34
День: 1493; Время: 8
Гермиона удивлённо моргает и опускает руку.
— Рон... Ты разговаривал с Шивером?
— Что?
— Шивер... Аврор, который ночует в этой комнате. Он планирует опера...
— О, нет. Я не знал, чья эта спальня... Думал, она свободна...
Обычно Рон очень собран, если только речь не идёт о двух вещах: девушках и еде. Когда в поле его зрения оказывается девушка с едой — чем бы он там ни занимался раньше, это больше не стоит его внимания. Теперь же, после возвращения, его отвлекает буквально всё. Он внимательно вглядывается в каждую мелочь, будто что-то может выпрыгнуть из-под обоев и напасть на него.
Гермиона понимает, что этого и следовало ожидать. Но тем не менее не может избавиться от мысли, что с ней он мог бы вести себя спокойнее. Факт, что твой лучший друг шарахается от тебя, очень смущает. Гермиона надеется, что её дружбы — да чего угодно в целом мире — будет достаточно, чтобы это прекратить. Она хочет стать тем якорем, за который Рон сможет уцепиться, но не знает, позволит ли он ей это.
— Нет, тут тебе не повезло. Гарри принёс твой сундук в свою. Мне кажется это та, что возле кухни... Можешь сам спросить его за ужином. Шивер там?
— Не повезло, — повторяет он, и его губы изгибаются в слабой улыбке. Гермиона улыбается в ответ, но Рон отворачивается, не заметив этого.
День: 1493; Время: 14
— У него частичная потеря памяти.
— Насколько это серьёзно? — спрашивает Гермиона, устроившись на старом диване и подтянув колени к подбородку. Её большие пальцы ног отлично влезают в дырку в подушке. Она и не помнит, сколько уже раз запихивала их туда, пока мешала Драко смотреть его любимые рекламные ролики.
В какой-то момент звук в телевизоре сломался, и женщина в рекламе бежит по пшеничному полю в тишине. Гарри сидит рядом с Гермионой, его рука прижимается к её ноге, шапка низко натянута на лоб. Очки зажаты в кулаке: он потирает глаза то ли от усталости, то ли от расстройства.
— Точно сказать не могу. Не хочу задавать слишком много вопросов и пугать его, если он многое забыл. Он и так должен принимать успокоительное зелье, чтобы справиться с тревогой. Я знаю, что он не помнит Кладбищенскую битву. Знаю, что помнит операцию, на которой мы были до этого, но не помнит, как испугался упавших на него пауков во время её проведения.
— Блокировать какие-то вещи — нормально. Так разум пытается справиться. Не говоря уж... Ну, мы же не знаем, что с ним случилось, Гарри. Это может быть... как-то связано.
— Да, — тихо откликается он и, наклонившись, упирается локтями в колени. — Думаю, я возьму его с собой к психиатру.
Гермиона от удивления подаётся назад и, повернувшись, смотрит на затылок Гарри.
— Ты ходишь к психиатру?
— Они называют его «помощник». Министерство прислало одного, ещё когда я лежал в больнице. Люпин попросил меня поговорить с тем парнем. Я не хотел, но уступил — они бы не отстали, не убедившись, что я в порядке. Это помогает, немного. Я могу рассказать ему о самых жутких вещах, а он связан магической клятвой и никогда никому об этом не разболтает. Никаких осуждений или...
— Или?
— Я не знаю. Сначала было тяжело, но потом стало даже как-то приятно. Кто-то, кто подсказывает тебе путь, являясь при этом сторонним наблюдателем. Это как... разговаривать с самим собой. Проговаривать. Находить смысл в происходящем или просто... После сеанса я чувствую себя лучше. В голове проясняется. Я начинаю двигаться дальше. Полагаю, в этом и есть смысл.
— О, — Гермиона кивает и делает вид, будто понимает, но в животе бурлит такое месиво из различных эмоций, что накатывает тошнота.
— Всё совсем не так, — шепчет Гарри, поднимая голову. Она протягивает руку и поправляет оправу у него на носу. — Я думал, будет проще поговорить с кем-то, кто был там, кто находится здесь, на войне. Только эти люди смогут по-настоящему понять меня, понять, почему я совершал такие поступки, — ведь они творят то же самое. Но это... Тебе стоит сходить.
— Сходить?
— На один из сеансов. Просто попробовать, вдруг тебе понравится. Знаешь, разговор с тем, кто, как и ты, был там, помогает. Но... Целью является справиться со всем этим, верно? И намного легче, когда тому, с кем ты общаешься, не надо самому ни с чем разбираться. Так проще... Двигаться дальше. Что касается меня, мне не помогает осознание того, что кто-то ещё переживает нечто подобное. Не думаю, что тебе это тоже поможет. Ты будешь слишком стараться помочь другому челов...
— Не ты ли говорил...
— Я не обсуждаю... ну, понимаешь, свои чувства. Я просто рассказываю о том, что произошло. Иногда она чего-то не понимает, но обычно... Всё схватывает верно. Будто... всё универсально. И тогда мне начинает казаться: а вдруг все мы чувствуем одно и то же. Ты. Рон. И что, может быть, я смогу исправить... Это скорее вопрос понимания. Мне нужно разобраться и... я...
— Гарри, я не пытаюсь убедить тебя, что ты не должен туда ходить. Я считаю, это хорошая идея.
— Да? — он улыбается недоверчиво, но очаровательно, и Гермионе приходится улыбнуться в ответ.
— Да, конечно. Я не обиделась. Все... все должны справляться с этим так, как удобно им. Я всё понимаю.
Гарри кивает, закидывая руку ей на плечо и прижимая к своему боку.
— Думаю, я приведу с собой Рона. Расскажу о чём-то, касающемся нас обоих, чтобы он смог проникнуться. Надеюсь, он и сам решит туда ходить. Не хочешь пойти с нами?
— Нет, — быстро откликается она.
Гарри замолкает, словно подбирая слова, и Гермиона не может припомнить, чтобы он так делал раньше. Ей постоянно приходится напоминать себе, как сильно они повзрослели.
— Думаю, тебе стоит попробовать.
— Гарри, ты меня знаешь: я буду анализировать то, как анализируют меня, — она смеётся, Гарри нет. — Я не хочу разговаривать с незнакомыми людьми. Не хочу... просто не хочу. Может быть, после войны.
— После войны? Но почему? Гермиона, эти события уже произошли...
— Я в курсе...
— Они просто продолжат накапливаться. Чего ты хоч...
— Я справляюсь с этим так, как могу. Может, разговоры подходят тебе, но не мне. Не сто...
— Сейчас ты пытаешься это игнорировать. Как и в прош...
— Я не могу игнорировать э...
— Именно. Гермиона, иногда нам нужно больше помощи, чем мы сами можем себе оказать. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Я тот, кто нуждался в вас с Роном в течение всей учёбы в Хогвартсе и...
— Мы хотели помочь.
— Ну, а вот эти люди хотят помочь нам. Словно это их вкла...
— Мне не нужна их помощь, Гарри! Я же тебе говорила: люди справляются по-разному! Я принимаю твой способ, почему ты не...
— Но ты не справляешься! Это большая...
— Я пытаюсь! Чего ты от меня хочешь? Чтобы я заползла в кровать и заснула в слезах? Мучилась от бессонницы? Терзалась тем, что я жива, а они нет, изводилась чувством вины перед семьями тех, кого я... я... я... Так это всё и происходит, Гарри! Я всё это делала, рыдала так, что думала: моя голова лопнет! И какая разница, что какой-то чужой человек будет наблюдать за мной в эту минуту, — это не помогает! Ничего не помогает!
Паника. Отчаянная, стремительно накатывающая тоска, от которой начинает бешено стучать сердце, обжигает глаза, перехватывает горло и сдавливает грудь. Тот самый случай, когда приходится кричать, чтобы не разрыдаться, и всё же слёзы так и норовят хлынуть потоком — и тогда ты превратишься в хаос из солёных капель и сдавленных звуков. Эмоции накрывают с головой, и Гермиона не знает, куда деть руки — сжимает одну ладонь в кулак и вдавливает себе в грудь, стараясь ослабить боль.
— Ты не знаешь! Как ты можешь знать, если даже не пыталась? — Гарри смотрит на неё с мольбой, и она ненавидит этот взгляд.
— Потому что пыталась! Единственное, что я могу сделать, это помочь выиграть эту войну и попытаться прожить свою жизнь и стать счастливой. Стать счастливой вместо них, потому что у них это уже не получится. Гарри, либо так, либо я сойду с ума и спрячусь в какой-нибудь дыре, это всё, что я могу! Ситуация никогда не исправится от того, что кто-то будет убеждать меня, что всё в порядке.
— Гермиона.
— Мне просто надо смириться. Принять, что они ушли и что я делала... плохие вещи, Гарри. Очень плохие вещи. Каждое утро я просыпаюсь и забываюсь на пару секунд. Думаю о Невилле, который вместе со мной смеётся над угрюмостью Драко. Или о Джастине, который морщится при виде стряпни Лаванды. Думаю о Фреде, который подмешал краску в мой шампунь. О Симусе, который отпускает шуточки по поводу сосисок или...
— Знаю.
— Нет, — это больше похоже на всхлип. — Нет, не знаешь, иначе ты бы не пытался заставить меня пойти с тобой. Каждый день я скучаю по ним. Каждый день мне больно. Но это моё, Гарри, и я должна с этим справиться самостоятельно.
— Ладно, хорошо, ладно, — он зарывается пальцами в волосы, а её руки трясутся. — Гермиона, я просто беспокоюсь.
Гарри обхватывает её за плечи, и она неловко падает на него. Обнимает его в ответ и, уткнувшись ему в плечо, вытирает мокрые щёки. Он резко выдыхает, и Гермиона знает: он пытается сдуть кудри с её лица.
— Я до сих пор боюсь, — шепчет он в копну её волос. — Этот страх никогда не был в полной мере вызван противостоянием с Волдемортом. Что-то в этом роде, да. Но по большей части я боялся потерять тебя, Рона и людей, которых люблю. Люпин, все Уизли, ты — это всё, что у меня есть, Гермиона. Я... не всегда делаю... Я бы отдал всё, рискнул всем ради семьи, что у меня осталась. Ты нужна мне.
Гермиона хлюпает носом и вздыхает, пытаясь проглотить жгучий комок в горле, чтобы снова не расплакаться. Гарри Поттер до сих пор нуждается в ней. Ему нужна не её смерть ради него, не решение очередной головоломки, не изнурительное исследование. Он нуждается именно в ней — вот так просто.
Гарри отстраняется от неё, после стольких лет по-прежнему чувствуя неловкость после объятий. Он всегда терялся, словно не мог понять принцип действий. Она их любит. Она любит его.
— Гарри Поттер, ты пытаешься сыграть на жалости?
— Нет, — он смеётся, хватаясь за возможность сменить тему. — Когда это ты начала искать всюду скрытый смысл?
— Не везде. Не всегда.
— Он на тебя влияет, — замечает Гарри, и они оба знают, кого он имеет в виду. — Как долго это?..
— Какое-то время.
— О, — Гарри выдёргивает из джинсов торчащую нитку и упирается взглядом в своё колено. — Он хорошо к тебе относится?
В горле пузырится странный смех — смесь истерики, паники и неверия. Интересно, она когда-нибудь сможет привыкнуть к таким разговорам с Гарри? Как много времени потребовалось Гермионе, чтобы объединить в своей голове эти два насильно разделённых мира? Ведь они должны были слиться — она бы не смогла отказаться ни от одного из них.
— Да, я тебе это говорила.
Гарри кивает и откашливается, откидываясь на спинку дивана.
— Знаешь, я решил, что он может проклясть меня после Италии. Он орал на меня как минимум минут десять, и я никак не мог понять: что он так бесится из-за этой операции. А затем подумал, что может быть...
Гарри поворачивается к ней — всё её внимание уже сосредоточено на нём. Все её чувства, каждая частичка сконцентрирована на одном лишь Гарри. Гермиона слышит его размеренное дыхание, першение в горле во время разговора, подёргивание пальца на обивке дивана. Ей кажется, что в эту секунду она сможет разобрать любой звук даже в другой части дома — так напряжённо она вслушивается.
Это немного смешно и нелепо, но Гермиона уже уяснила: ответы можно получить разными способами, самые важные из них всплывают или совершенно внезапно, или добываются мучительно медленно и болезненно. Последнее — про Драко: получение от него информации сродни мазохизму, это неимоверно трудная задача. Она пока так и не разобралась в нём. В той стороне его личности, которая могла понятно сообщить о том, что — иногда она все же это признавала — ей хотелось знать. Так может быть, Гермиона сама сумеет сделать выводы. И, возможно, перестанет так сильно их бояться.
— Что случилось? — спрашивает она, когда тишина начинает давить на неё.
Гарри смотрит на подругу с любопытством:
— Он тебе не рассказал?
Ну, конечно же, нет.
— Напомни мне, — в её голосе сквозит настойчивость.
— В Мунго, — Гарри пожимает плечами, будто этой информации достаточно. — Он завёлся. Я завёлся. Я сначала решил, что это из-за Джастина. Я... как-то забыл о вас двоих. А потом он спросил меня, что бы я делал, если бы тебя убили. Насколько же выше твоей я ценю жизнь Рона, раз мне так наплевать. Я спросил: это что же, он не доверяет мне твою жизнь? И так переживает по этому поводу. Он ответил, что не доверил бы мне и жизнь личинки, так что... Вот и всё, — голос Гарри звучит горько, он сердито смотрит на немой экран.
Гермиона замирает, обдумывая то, что она могла бы сказать и из-за чего они ещё не спорили. Из-за чего они могут никогда не прийти к компромиссу.
— Я знаю, что ты переживаешь за меня.
— Ну конечно. Это всё, что он упомянул о тебе, — в основном просто бесновался. Но когда потом я об этом задумался... И знаешь, мы же вытащили палочки. В какой-то момент я решил, что мне придётся защищаться, и... потом я задался вопросом: а как бы к этому отнеслась ты.
Гермиона проницательно в него вглядывается.
— Гарри, только, чтобы защищаться?
— По большей части.
Она фыркает и качает головой, глядя, как на экране женщина улыбается бутылке с водой.
— Думаю, я была бы расстроена из-за вас обоих.
Он смотрит на неё пару секунд, потом медленно кивает, и в гостиной воцаряется тишина.
День: 1494; Время: 18
Гермиона чувствует, как её сердце стучит в такт шагам — бьётся о ребра, а ток крови ощущается в каждой частичке тела. Даже в глазах, перед которыми всё трясётся, — Гермиона только что врезалась в двери. Не повернись ручка, и от удара она бы рухнула на землю. В мозгу скачет такое множество мыслей, что она чуть не выпускает вспышку, дающую понять, что снаружи всё чисто. Это стало бы огромной ошибкой — ведь так она бы выдала их появление Пожирателям Смерти. Которое пока остаётся тайной, если судить по отсутствию цветных всполохов за окнами, криков и звуков взрывов.
Пламя свечей танцует на стенах, окрашивая комнату в оранжевый цвет, повсюду движутся тени, похожие на фигуры людей и монстров. Она слышала, что резиденция Ноттов — зловещее место, но ей казалось, что имеется в виду причина, по которой по-прежнему пугает Малфой-мэнор — воспоминания в стенах. Этот каменный особняк темнее, повсюду висят отвратительные портреты. Воздух затхлый и тяжёлый, порывы ветра колышут красные занавеси на фоне пыльной мебели. Домовые эльфы были здесь несколько лет назад, но появились слухи, что за последний месяц новые Пожиратели Смерти облюбовали это место. По крайне мере, это доказывают горящие свечи.
Мрачность комнаты заставляет Гермиону замедлиться, но совсем чуть-чуть — она помнит о существующей опасности. Звук её шагов гулко отдаётся в коридоре, и она переходит на бег, но чья-то рука вцепляется в её футболку. Вытаращив глаза и затаив дыхание, Гермиона рвётся вперёд.
Её хватает вторая рука и тащит назад. Она проглатывает зарождающийся крик и поворачивается, в одном кулаке сжимая палочку, а другим нанося удар по голове нападающего. Она слышит какое-то бряцанье на полу, одновременно дёргаясь и поворачиваясь, теряет равновесие, со всей силы втыкает во что-то палочку и только тогда замечает лицо.
— Га... — начинает Гермиона, но его ладонь, больно ударяясь о её зубы, тут же зажимает ей рот. Его пальцы такие же мокрые, как и её щёки, — июльская ночь душная и влажная.
Встрепенувшись, Гермиона убирает палочку, а Гарри рвано выдыхает и дико оглядывается по сторонам. Он отталкивает её от себя и, наклонившись, поднимает с пола свои очки. Из комнаты выходит сердито хмурящийся Люпин.
— Я не могу найти Рона, — шепчет она как можно тише, её руки всё ещё трясутся от паники. — Он был позади, но потом пропал.
— Надо идти на второй этаж, этот чист. Что с территорией? — шипит Люпин.
— Где ты видела его в последний раз? — в свете свечей видно, как побледнел Гарри.
— Мы найдём его потом, операция в разгаре. Нам надо прикрыть группу на вто...
— Снаружи. Он был за моей спиной, а теперь пропал, — повторяет Гермиона, её разум сконцентрирован только лишь на одном, а шок и страх вытесняют собой всё остальное.
— Ты проверила...
— Даже не думай об этом... — начинает Люпин, но, осекаясь, бросается вперёд, чтобы схватить Гарри за руку.
Тот успевает ускользнуть и бежит в коридор, Гермиона следует за ним. Она слышит шаги Люпина за спиной — в этом нет никакого смысла, она уже обыскала всю приусадебную территорию. Она трижды всё обошла, прежде чем направилась к дому и... вот же он.
— Рон? — шепчет Гермиона.
Постукивая палочкой по бедру, Рон, взволнованный, стоит у ведущей к двери лестнице, его глаза широко распахнуты. Гермиона лопатками чувствует исходящий от Люпина гнев, но её облегчение слишком велико, чтобы из-за чего-то переживать. Она уже решила, что снова потеряла друга, на этот раз прямо у себя под носом.
— Не можешь найти дорогу, дружище? — медленно спрашивает Гарри.
— Да, есть такое.
День: 1496; Время: 10
Прислонившись к телефонной будке, которая перенесёт их в Министерство, Лаванда глубоко затягивается сигаретой. Её вторая рука, фальшивая, негнущаяся, неплотно прижата к боку. У Лаванды перерыв в работе, которую она сама называет грёбаной сидячей работой в Почти Придурочном отделе. Она пришла в ПиП через три дня после выписки из Мунго — Гермиона была удивлена, что подруга не подала рапорт об увольнении и не оставила войну позади.
Какой-то мужчина окидывает их недовольным взглядом и заходит в будку, морщась и утыкаясь носом в своё плечо. Лаванда не обращает на него никакого внимания — она впадает в подобие ступора всякий раз, когда не видится с Гарольдом в течение недели. Иногда именно это напоминает Гермионе о том, как сильно Лаванда его любит. Даже, можно сказать, нуждается в нём.
Гермиона ковыряет ботинками асфальт, глядя на солнечный блик на чёрной коже. Днём раньше, окинув подругу хмурым взглядом, Гарри направил на них палочку, и, несмотря на все протесты, секундой позже обувь уже была чиста. Сначала Гермионе показалось, будто она что-то потеряла, а потом почувствовала себя из-за этого полной дурой. Она предпочитает собственный способ ведения дел, пусть это и не имеет смысла для всех остальных. Раньше её ботинки никого не беспокоили настолько, чтобы их вычистить. Даже Драко, а ведь Гермиона оставила красный грязный след на его брюках.
Она засовывает руки в карманы и перекатывается на каблуках. Иногда постоянно не думать о нём очень тяжело. Особенно сегодня: прошло около недели с их последней встречи, да и всё вокруг кажется выцветшим из-за нависших облаков... Чёрный, серый, белый и голубой. Малфой бы хорошо смотрелся где-то сзади, недалеко от неё. Может быть, его волосы подхватил бы ветер, и он бы...
— Я действительно хочу исчезнуть, — Лаванда заговаривает впервые с тех пор, как попросила Гермиону составить ей компанию во время перерыва. — Но не могу — я всё ещё жду.
Гермиона отворачивается от освежающего порыва ветра и не уточняет, чего именно ждёт Лаванда. Ей кажется, она и так это знает. Лаванда улыбается себе под нос, своим мыслям и стряхивает пепел с сигареты.
— Я хочу подняться на вершину горы, — Лаванда кивает, поднимает руку в воздух и смотрит, как кольца дыма танцуют вокруг пальцев. — Может быть, в Азии. Хочу увидеть горы, чистую воду и свежий воздух. Я не собираюсь больше носить одежду и планирую зарыть где-нибудь свою палочку до тех пор, пока она мне не понадобится снова, потому что даже смотреть на неё не хочу. Хочу растолстеть...
Гермиона смеется:
— Я планирую попросить маму приготовить для меня столько вредных сладостей, что через неделю она запихает меня в своё рабочее кресло.
— Именно! — Гермиона почти не сомневается: Лаванда понятия не имеет, что она подразумевает кресло зубного врача, да и вообще вряд ли представляет, что это такое. — Я хочу выйти замуж и научиться готовить. Хочу научиться обходиться только одной дурацкой рукой и никуда не торопиться. Хочу спать там, где пожелаю, и ни о чём не беспокоиться. Хочу забыть этот мир, обе его части. Я не знаю, вернусь ли обратно.
Гермиона усмехается и при звуке грома обхватывает себя руками за плечи — в любой момент может пойти дождь.
— Это звучит здорово, Лав.
— Ты будешь злиться на меня за это? — сейчас Лаванда говорит совершенно серьёзно, её сигарета догорела до самого фильтра, грозя обжечь пальцы, но она не обращает на это никакого внимания. — Ты будешь злиться на меня, если я никогда не вернусь, чтобы посмотреть, во что тут всё превратилось?
Этот вопрос вызывает у Гермионы кое-какие воспоминания. Об одном наполненном страхом эпизоде, в абсолютной темноте.
— Это кое от чего зависит, — шепчет Гермиона — ей горько, она знает другие способы излечения.
— От чего? — Лаванда улыбается, отбрасывает окурок и затаскивает Гермиону за собой в будку.
— Полагаю, от того, смогу ли я тебя навещать.
Они обе ухмыляются друг другу и даже смеются. Лаванда с улыбкой отворачивает голову, но Гермиона замечает, как в лучах исчезающего солнца влажно блестят её ресницы.
День: 1497; Время: 11
— Гермиона, ты хочешь у него это отнять? Собираешься пойти наверх и сказать, что он не может участвовать и ему придётся сидеть здесь наедине со своими мыслями? Вспоминать всё то, что они забрали у него и что с ним сделали, а он ничем не сможет им отплатить? Он растерян! Да мы все такие!
Гарри зол на неё, его глаза опасно поблёскивают. Гермиона рассказывала ему о новой деятельности Лаванды и заметила, что и Рон мог бы работать там же. За прошедшие дни он её напугал, и последнее, чего бы ей хотелось, это чтобы с Роном что-то случилось, в то время как она сама знает: полноценно сражаться её друг не в состоянии. За последние десять минут обычное расположение духа Гарри сменилось упрямством, а потом обернулось злостью.
Вышедшая из ванны женщина окидывает Гермиону взглядом, будто та сошла с ума. Но это же Гарри, её Гарри, и ей плевать, что люди считают его сильнейшим волшебником из ныне живущих. Что ей не безразлично, так это то, что Гарри её не слушает.
— Он не подходит для... — начинает она.
— Судя по доходившим до меня слухам, ты тоже была не в лучшей форме, но тебя никто не остановил. Никто не лишил тебя этого. И ты не смей, Гермиона.
— Я не могу его потерять! — кричит она, вскидывая руки.
— Да, и я тоже! Не пытайся представить всё так, будто мне плевать, потому что это чушь, Гермиона! Полная хрень! Не смей говорить, что мне нет до него дела, это мой лучший друг и...
— Я этого и не говорю!
— Ему это нужно! У тебя нет никакого права отбирать это у него. Я буду за ним присматривать, буду рядом, но никогда не лишу его этого. И тебе не позволю!
День: 1497; Время: 13
Несмотря на свой до сих пор тлеющий гнев, смятение, нерешительность и множество мыслей, Гермиона всё же улыбается ему при встрече. В ответ на приветствие Малфой вскидывает бровь, вытягивает ноги, но она замечает, как дёргаются его губы, когда он переводит взгляд обратно на немой экран.
— Ты была права.
Ей требуется пара секунд на то, чтобы понять, о чём он говорит. Наверное, он знал, что она затронет эту тему, и хотел поскорее покончить с этим.
— Ты слышал?
Его бровь ползёт ещё выше, а глаз чуть прищуривается, как и всегда, когда он настроен скептически.
— Может, тебе стоит общаться со мной на языке жестов, раз ты считаешь, что я настолько глух.
Бормоча «Заткнись», Гермиона поднимает глаза и впивается взглядом в потолок, будто так можно понять, слышал ли Рон их ссору. Если слышал, то сейчас они с Гарри наверняка обсуждают её чрезмерную опеку и желание командовать, а может, что-то ещё, о чём она предпочитает не знать.
— Уизли не подходит для операций, но ничто не помешает ему в них участвовать.
— Его надо отстранить, — Гермиона плюхается на диван рядом с Драко, задевая его плечом. Малфой фыркает, но не отстраняется.
— М-м.
— Ты бы отстранил его, если бы мог? — спрашивает она, и Драко молчит. — Честно?
Он смотрит на неё с раздражением: ведь он редко обманывал её, разве что предпочитал отделываться молчанием.
— Грейнджер, это война. Ты можешь утверждать, что все мы уже больны на голову. Или что никто из нас вообще не должен принимать участие в битвах.
— Да, но Рон...
— Знаю, — он почёсывает подбородок, она ощущает движение его руки и прижимается чуть ближе. Старается проникнуться его присутствием, чтобы избавиться от всех мыслей, продолжая чувствовать лишь его и такие знакомые ей эмоции.
— Ты, Поттер, его семья — вы всё ещё сражаетесь. Выдерните его с операций, и ему нечего будет делать...
— П...
— Сидеть и целыми днями планировать миссии? Неплохо. Лишить его полевых заданий и посадить с братом — тем близнецом? Ты оставишь его наедине с собственными мыслями. Что бы там с ним ни произошло... Он не выберется, пока сам не найдёт выход. Нравится тебе это или нет.
— Значит, ты не считаешь, что я права, — судя по промелькнувшему на его лице веселью, в её голосе слишком чувствуется раздражение.
— Я сказал: ты права, что он не справляется с нагрузками. Довольствуйся тем, что имеешь.
Гермиона фыркает и смотрит, как Малфой, прищурившись, наблюдает за лодочной погоней, разворачивающейся на экране.
— Значит, ты в принципе согласен с Гарри.
Его губы изгибаются, и он переводит глаза на Гермиону — сосредоточенность сменяется недовольством.
— Ты не успокоишься, пока всех не заразишь своим поганым настроением, или ты достаёшь только меня?
— О, будто...
— Закройся в своей спальне в одиночестве на неделю. Всего лишь на неделю. Продолжать двигаться проще, когда движешься к какой-то цели. Следующая операция, следующая неделя, конец войны. Здесь каждый день — уже грёбаная цель.
— Я это знаю.
— Надеюсь на это. Так вот лиши себя этого — ты прекратишь двигаться по своей собственной воле, и у тебя остаётся только война и то, что ты сделала. Лишь то, что она дала тебе, — а ты не можешь шагать дальше. У Уизли не было времени оставить позади хоть что-то. Справиться со всем этим. Сейчас ты заставляешь его остановиться... Тебе стоило бросить его в Италии.
Она замирает, впиваясь пальцами в колени.
— Но это его жизнь. Мы остановим его сейчас, но сможем помочь ему позже. У нас будет шанс помочь ему потом, потому что он выживет.
Малфой долго всматривается в неё, и она видит, как его глаза мечутся по её лицу в попытке что-то разглядеть.
— Иногда дороги назад нет.
— А как же конец войны? Если исходить из твоих слов, мы что, после окончания войны просто окажемся в заднице? — Драко переводит взгляд с экрана на Гермиону, и она качает головой. — Я не верю в это. А если ты веришь, тогда ты сдался, и это настоящая глупость, Драко.
— Я...
— В чём смысл войны, если не в том, что она закончится и наступит мир? Я знаю, все мы сражаемся за другое, за других людей, но... но, может быть, кое-кто из нас сражается и за самих себя тоже? Как думаешь? За счастье. Потому что если не бороться... Мы можем дожить до конца войны, но не пережить её, верно? Она заберёт всё... — Малфой внимательно на неё смотрит, а она не может разобрать эмоции на его лице. — Честно говоря, я думала, ты слишком эгоистичен для такого.
Драко вскидывает бровь и предупреждающе смотрит на неё:
— Не уверен, что принимаю подобный выбор слов, но если хочешь, я могу показать тебе степень моего эгоизма.
Гермиона не представляет, чем именно он ей угрожает, поэтому, фыркнув, предпочитает проигнорировать это заявление.
— Вот что я имела в виду. Нас самих.
Гермиона слышит, как Малфой дважды делает глубокий вдох.
— Знаю.
День: 1498; Время: 12
В убежищах нет кондиционеров, не предусмотрено никаких способов охлаждения помещения, кроме открытого окна и надежды на прохладный ветерок. В доме душно, и жар между их телами только усугубляет ситуацию. Лёжа на мокрых от пота простынях, они оба хватают ртом тяжёлый влажный воздух.
Будь у Гермионы возможность сосредоточиться на чём-то, кроме ласки Малфоя, она бы могла обеспокоиться своей внешностью. Её кожа — горячая и покрасневшая от прилившей крови, местами высветлена падающими из-за малфоевской спины солнечными лучами. Но Драко точно такой же мокрый, разгорячённый и взлохмаченный — она с трудом может ухватить его плечо потными ладонями.
Он облизывает основание её горла и, когда она стискивает в кулаке его волосы, мычит и выскальзывает из неё. Гермиона неловко усмехается и перегибается через его бедро, но ощущение разорванности пропадает, едва он, улыбаясь, тянется к её челюсти.
Она упирается коленями в матрас, чтобы выпрямиться, но Малфой обнимает её и, толкнув, прижимает обратно к кровати. Драко ёрзает, встречается с ней глазами, и от этого взгляда и жара воздуха она едва может дышать. Его волосы облепили макушку, лоб и виски, Гермиона следит глазами за каплей пота, стекающей по спинке его носа, пока Малфой наклоняется к ней с поцелуем. Он на секунду прижимается губами к её рту и тут же усмехается.
— Я только что скосила глаза, да? — она бы покраснела, если бы только могла.
Малфой с улыбкой отодвигается, но Гермионе это не по нраву, и она притягивает его обратно. Во время поцелуя он пытается ухватить её подбородок пальцами, но, скользнув языком по её губе, подаётся назад.
— Душ, — выдыхает он, и Гермиона даже не успевает открыть рот, как его потная рука сдёргивает её с кровати и толкает по направлению к двери.
День: 1499; Время: 7
Она не так уж часто встречала иностранных солдат. В те редкие эпизоды они были частью большого сражения либо же присоединялись к битве, идущей на территории их страны. В начале войны существовало несколько малочисленных иноземных групп, но они действовали самостоятельно и участвовали в небольших схватках. Гермиона не очень понимает, как они функционируют и остался ли вообще хоть кто-то из них в Англии. После завершения работы они всегда уходили в свои собственные убежища или возвращались в свои страны, так что были лишь незнакомцами среди чада и мрака.
Гермиона узнавала их по форме, которую специально выучила, чтобы избежать инцидентов, наподобие того, что имел место в Суррее. В клубах дыма появилась группа людей в форме. Большинство бойцов решило, что они союзники из другой страны, и это заблуждение обернулось «огнём по своим». Потребовалось две минуты и две смерти, чтобы осознать, что новоприбывшие были местными, поддерживающими Волдеморта.
Гермиона чувствует, как страх расползается по коже и опускается в желудок, за секунду до того, как женщина перестаёт орать на неё на каком-то непонятном языке. Она знает, что это значит, её глаза машинально поднимаются к небу. Тишина, накрывшая городок, трескается, и отовсюду снова начинают сыпаться проклятия и заклинания.
Гермиона прижимается к углу здания, её ладони обхватывают кирпич, изо рта вырывается пар — температура воздуха упала. Она оглядывается в поисках Пожирателей Смерти и вскидывает палочку, ожидая, пока дементоры появятся в поле зрения и в зоне досягаемости. Она думает о прекрасных и счастливых эпизодах.
Пробежка с родителями под брызгами поливальных машин; высшие оценки в Хогвартсе; её руки, обнимающие Гарри и Рона. Она вспоминает, как, грязная и насквозь мокрая, смеялась на полу вместе с Драко. Думает о проведённых в Норе летних месяцах — Уизли постоянно подшучивали друг над другом. Её семья, блики рождественских огоньков на коже. Дыхание Гермионы убыстряется, волны тоски грозят смыть её радость прочь.
Не обращая внимания на жуткий холод, она концентрируется сильнее. Хмурящийся Драко, перепачканный в апельсиновом соке, она и Невилл вцепились друг в друга, чтобы не упасть от смеха. Гриффиндорская гостиная: Гарри и Рон играют в шахматы, Лаванда танцует с поднятыми руками, к ней присоединяется смеющийся Невилл, Симус проказливо улыбается, Патил хихикает в углу... всё, что происходило тогда, когда война ещё не была настоящей войной. Крики толпы, когда Гарри настигает снитч, Крам, кружащий её снова и снова, ловля светящихся жучков в реке. Драко, криво ухмыляющийся и целующий её, его горячие руки на её холодных щеках.
Команда за её спиной сыпет проклятиями в течение трёх секунд, прежде чем дементоры появляются в зоне видимости. Гермиона выпускает своего Патронуса, как уже десятки раз за время этой войны. Дементоры визжат, отшатываясь от её тоски, не способные справиться с силой её воспоминаний.
День: 1499; Время: 15
Ладони Драко совсем ледяные по сравнению с жаром его рта, и она пытается вернуть его коже тепло. Гермиона не знает, как долго он простоял снаружи в одних боксерах и ботинках, сжимая палочку и впившись глазами в горизонт. Как только задняя дверь щёлкнула за её спиной, Малфой повернулся, держа палочку наготове, всем своим видом выражая угрозу. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы, проморгавшись, узнать Гермиону.
«Я думал, это были оборотни», — пробормотал он, оглядываясь назад на линию горизонта. Со странным выражением на лице он повернулся к Гермионе, будто бы желая, чтобы она увидела то, чего не может разглядеть. Она поцеловала его и не знает, трясётся ли Драко от холода или по какой-то иной причине.
День: 1499; Время: 21
Кажется, у Пожирателей Смерти существует какая-то договорённость об убийствах. Уже дважды фениксовцы были близки к тому, чтобы захватить двух высокопоставленных командиров, знающих планы и дислокацию, и дважды Пожиратели убивали их прежде, чем до них добирались члены Ордена. Очевидно, что враг что-то планирует и совершенно не собирается отступать или прятаться. Неистовое беспокойство охватывает убежища и Министерство, страх и надежда смешиваются причудливым образом, как перед Кладбищенской битвой. Но сейчас надежда молчаливая — мощная, но запрятанная глубоко. Никто не озвучивает чаяний, что грядёт конец.