое ощущение, будто сражаться ей приходится постоянно. За победу, за себя, за дружбу, за небезразличных ей людей. Она многого боится, но в эту секунду больше всего опасается снова их потерять, едва только обретя. Гермиона вдруг понимает, что именно имел в виду Гарри, когда просил её отправиться с ним к специалисту. Они могли находиться все вместе в одной комнате, но война по-прежнему угрожала отобрать их друг у друга. Они всё ещё сдерживали себя, и между ними существовало столько лакун и разрушений. Гарри старался спасти себя, но он пытался спасти ещё и их.
— Ну, хорошо, — Гарри замолкает, засовывая руки в карманы и утыкаясь взглядом в окно, — если передумаешь, дай мне знать.
День: 1502; время: 3
Гермиона не знает, сколько времени проспала на диване, но просыпается она под ещё одним одеялом, когда за окном по-прежнему темно. Она поднимает голову, смотрит в кресло и едва не подпрыгивает, заметив там Драко вместо Гарри. Неудивительно, что она проснулась, — её инстинкт выживания не мог проигнорировать столь свирепый взгляд.
— Секунда, Грейнджер. Может быть, две. Ровно столько отделяло меня от того, чтобы убить тебя. Ты бы была мертва. Когда Люпин осветил тот угол, я бы нашёл твой труп. И твоим убийцей был бы я. Ты хоть представляешь, как вынесла мне мозг?
— Но я же не специально. Я была несколько занята...
— Мне плевать. Сложно было произнести своё имя? Это же здравый смысл! Мы не могли вид... — он осекается, едва Гермиона начинает плакать, прикрыв ладонью глаза, — может быть, так, не видя её, он ни о чём не догадается. Может быть, так она сможет куда-нибудь исчезнуть. Иногда ей так этого хочется. Просто раствориться в воздухе.
Сегодня её захватили в плен. Припёрли к стенке, пытали, схватили. Сначала растущие трещины в её дружбе, а теперь вот это. Гермиона не в состоянии перестать плакать. Она никогда так много не ревела и сейчас с трудом может себя контролировать. Она быстро утирает слёзы, втягивает в лёгкие воздух и пытается сосредоточиться на ингредиентах для зелья, чтобы успокоиться. Она терпеть не может такие истерики, но так часто срывается перед Малфоем.
Она могла назвать своё имя. Должна была сделать это, но это было последним, что пришло ей в голову. Гермиона может только представить, что бы почувствовала сама, поменяйся они с Малфоем местами. Если бы это она чуть его не убила, или бы даже просто задумалась, что от непоправимого её отделяла всего секунда. Она видит себя на лестнице, вспыхивает свет, а Малфой мёртв, и её палочка нацелена в ту сторону. Это стало бы точкой невозврата. Она не может вообразить, что бы с ней было, но знает: Драко имеет право на злость.
— Я была должна...
— Уйди, — его голос звучит как сталь — так же холодно и жёстко.
Она отводит ладонь от своих удивлённо распахнувшихся глаз, но Драко смотрит не на неё. В проходе в гостиную стоит аврор, и тяжёлый взгляд Драко предназначается ему. Тот замирает на три секунды, открывает рот, закрывает и, развернувшись, исчезает. Драко провожает его глазами, пока аврор не растворяется в темноте коридора, переводит взгляд на пол, потом на Гермиону.
— Это была долгая ночь.
— Да, — хрипит она и откашливается. Ложится обратно на диван, и они с Драко смотрят друг на друга. Малфой же должен понимать, что она вряд ли заснёт, ощущая столь пристальное внимание.
— Где ты спишь?
То ли Драко на секунду улыбнулся, то ли Гермионе привиделось. Он поворачивается к выходу из комнаты, а она прикрывает веки, чтобы заснуть.
— Спальни переполнены. Ты не возражаешь, что придётся ночевать в одной комнате со мной?
Позже она будет размышлять о всех тех ответах, которые бы никогда не озвучила. Только если ты будешь держаться подальше. Только если не будешь раздеваться. Или даже вот такой, полный сарказма: Возражаю, мне уже страшно.
— Нет, конечно, — откликается она.
День: 1502; Время: 4
Её окружила дюжина масок и чёрных капюшонов, рты искривлены насмешками. Гермиона крутится, их лица и голоса вертятся каруселью вокруг неё. Как тогда, когда родители брали Гермиону в парк, — когда всё, что она знала, было чем-то иным. Тогда она, в своём новом летнем платьице, держалась за ручку на спине лошадки, откидывалась назад, и её локоны развевались по ветру. Родители уводили её, а она, подпрыгивая, крепко держала их обоих за руки. Гермиона смеялась столько, что даже становилось больно, а голова кружилась от радости.
Её палочка разломана на четыре части, щепки впиваются в ладонь — так сильно она стискивает их пальцами. Это конец. Её жизни, войны, которая вела её к этому самому моменту, это последнее, что она увидит. Что-то чиркает её по животу, спине, руке. Затем накатывает всепоглощающая боль, разрывающая тело на мельчайшие кусочки, и Гермиона кричит так отчаянно, что чувствует привкус крови на языке. Её спина касается земли, вокруг эхом звучит смех, и кровь водопадом льётся ей на голову, а затем наступает темнота.
Гермиона рвано дышит, задыхаясь; её подняли и прижимают к чему-то твёрдому, тёплому и дрожащему. Сглатывая слюну с металлическим привкусом, она открывает глаза, осознавая темноту и звуки плача. Наверное, это и есть смерть. Гермиона пытается вырваться, но что-то держит её крепко, тогда она закидывает голову, чтобы рассмотреть... Волосы, кажущиеся серыми в темноте, ухо, плечо, изгиб челюсти — это ей знакомо. В голове мечутся мысли, и Гермиона моргает, пялясь во мрак, но видя лишь дрожащий силуэт кресла.
— Д-д-драко... — она замолкает при звуках собственного сбивающегося голоса.
В гостиной зажигается свет, перед глазами вспыхивают белые и голубые звезды, вызывая дискомфорт. Она крепко зажмуривается и решает, что до этого, наверное, спала. Но это не объясняет того, почему её так колотит, а внутри пульсирует сильная боль. Похоже, она прикусила язык — кровь до сих пор чувствуется. Кто-то говорит за её спиной, но Гермиона не может разобрать слов — все звуки доносятся как сквозь слой ваты. Драко пытается отстраниться, и она дёргает рукой, стараясь удержать его, но её ладони зажаты между их телами. Тогда она сгибает пальцы и крепко впивается в него, стиснув футболку и прищемив кожу. Драко обнимает Гермиону ещё сильнее.
— Поттер, есть какие-нибудь... — голос Драко звучит прямо над её ухом, но он всё равно кажется приглушённым. Гарри она вообще не слышит и снова думает: неужели это опять ей снится?
Что-то очень неправильно, и у неё не получается избавиться от страха. Она чувствует себя так, будто её скручивают судороги, но у неё уже были кошмары раньше, и ни один из них не имел таких последствий. А потом Гермиона вспоминает о заклятии Круциатус, которое трижды перенесла за прошлый вечер. У неё никогда не было такой реакции, но она знает, что такое возможно. Что-то, связанное с нервами, мышечной памятью и мозгом. Иногда с приступом можно справиться, а иногда нет. Эпизоды могут длиться от одной секунды до нескольких часов, а если дело совсем плохо, обычно человеку дают снотворное, успокоительное или просто привязывают, чтобы он не мог себе навредить.
— Эй, эй, успокойся. Дыши, Грейнджер. Тебе нужно расслабиться. Глубже, глубже дыши.
Только сейчас, когда он говорит с ней успокаивающим тоном, она обнаруживает, что жжение в горле вызвано не столько плачем, сколько гипервентиляцией. Она пытается сосредоточиться и закрывает глаза. Её тело колотится в его руках, и по силе рывков она понимает, что здорово бы покалечилась, не будь Малфоя рядом. Его ладонь стискивает её затылок. Драко тесно приникает своей щекой к её. Одна его рука прижимается к её лопаткам, вдавливая себе в грудь верхнюю часть её туловища, вторая — обхватывает талию. Её собственные руки зажаты между их телами, а пальцы впиваются в ворот его футболки. Ей требуется пара секунд, чтобы сообразить: та тяжесть, которую она ощущает, — это Драко, сидящий на её ногах, а она сама всё ещё находится на диване.
— Гермиона, дыши, — рявкает он.
Сквозь злость его голоса и чёрные точки перед глазами она понимает, что начала задерживать дыхание. Гермиона втягивает в лёгкие кислород, чуть опять не доведя себя до гипервентиляции, и начинает успокаиваться. Она концентрируется на том, как вздымается его грудь — медленно и ровно, — и старается подстроиться под этот ритм.
Позже, когда приступ отступит и Гермиона прижмётся к Малфою бесформенным комочком, она почувствует такую усталость, словно её тело заковано в плотный слой металла. «Иногда я больше не хочу быть сильной», — признается она шёпотом, и в этот раз Драко промолчит вместо того, чтобы напомнить: она должна держаться.
День: 1504; Время: 9
Когда-нибудь, когда затяжные дожди прекратятся, а облака не будут закрывать всё небо, её, словно вспышкой, осветит солнце. Она зайдёт в комнату, залитую белым и золотым, и на какой-то момент всё ей покажется новым.
День: 1505; Время: 8
— Есть ли что-то, о чём бы вы хотели поговорить сегодня?
Гермиона отводит глаза от приятной улыбки напротив и смотрит на Гарри. Он сел так близко к ней, что она чувствует себя зажатой между его боком и диванным подлокотником. Она не понимает, почему ощущает удушье и почему ей приходится себя успокаивать, но так оно и есть. Гарри не обращает на это внимания, сдувая пряди волос с лица, — кажется, он и сам нервничает.
— К нам присоединится ещё кто-нибудь? — женщина смотрит, как Гермиона потирает место на руке, до сих пор покалывающее от принесённой клятвы молчания. С бесстрастным выражением лица Гермиона опускает ладонь.
— Он отказался, — бормочет Гарри.
— А-а, вас это злит?
— Расстраивает.
— Потому что у него было право выбора, а у вас нет?
Медленно моргая, Гермиона смотрит на женщину, а затем резко поворачивается к Гарри, будто навёрстывая потерянные секунды. Что она имела в виду под этим «а у вас нет»? Гарри сверлит глазами пол, но краем глаза следит за подругой, и его челюсти сжимаются.
— Я подумал, это может помочь. Он через столькое...
— Гарри, — шепчет Гермиона, словно так женщина не сможет её услышать в этой воцарившейся тишине.
— Что?
Он знает, что именно она хочет спросить.
— Могу я секундочку поговорить с тобой с глазу на глаз?
— Уверяю вас: всё, что вы скажете, останется в этой комнате. Закл...
— Но раз вы нас слушаете, это не совсем «с глазу на глаз», — перебивает Грейнджер.
Она замечает, как женщина осматривает её, начиная от сведённых бровей, заканчивая сжатыми губами, и ярится ещё сильнее. Она не хочет этого делать. Не хочет сидеть в этой комнате с какой-то незнакомкой, рассказывающей ей всякую ерунду и выслушивающей её проблемы. Она не хочет, чтобы какой-то случайный человек анализировал её поступки, слова и то, как она их произносит. Гермиона сама умеет читать и искать информацию. И может запросто предоставить этой женщине десятифутовое эссе о своём психологическом состоянии, которое будет верным. Но ей этого не надо, она не хочет этого.
Гермиона пришла на эту дурацкую встречу ради Гарри, потому что решила: наверное, он в этом нуждается. Ведь он так верил в то, что это сработает. А теперь выясняется, что его заставляют ходить сюда. Что же это было? Он хотел, чтобы Гермиона присоединилась, потому что у неё, якобы, есть психологическая травма, как у всех тех, кто выходит из офиса психиатра, обвиняя во всём свою мать? Если Гарри...
— Гермиона, поделитесь своими мыслями.
Она шумно выдыхает и, игнорируя женщину, поворачивается к Гарри.
— Почему ты мне не сказал?
— Не сказал о чём?
— Не прикидывайся, Гарри Поттер. Ты не сказал, что тебе приказали посещать этого... этого помощника.
— Я и не утверждал, что это был мой выбор.
— Почему это так важно для вас, Гермиона? Что он...
— Речь не обо мне, — обрывает её Гермиона. — Вопрос в том, почему он притворялся, что это его выбор. Гарри, ты говорил со мной так... Ты однозначно дал понять, что это твоё решение! Мы же договорились не врать и не скрывать друг от друга...
— Не скрывать? Так это ты не хочешь говорить со мной о том, что произошло, о кошмарах, от которых ты кричишь, о наших друзьях, или о том, что ты делала во время сражений, или...
— Гарри, это...
— ...всё ещё злишься на меня, о том, как тебя бросили, до какой степени ты сердишься на Рона и о том, что произошло с ним, или...
Гермиона вскакивает на ноги, отступая от подлокотника и жёсткого бока друга, Гарри тоже поднимается на ноги.
— Сколько раз я говорила тебе, что справляюсь...
— ...вышла на следующий день, будто не билась в конвульсиях и не плакала на груди у Малфоя...
— ...единственный способ, которым я могу справиться. Я пытаюсь. Пытаюсь с тех самых пор, как эта война впервые...
— ...хочешь говорить об этом. Едва ли! И может быть, я не всегда знаю, что сказать, или не понимаю...
— ...то, с чем я должна справиться самостоятельно. Иногда я хочу поговорить, но обычно нет! Мне надо излечиться, а значит, требуется работать над...
— ...да, не мой. Но это не отменяет того, что ты была нужна мне здесь. Она попросила привести близких мне людей, чтобы...
— Гарри, я пришла сюда не ради себя, а ради тебя! Потому что, как ты сам только что сказал, ты нуждался во мне. Я видела, что произошло, когда ты спросил Рона...
— А какое это имеет значение? Да, я бы не стал этого делать без приказа, и я...
— Именно! А потом ты разозлился на меня, когда я не захотела приходить...
— ...бы не пошёл, но это не отменят того, что это помогает, и думаю, тебе это тоже нужно. Я хочу как-то починить нас. Себя, тебя, Рона...
— ...инично, Гарри! И мы сами можем починить себя без всяких незнакомцев, пытающихся указывать нам на наши ошибки. Мы сами способны на это и...
— ...столько всего, и я знаю, ты тоже. Ты ведёшь себя так, будто я иногда не понимаю, когда...
— ...всё это... Потому что так и есть! Потому что ты бросил меня! Потому что вы с Роном куда-то сбежали, оставив меня одну, — рот Гарри по-прежнему открыт, но из него не вырывается ни звука. Гермиона комкает в кулаке подол своей рубашки. — Ты не знаешь, каково это было. Вы были моими единственными друзьями, моя семья оказалась далеко, и это было самое начало войны. Мне было так страшно, Гарри, потому что я должна была быть с тобой и Роном. Вы отсутствовали несколько лет, и пока всё это происходило, вас здесь не было. Так что да. Ты не понимаешь!
Тишина. Будто в потолке разверзлась чёрная дыра или произошёл взрыв, от которого Гермиона оглохла. Руки Гарри падают и со шлепком, отдающимся эхом, опускаются на ноги. Он не сводит с неё глаз, пронзительных, ярко-зелёных, сияющих в мягком свете комнаты. Гермиона моргает снова и снова, понимая, что глаза друга горят слишком ярко, — из-за готовых пролиться слёз. Чувствуя вину, она с шипением выдыхает сквозь стиснутые зубы.
На Гарри нельзя возлагать ещё одну ответственность. Это совершенно без надобности. Гермиона не должна увеличивать его ношу. Она должна быть другом. Должна быть его лучшим другом, а лучшие друзья понимают и прощают без объяснений и извинений.
— Может быть, нет, — шепчет Гарри, сбиваясь на гласных, кадык на горле дёргается, когда он тяжело сглатывает. — Но я хочу попытаться. Да, они заставили меня. Но я действительно думаю, что это чуть-чуть помогает. Я так много рассказывал о тебе и Роне, и она попросила привести вас. Я отказался, но после всего... Подумал, это может нам помочь. Я был честен.
— Ладно, — Гермиона уже на грани, и если она сделает вдох поглубже... Если она сделает слишком глубокий вдох.
— Я прошу прощения за то, что ушёл. Прости, что назвал им Рона вместо тебя. Прости, что не боролся за тебя. Но они не позволили, а когда они не дали однозначного ответа по поводу битвы, я... Мне надо было знать, что ты в безопасности. Я отправился туда, зная, что Гермиона и Джинни защищены. Это причинило тебе боль, но я бы ничего не поменял. Мне нужно было, чтобы ты была в безопасности. Рон уже всё знал... Я не мог его остановить.
— Это не должно было быть твоим выбором, Гарри.
— Но я его сделал. Ты слишком много сражалась, и всё время в Хогвартсе... Я выбрал абсолютную уверенность, что той ночью ты будешь в безопасности. И я ни секунды об этом не жалею. Гермиона, ты приняла участие в стольких операциях — я видел твою чёртову папку. Ты была свидетелем дюжины битв, подобных этой, только той ночью я убил Волдеморта. Это не было...
— Было, Гарри. Эта война... Я сражаюсь на ней по разным причинам. Я привыкла к твоему уходу. Смирилась, как бы больно ни было. Но та битва, та самая... Мы должны были быть там вместе. Втроём. Так всегда должно было быть. Мы были втроём, ещё когда мир ничего не знал. Ты лишил меня этого. Не позволил мне стоять рядом с тобой и смотреть, как он умирает. Сражаться бок о бок на этой в...
— Ты не была нужна мне рядом, — он захлёбывается дыханием, всем своим видом выражая отчаяние. — Гермиона, мне была нужна твоя безопасность. Это было самое важное, что ты могла для меня сделать. Что же до моего ухода... Я прошу прощения. Мне жаль, что я не знаю, что ещё сказать или как исправить ситуацию.
— Это нормально...
— Это не нормально. Прекрати талдычить это своё «нормально»! — в нём снова закипает гнев, но хотя бы глаза больше не блестят. — Есть столько всего... Я... Я, ты, Рон, это... я хочу всё исправить. Мне нужно всё исправить, Гермиона. Я не знаю как, но позволь мне попытаться.
Гарри, ты всегда стараешься быть героем. Всегда стараешься всех спасти.
— Время, — отвечает Гермиона: она не уверена, что сможет выдавить из себя нечто большее. Потому что не доверяет ни своему дрожащему голосу, ни жгучему комку в глотке.
— Давай просто попробуем, — говорит он, махая рукой в сторону женщины, которую Гермиона всеми силами игнорирует и которая без сомнения впитывает каждую деталь. — Если это не сработает, то у меня есть время. Куча. Вся жизнь.
Она хочет сказать ему, что война ещё не закончилась, но горло и грудь слишком сдавливает. Даже помыслить невозможно, что Гарри ошибается. Поэтому Гермиона медленно кивает, и он робко улыбается ей в ответ.