33
День: 1474; Время: 14
— Гермиона?
— Хм?
— Я, э-э... Мне надо поговорить с тобой о Роне. И... о Малфое.
Уставившись в книгу перед собой, Гермиона моргает четыре раза подряд, текст расплывается, и она поднимает глаза на Гарри.
— А что с ними?
— Ну, просто... Рон многое вынес, и нам нужно постараться не перегрузить его. Я не знаю, что происходит у вас с Малфоем или... что это вообще такое, да и не важно. Если это то, что тебе нужно или... чего ты хочешь... — Гарри тяжело вздыхает и запускает пятерню себе в волосы.
— Ты просишь меня скрыть это от Рона, — разглаживая страницы, Гермиона смотрит прямо на Гарри.
— Да. В смысле, не говори ему. Постарайся... сохранить это пока в секрете. До него могут дойти сплетни или ещё что-то, но ему потребуется время. Мы с ним работали, но Рон не особо верил в то, что говорили о Малфое. В отличие от меня, вернувшись, он с ним не сотрудничал и не мог удостовериться в правдивости слухов. Ребята, я знаю, что вы не такие, какими были... Рон с Лавандой, и вы с Роном больше не чувствуете по отношению друг к другу ничего такого, но...
— Я поняла.
— Не похоже на это, — потому что Гермиона думает о Драко, хрупкости, стыде и о данных самой себе обещаниях. — Не думаю, что он сможет принять эту новость прямо сейчас. Он столько пережил, а ты и Малфой... Это не стоит восстановления Рона. Как бы там...
— Гарри, я сама буду решать, что чего стоит, — отрезает Гермиона, Гарри смотрит на неё сначала удивлённо, а потом сердито. — Восстановление здоровья Рона, физического и духовного, очень важно для меня. И конечно же, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этому способствовать. Я не буду рассказывать о Драко и не собираюсь... ничего устраивать на глазах у Рона. Но я не намерена прекращать... общение с Драко потому, что...
— Об этом я тебя и не просил.
— Хорошо. И если Рон каким-то образом об этом узнает, значит, так тому и быть. А едва ему станет лучше... Будь что будет. Я не рассчитываю, что вы меня поймёте или согласитесь с моим решением. Но вам придётся смириться.
— Я уже смирился. И ты это знаешь. Не уверен, что... одобряю, — Гермиона открывает рот, но не издает ни звука — Гарри качает головой, пожимает плечами и без обиняков выпаливает: — Он по-прежнему засранец. И я не понимаю! Да, я знаю, что он отказался от прежних убеждений и теперь сражается на нашей стороне, но он всё тот же гадёныш, каким был в Хогвартсе. Да, мы с Роном отсутствовали... пару лет, но... Малфой? Из всех ребят на свете ты выбрала своим парнем именно его!
Гермиона не считает нужным уточнять, что он не совсем её парень. Это только бы всё усложнило.
День: 1475; Время: 10
Она отстраняется, и Рон улыбается ей странной улыбкой, хотя, может быть, всё дело в слезах, намочивших его плечо. Гермиона обхватывает щёки друга ладонями: она знает, что улыбается в ответ с трудом, но ничего не может с собой поделать. Она проводит пальцем по толстому шраму на его лице: он начинается у линии роста волос и тянется вниз до самой челюсти. Неужели этот тот самый, что оставил Люциус, — тот, о котором ей рассказал Гарри?
— Я скучала по тебе.
— Я тоже по тебе скучал, — голос Рона звучит натянуто, он находит взглядом Гарри и Молли, замерших в другом конце комнаты, и только потом встречается глазами с Гермионой. Он смотрит на неё так, словно не расслышал её слова, а потом наклоняется и целует в губы.
Прикосновение совсем невинное, но всё его тело напрягается. Рон отодвигается, и Гермиона, моргая, таращится на больничную простынь, а затем кладёт ладонь на его плечо и пожимает, выражая поддержку. Она и раньше целовала Рона и даже Гарри. Но обычно это получалось из-за того, что кто-то один дёргался, а второй промахивался мимо щеки — случайности, не казавшиеся чем-то совсем уж неловким между такими близкими друзьями.
А вот это было несколько странно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я немного... — он отводит руку и потирает лоб костяшкой большого пальца. — Я немного потерян.
— Это нормально, — торопливо уверяет Гермиона. Она чувствует образовавшуюся между ними трещину. Глубокий провал, который невозможно перепрыгнуть, и, кажется, будто на другую сторону — туда, к Рону — перебраться не удастся. Она не может спросить и рассказать о стольких вещах, потому что боится получить ответы и боится, что друг может сломаться.
У неё ощущение, словно она играет с чем-то очень хрупким — и даже простое прикосновение руки может причинить ущерб. Она не представляет, через что Рону пришлось пройти за время своего отсутствия, и пусть сейчас её переполняет счастье от его возвращения, она в ужасе от того, с чем именно он вернулся. Она так жаждет спасти Рона, но совсем не уверена в собственных силах, не знает, как лучше это сделать, да и позволит ли он сам. Она тоже потеряна.
— Всё это время о тебе заботилась целительница Соррес. Сомневаюсь, что эта женщина вообще спала. Дружище, когда ты будешь готов... Она хочет задать тебе пару вопросов, — Гарри тоже старается быть деликатным, но его путь — честность и игнорирование щекотливых моментов.
— Какого рода вопросы? — Рон сидит на кровати с измождённым видом.
Гермиона устраивается с ним рядом и тянется к его руке: она не может перестать трогать его. Ей нужно снова и снова убеждаться, что Рон двигается, — ведь он жив, и если вдруг что-то случится и он распадётся на части, она соберёт их все. Скрепит заново и, если придётся, наполнит пустоты собой.
— Тебе пока не надо об этом беспокоиться. Когда ты будешь чувствовать себя в состоянии ответить на любой вопрос, только тогда я подпущу их к тебе, — Гермиона с лёгкостью принимает слова Молли на веру.
Та бросается к сыну и обнимает Рона так, будто это младенец, который может почти до конца раствориться в её любви. Гермиона выпускает холодную кисть друга, прислушиваясь к тихим, полным нежности словам утешения, которые Молли бормочет ему в макушку. Рыжие пряди прилипли к её мокрому от слёз лицу, и Гермионе приходится проморгаться, чтобы тоже не расплакаться.
Гарри протискивается между стеной и Гермионой, ловит ладонь подруги, которой та машет у лица, словно так легче справиться с подступающими рыданиями, и сжимает, будто всё будет хорошо, хотя его собственная ладонь такая же потная и горячая, как и у неё. Почему-то складывается ощущение, что они нарушили чужое уединение, но быть сейчас где-то ещё они просто не могут.
— О, идите сюда, — задыхаясь, Молли смеётся, цепляет Гермиону за руку и сильно дёргает, — О, Мерлин, прости... чуть не оторвала.
Гермиона усмехается и придвигается ближе: её щека прижимается к щеке Рона, а рука обнимает друга за спину. Он высвобождается из хватки матери и стискивает Гермиону за плечи. Молли ёрзает, и Гермиона чувствует, как ладонь миссис Уизли ложится ей на шею, прижимая теснее. Гарри отпускает её, задевает коленом и, наклонившись, вклинивается в самую середину. И в тот момент, когда её спину обвивает рука Гарри, а лбы всех троих соприкасаются, она разражается рыданиями. Дурацким, громким, некрасивым плачем.
Очки Гарри сползают, он неловко усмехается, будто и сам прячет слёзы. Гермиона открывает глаза и видит, что он улыбается, и тогда она тоже начинает смеяться, к ним присоединяется Рон, а затем и Молли. Смех и слёзы — это так нелепо, но в данную секунду она счастлива, её переполняет грусть и немного безумия. Толика сумасшествия, достаточная для того, чтобы подумать: всё может быть хорошо. Их — раз, два, три. У них всё получится.
День: 1477; Время: 7
Проходя мимо Гермионы, Драко кивает, едва повернув голову в её сторону, Тонкс улыбается — её волосы приобретают яркий оттенок. Гермиона улыбается в ответ и возвращает подруге лёгкое рукопожатие в качестве приветствия. Они так долго не виделись с ней, но никто из них не мог ничего изменить.
Последний раз Гермиона видела Драко той ночью в ванной. Он поцеловал оставленный им на плече синяк и ушёл, чтобы тут же исчезнуть в своей комнате. Какое-то время Гермиона пялилась в пустоту, потом выключила воду, прибралась и присоединилась к своей соседке в спальне без кроватей. Это и в самом деле была пустая комната, в которой хранился лишь запас одеял. Она лежала, уткнувшись взглядом в потолок, и думала. Утром её подушка пахла кремом для бритья. Когда Гермиона проснулась, Малфоя в убежище уже не было.
Она знает: он ведёт себя так, когда в чём-то сомневается. Наверное, дело в возвращении Рона и Гарри, он решил, что Гермиона в нём больше не нуждается. Но эпизод в ванной должен был расставить точки над «и». Может, он до сих пор злится из-за её участия в той операции вместе с Гарри или ещё по каким-нибудь неизвестным ей причинам? Гермиону это задевает, впрочем, как и всегда. Она терпеть не может такую его манеру поведения. Иногда ей начинает казаться, что она мазохистка, и тем не менее вряд ли она сможет положить всему этому конец, если только Малфой её не принудит.
То, какие чувства ей дарит Малфой, то, как рядом с ним она обо всём забывает, стоит штурма каменной стены, коей он является за пределами спальни — или тех мест, где они занимаются тем же, чем и в кровати. Кроме того, Гермиона Грейнджер любит сложные задачи, и она солжёт самой себе, если не согласится, что ей есть дело до Драко. Наверное, ей даже стоит признаться, что она в нём нуждается, совсем немного. Пусть даже он её неимоверно бесит, этот гнусный...
— Вы здесь за главную?
Гермиона поднимает глаза на высокого угрюмого мужчину — они не знакомы, но она встречала его раньше.
— Да.
Люпин попросил её отвести группу новобранцев посмотреть, как проводится допрос, объяснить различные тактики и их применение. Гермиона никогда не занималась ничем подобным, но это не значит, что она об этом не знает. Она читала, слышала и даже наблюдала один в самом начале. Допрос Драко — ей приходится тряхнуть головой, чтобы избавиться от нахлынувших воспоминаний. Это было целую жизнь назад, она тогда была совсем другим человеком, а он — жалким предателем.
— Да или нет?
— Да.
— Заводите их. Начинаем.
День: 1478; Время: 8
Рон движется неуклюже, будто в его теле слишком много выпирающих под странными углами костей, мешающих надеть кроссовки. Он был таким в детстве: словно не понимал тогда, что ему делать со всеми этими длинными конечностями. Но потом Рон вырос, и всё пришло в норму. Назвать его изящным было сложно, но он полностью управлял своим телом и силой. Если только не был голоден — вот тогда могло случиться всякое.
Гермионе кажется, что дело в обезболивающих зельях, а может, в статичности его положения во время... отсутствия. Она едва не наклоняется, чтобы помочь, но знает: друг тут же взорвется, если она только на это осмелится. У него никогда не получалось контролировать собственный темперамент.
— Ты же знаешь: ты не обязан возвращаться, — тихо, почти шёпотом, напоминает Гермиона.
— Я не собираюсь лежать здесь и дальше, — резко откликается Рон, завязывая шнурки.
— Упрямец, наша порода, — Артур растягивает губы в подобие улыбки, и Молли машет рукой, пока он подтягивает её к себе поближе.
Артур и сам совсем недавно вышел из больницы. Несколько перенесённых Круциатусов и новости о сыновьях подкосили его тело и разум. Последствия пыточных заклинаний были почти что необратимы, но едва только тело пришло в норму, как вернулся и рассудок. Его семья в нём нуждалась, эти люди были для него важнее всего.
Гермиона навестила мистера Уизли лишь однажды: она тихо стояла возле его койки, глядя на поломанное тело и остекленевшие глаза. Через пятнадцать минут Артур начал биться в конвульсиях, словно в припадке. «Последствия заклятия, — пояснил тогда целитель, вытащивший её из комнаты. — Это случается каждый раз, когда он очень старается пошевелиться. По крайней мере мы знаем, что он здесь». А потом целитель улыбнулся, будто это было чем-то хорошим.
Судороги время от времени повторялись, но они не могли остановить Артура в его желании вернуться на войну. Ничто не могло помешать никому из них — ведь они просто не представляли, чем заняться, помимо сражений. Кроме Джорджа. Гермиона не видела его с самой битвы. Ей казалось, что половина души друга умерла вместе с Фредом. И раз никто из них не был прежним, она опасалась, что и Джордж уже не вернётся из той темноты, что заполнила пустоту у него внутри.
Иногда Гермиона забывает, что надо не думать, и тогда ей кажется, что внутренности рассекает какое-то лезвие. В животе расползается жжение, а грудь пронзает острая боль, от которой она не может пошевелиться. Гермиона знает только то, что скучает и что ей очень жаль. Она полна сожалений потому, что жива, а они погибли, потому, что не смогла их спасти. Иногда, лёжа в темноте своей кровати, она жалеет, что не умерла. Она вовсе не планирует самоубийство, но шёпотом разговаривает с погибшими. «Вы вернётесь, и я смогу уйти? Мне не нравится здесь без вас», — ведь если бы Гермиона только могла, она бы отдала свою жизнь в обмен на их воскрешение. Она понимает, что и в этом случае не сможет быть с ними, но по крайней мере, она будет знать, что они живы и, может быть, счастливы.
А потом в Гермионе просыпается эгоизм, и она задаётся вопросом, а так ли она благодарна? Она хочет выиграть эту войну для них, и ей нужно вершить великие дела. Это не должно быть бессмысленно. Она не может потратить это впустую. Ведь в таком случае всё окажется зря. Они все умерли зря. И Гермиона думает: «Я выйду сегодня и улыбнусь. Сделаю то, чего никогда прежде не делала. Буду смеяться, любить, жить и стану счастливой. Потому что я жива». Но иногда Гермиона об этом забывает: она так скучает, и временами тоска и чувство вины затмевают собой всё остальное. В такие дни Драко задвигает сахарницу слишком далеко, она не может её достать и злится. Гермиона потеет, спотыкается, Гарри смеётся утром над её прической. Она сердится из-за глупостей, которые в обычные дни не имеют значения. Но Гермиона забывает, что надо быть счастливой и благодарной, и от этого её тоже переполняют сожаления.
— Куда мы идём? — спрашивает Рон, поднимаясь.
— В Малфой-мэнор, — отвечает Гарри и усмехается, когда друг кривится.
— Какого чёрта мы там забыли?
— Дружище, это наш новый штаб.
Они выходят из палаты, Джинни закидывает руку на плечо Гермионы, и та обнимает её в ответ. Подруга корчит гримасу и улыбается так, будто считает Гермиону немного странной. Но это же Джинни. И Гермиона видит её насквозь: замечает, как она сжимает губы, как крепко, до хруста костей, стискивает её запястье. Они обе хохочут, и на одну секунду Гермиона забывает обо всех своих сожалениях.
День: 1479; Время: 11
— Они озверели, — выдыхает Гермиона и утирает пот со лба.
— Они ненормальные. Жаждут крови. Я никогда не видел их такими во время сражения. Им же плевать на всё, — Гарольд задыхается и прижимается к стене рядом с ней.
Обычно Пожиратели Смерти не торопились во время битвы, сражались с присущими им по жизни самонадеянностью и чувством превосходства. Теперь же, кажется, единственная причина, по которой их команда до сих пор жива, заключается в расстоянии между ними и быстро приближающейся группой в чёрных капюшонах. Не выиграй они время на то, чтобы спрятаться, и всё было бы кончено ещё полчаса назад.
— Сегодня у нас нет времени брать пленных. Бить на поражение, если сможете, — руководящий операцией аврор инструктирует команду и подаёт сигнал к началу действий.
Они выходят из укрытия одной группой, голоса сливаются в громогласное «Авада Кедавра» и несколько Оглушающих заклятий, и все как один тут же отпрыгивают обратно за стену. Развернувшись, бегут к другой стороне здания и повторяют те же заклинания до тех пор, пока все противники не уничтожены.
День: 1481; Время: 12
Она идёт в сторону улицы, из которой вывернула, пальцы в кармане крепко стискивают противозачаточные таблетки. И почему она до сих пор не отказалась от них и не пользуется контрацептивным зельем? Гермиона уже почти доходит до нужного места, когда в её плечо кто-то врезается. Её глаза мгновенно расширяются, рука скользит в пальто и обхватывает древко палочки. Гермиона поднимает голову: парень, примерно её возраста, схватил её за плечи, смеясь над какой-то репликой своего друга.
— Прошу прощения! — он улыбается, удостоверяется, что она стоит ровно, и отпускает её.
Гермиона с трудом качает головой — паренёк и его друг уходят, над чем-то хохоча. Она разжимает пальцы на палочке, и в неё едва не влетает какая-то женщина, слишком увлечённая своим спутником, держащим её за руку. Мимо проносятся машины, в магазине за спиной ревёт музыка, смех и сотни голосов разрывают уши.
Странно оцепеневшая, Гермиона садится на скамейку и ждёт автобус, на котором так и не уедет.
День: 1483; Время: 18
Она всё никак не может отдышаться, когда он скатывается с неё и садится на край кровати. Наклоняется подобрать с пола брюки и, приподнявшись, натягивает их. Убирает с покрасневшего лица мокрую от пота прядь волос и оглядывается через плечо.
Она признаёт, что пребывает в замешательстве: уже долгое время никто из них не пытался сбежать после секса. Тот эпизод в ванной можно было бы проигнорировать, но сейчас совсем другая ситуация. Даже если им надо было куда-то уходить или больше ничего не хотелось, они никогда не расставались так быстро. Несколько минут приходили в себя, восстанавливали дыхание и только потом неторопливо выбирались из кровати.
Он поднимается, хватает и натягивает свою футболку. Бряцает пряжка ремня — он поднимает его возле двери, коротко кивает и выходит в коридор.
День: 1486; Время: 6
Гермиона проводит в Норе два дня. Покидая дом, она чувствует, что не может быстро переставлять ноги. Нора всегда была полна болтовни и шуток, а теперь тихое горе пропитало все стены, и Гермионе сложно это вынести. Она чувствует вину за радость от своего ухода, но это не то место, где она может остаться и не сойти с ума.
День: 1489; Время: 12
В течение трёх дней ничего не происходит. Ни нападений, ни захватов, ни находок. Никто не понимает, стоит ли волноваться, или уже можно начинать надеяться, что на этот раз война действительно закончилась.
День: 1490; Время: 13
Стащив ботинки и свитер, Гермиона слышит скрип половиц. Драко смотрит на неё из темноты коридора, и она игнорирует то, как при виде него сердце делает сумасшедший кульбит. Прошло несколько дней, но она напоминает себе об их последней встрече: о том, какой грязной себя чувствовала из-за того, что Малфой едва на неё смотрел. Она не может разобрать выражение его лица, но то, как он двигается, наводит на мысль, что что-то не так. Он идёт слишком медленно, будто каждый его шаг тщательно выверен.
— Всё в порядке? — она решает проявить вежливость, пусть даже немного злится на него. Она понятия не имеет, почему их отношения так деградировали, и это не слишком приятно. Он должен был быть её способом убежать от действительности. Должен был помочь перестать чувствовать всё то, с чем Гермиона больше не может справиться. И не должен был становиться новым источником боли.
Малфой заходит в гостиную, и она сдерживает вздох. Он зол, его буквально трясёт от ярости, он похож на натянутую струну, которая может лопнуть, а может провиснуть — знать наверняка невозможно. Гермиона уверена только в том, что сейчас совсем не хочет иметь с ним дело. Целый день она работала посыльным, бегая по разным адресам с конвертами, в которые не могла заглянуть, что является пыткой для каждого любопытного человека. Она уже привыкла быть в курсе почти всего, что происходит, так что не вскрыть конверты, оставшись одной, стало настоящим испытанием — ведь провернуть это можно было с лёгкостью.
— Нормально, — это больше похоже на рычание.
Гермиона начинает отстёгивать чехол, не совсем представляя, что делать с Малфоем, когда тот оказывается прямо перед ней. Он смотрит на неё потемневшими глазами и, протянув руку, обхватывает её затылок ладонью. Сжимает пальцы в кулак, дёргая за волосы, Гермиона морщится и без какой-либо задней мысли отворачивается. Она злится, сбита с толку, чувствует неловкость, и едва Малфой наклоняет голову, отворачивает лицо.
Это первый раз, когда она отказалась с ним целоваться, и он застывает статуей. Его губы замирают у самой её щеки, и, видимо, он задержал дыхание — она не чувствует дуновение воздуха. В голове проносятся разные мысли, и Гермиона не в состоянии выбрать между сожалением и решимостью. Может, ей стоит поцеловать его в шею, отказавшись от поцелуя в губы, как однажды сделал сам Малфой, — это будет своеобразным реваншем. А может, разозлившись ещё больше, он сейчас уйдёт, и, кто знает, вдруг их отношения так хрупки, что это последний раз, когда он к ней приблизился. Что-то не давало Драко покоя с тех самых пор, как она вернулась со спасательной операции, и сейчас Гермиона отказала ему единственным способом, который может его задеть.
Возможно, он решит, что с неё хватит или всё дело в Гарри и Роне. Возможно, придёт к выводу, что это того не стоит, и окончательно от неё дистанцируется. Но она не должна бояться, ведь она — Гермиона Грейнджер, она смелая и делает то, что должна, а должна она быть счастливой. Просто обязана, и сожалениям тут не место.
Её сердце колотится так сильно, что она слышит его стук и чувствует себя такой же оцепеневшей, как и Малфой. В мозгу, создавая настоящий хаос, крутятся варианты последствий, и, прежде чем Малфой уйдёт, она невольно озвучивает одну из мучающих её мыслей.
— Я не фронтовая шлюха.
Моргая, она таращится в стену, задаваясь вопросом, что и зачем сейчас сказала. Какое-то идиотское словосочетание, упомянутое в давнем разговоре о Симусе и Лаванде: о тех, кто спит со всеми, оправдываясь потом войной. Почему у неё это вырвалось? Сердце начинает биться быстрее, её лицо краснеет, и она почти не сомневается, что с ней в любую секунду может случиться инфаркт.
Рука Малфоя в её волосах расслабляется, она чувствует, наконец, его дыхание на своей коже и знает, что вот сейчас он уйдёт.
— Нет, — он качает головой один раз и остаётся.
— И... Я не такая. Я не та, кто спит с разными людьми. И... о, господи. Т-ты знаешь, для меня важна стабильность. Мне нравится мой порядок. Я привыкаю к нему. А тут вдруг всё так же, как было в начале. Я понимаю, ты злишься, но не понимаю почему. И ладно бы только это. Но ты меня игнорируешь, не смотришь на меня, и ты... Господи, ты заставляешь меня чувствовать... ну, делаешь вид, будто так и надо. А это не... То есть, мне бы хотелось... Ну, если тебя что-то беспокоит, я бы хотела знать причину. Вот что я имею в виду. Только это.
Гермиона моргает, потому что пока она не мигая смотрела в стену, на глаза навернулись слёзы, а ей вовсе не хочется, чтобы Малфой заподозрил её в эмоциональности. Плохо, что она так сильно покрылась румянцем, и её руки трясутся. Она не может поверить, что высказалась, и Драко до сих пор здесь, слушает и смотрит на неё. Твою ж мать, неужели она сделала это? Сама влезла на эшафот, словно это лучшее место для вечера пятницы.
В какой-то момент её путаной тирады он отвёл ладонь в сторону и выпрямился. Он не отошёл в сторону, и Гермиона по-прежнему видит его глаза. Она уверена: вот сейчас он рассмеётся над ней. Возможно, смерит сумасшедшим взглядом и задаст один из тех вопросов, на которые у неё нет ответа.
— Грейнджер, чего ты от меня хочешь? — например, вот такой. Дерьмо, чёрт, проклятье! — один из таких.
— Я лишь хочу знать, злишься ли ты.
Она во многом уже призналась: почти озвучила тот факт, что Драко для неё не просто любовник, а... постоянный партнер. Они никогда не ждали друг от друга ничего, кроме верности в сексуальном плане. Вовлечение эмоций не предполагалось. Их отношения, основанные на гормонах, должны были быть необременительными, а не эмоциональными. Конечно, она считала Малфоя своим другом и иногда была почти убеждена, что и он относится к ней так же, но они не должны были переживать друг о друге. Если завтра они перестанут заниматься сексом, никто не должен расстраиваться по этому поводу, не говоря уж об огорчении из-за того, что кто-то не пожелал задержаться после секса.
— Да.
— Оу.
— Не на тебя, — его рот округляется, словно он раздумывает: стоит ли рассказать ей больше. Наверное, он до сих пор злится и на неё тоже. Наверняка. Просто Гермиона не является причиной его нынешнего состояния.
— Оу.
Теперь Гермиона ещё больше сбита с толку — Малфой выдыхает через нос и отстраняется, и она невольно смотрит на него. Он по-прежнему натянутая струна, но что-то изменилось. Похоже, он и сам пребывает в замешательстве. Покусывает губы, что-то обдумывая и крутит шеей.
— А что, если я сам фронтовая шлюха?
Она таращится на него, моргая, и с удивлением чувствует, как в горле начинает пузыриться смех. Гермиона дышит, справляясь с собой, и Малфой впивается в неё взглядом. При виде выражения его серых глаз с её сердцем творится что-то странное. «Вот оно», — думает она. Ещё пара секунд, и её рука онемеет, за грудиной вспыхнет боль, и она превратится в развалину. «Что произошло? — поинтересуются люди. — О, Драко Малфой спросил её, не считает ли она его фронтовой шлюхой. Она не поняла. Тогда он посмотрел на неё — и бам! Взгляды тоже бывают смертельны».
Гермиону накрывает истерика — она это осознаёт, но ничего не может с собой поделать.
— Ну, мне такое приходило в голову...
Бесстрастное выражение его лица пропадает, он хмурится и кривит рот. Ей хочется коснуться пальцем морщинок на его лбу. Ей кажется, что она слишком тяжело дышит.
— Мысль, что я шлюха?
— Ну... все эти истории с Лавандой, — ей не нравится даже просто это произносить.
— Должен сказать тебе, что, — он замолкает, будто подыскивая правильное слово, — я спал лишь с пятью девушками.
Это гораздо меньше, чем ей представлялось. Но наверное его «спал» не включает занятия оральным сексом.
— Ну что ж, я спала только с тобой.
Его угрюмость растворяется после её заявления, на его лице мелькает выражение, которое она расшифровать не может.
— Знаю.
— Ладно, — а затем, секунду спустя: — Прости.
Его губы изгибаются, и отчего-то это беспокоит её сильнее, чем недавняя невозмутимость. Она совсем не понимает, что ей делать.
— Не могу поверить, что ты считала меня шлюхой.
Гермиона краснеет ещё гуще, из горла вырывается недовольное ворчание.
— Не то чтобы я вот прямо думала: «О, Драко Малфой — шлюха». Я просто считала... что вольное поведение может быть тебе не в новинку. Привычно больше, чем мне, а это ведь не значит, что совсем без меры, потому что, очевидно...
Она осекается, желая прекратить эту нервную болтовню, пока не наломала дров. Пока не ляпнула что-то глупое, снова. Ну почему Малфой кажется таким обиженным из-за того, что она считала его бабником, когда сам же спросил её об этом минуту назад? Возможно, он предполагал какой-то неэмоциональный аспект и на самом деле подразумевал: «А что, если я тут только для секса?» Если всё так, то Гермиона слишком, слишком многое дала ему понять, заявив, что она не такая. Хотя, именно это она и имела в виду. «Я в некоторой степени трачу на тебя и на эти отношения свои эмоции», — вот о чём она буквально вопила.
Малфой не бросился к ближайшему выходу. И Гермиона понятия не имеет почему. Неужели он всё знал? Она выдала себя в тот момент, когда уходила на спасательную операцию, когда думала, что больше его не увидит? Он каким-то образом понял, что Гермиона цеплялась за него не только как за человеческое существо, не потому, что думала о смерти, а он смог заставить её об этом забыть, дал почувствовать себя живой? Он видел её насквозь и сообразил, что её действия обусловлены тем, что это он?
Может, как раз поэтому Малфой перестал с ней оставаться? Решил, что Гермиона принимает всё слишком близко к сердцу и хотел, чтобы она избавилась от эмоций? Не собираясь при этом прекращать заниматься с ней сексом. Она совсем запуталась.
— Ты слишком много думаешь. Это половина твоей проблемы.
Ей хочется сказать, что он сам виноват, раз никогда не отвечает на её вопросы. Но сейчас она не в состоянии ничего анализировать — не в его присутствии, не тогда, когда она не понимает, чему можно верить. Грейнджер меняет тему разговора на ту единственную, что ему нравится.
— Я просто хотела спросить до того...
Его брови взлетают, он покачивается на пятках — Гермиона всё понимает. Она знает его достаточно, чтобы сообразить: теперь он не станет её целовать, и именно ей придётся сделать первый шаг. И она целует его, поднявшись на цыпочки и отчаянно боясь, что сейчас он сам откажется, либо из-за её поступка, либо из-за недавних слов.
Он отвечает на поцелуй через четыре секунды — наверное, чтобы Гермиона почувствовала, каково это. Её ладони скользят по его предплечьям, пальцы обхватывают его чехол, и Гермиона дёргает Малфоя на себя. Он обнимает её за бёдра, оглаживает её бока, просовывает руки между их телами и вытаскивает палочки.
Засовывает их в свой карман, и пальцы Гермионы спускаются по его рёбрам.
— Не потеряй их.
Он касается её лица, а потом обнимает за шею.
— Постараюсь, — бормочет Малфой, притягивая Гермиону к своим тёплым и сухим губам и увлекая в коридор.
День: 1491; Время: 1
Она принимает решение не думать об этом, не думать о нём. Гермиона не хочет разбираться в том разговоре, в своих словах, в его вопросах и в том, что всё это может значить. Она не знает и не может знать ответы, если только не спросит самого Малфоя. Но она представляет, каково это, висеть над пропастью, — ей совсем не понравилось.
Гермиона не сомневается лишь в том, что проснулась в его кровати, её ладонь онемела на его плече после нескольких часов сна. Она знает, что, несмотря на всё сказанное, несмотря на непонимание того, что именно Малфой имел в виду, что-то заставило его не давать задний ход.
Когда она только отважилась на эту авантюру с Драко, то решила пустить ситуацию на самотёк. Именно это Гермиона и собирается делать сейчас — именно так она и должна поступить. В её жизни нет времени для растерянности, и она не готова обрубить все концы. По крайней мере, сейчас.
Он сказал ей, что половина её проблемы заключается в том, что она много думает. Поэтому она решает не думать вовсе, и ей кажется, что это неплохо: думать о том, чтобы не забыть, что надо не думать.
Вот так.
День: 1492; Время: 11
— О, господи, о, господи, о, господи, — женщина тараторит так быстро, что слова сливаются в один крик — зажмурившись, она стискивает уши руками, будто это может помочь.
Быстро дыша, Гермиона прижимается спиной к стене рядом с ней, два аврора замирают тут же. Донни, самый молодой, морщится, оглядывая свою ногу, — красная кровь кажется чёрной на бетонном полу. Когда они разделились, эти ребята последовали за ней, как за командиром, и она чувствует ответственность, разрывающую ей вены, словно вот эта кровь, выжигающая дыры в полу.
Женский визг над ухом заглушает все остальные звуки. Женщина замолкает, чтобы набрать в лёгкие воздух, Гермиона протягивает руку и отцепляет ладонь от её уха.
— Вам надо бежать. Видите это здание, с горгульями, прямо перед вами?
— Что? — паника, слепая и неконтролируемая.
— Беги! — орёт Гермиона, выбрасывая руку вперёд.
Оставив свой портфель, женщина пускается бежать, покачиваясь на каблуках. Гермиона вытирает пот, пока тот не залил глаза, горячий летний воздух забивает лёгкие. Она подбирается к углу здания и выглядывает: замечает содрогающееся в конвульсиях на земле тело, но не видит ни одного Пожирателя Смерти. Никого нет с самого момента их появления здесь. Гермиона не видела Пожирателей, хотя знала, что они где-то поблизости, если судить по разноцветным вспышкам, расчерчивающим небо, и шевелящейся над ними Тёмной Метке.
Она думает, что они засели на крыше здания; согласившись с ней, Люпин отправил наверх половину команды, как только были возведены антиаппарационные барьеры. Оставшаяся часть разделилась на группы и отправилась прочёсывать территорию, которая казалась безлюдной до тех пор, пока вдруг из ниоткуда не вылетали проклятия. Им приходилось уворачиваться от дюжины вооруженных огнестрельным оружием магглов, которые с остекленевшими глазами палили во всё, что движется. Судя по одежде и перепачканной коже, до сражения их держали в заточении.
Сейчас слышны выстрелы только из двух пистолетов, почти все магглы разбежались, и крики стихли. Потом их поймает команда по стиранию памяти. И всю оставшуюся жизнь эти люди не будут знать, что же произошло на самом деле. Тем, кто ускользнёт, никто не поверит, ведь остальные, кто был здесь, опровергнут все эти ужасы. Наверняка объявят, что бывшие под действием Империуса магглы сбежали и стали убийцами, в то время как их семьи беспокоились и ждали своих родных, думая, что их похитили или убили. Родственники погибших обвинят невиновных. В газетах напишут, что преступников казнили, но премьер-министр втайне упрячет их подальше, чтобы те никогда ни с кем не встретились.
Вот её враг. Эта распространяющаяся зараза, рушащая жизни людей, которые даже никогда не узнают, из-за чего именно пострадали. Магглы, обычные люди, сбитые с толку, напуганные, испытывающие боль, не имеющие возможности защитить себя — или даже узнать, что может произойти. Распавшиеся семьи, темнота Норы, могильные камни, шрамы, пустоты в их жизнях, которые никогда не заполнятся. Вот её враг.
Здесь всё ещё мельтешат несколько людей, старающихся увернуться от пуль и «фейерверков». Другие спрятались под брошенными машинами — Гермиона пробегала мимо одной женщины, которая сидела, уткнувшись лбом в скрещённые на руле руки. Кричат те, в кого угодили проклятия, заклинания или пули. Смех несётся по улицам, грохот звучит под аккомпанемент воплей боли. Визг металла, шум крошащихся кирпичей, звон стекла и треск пламени. Она видела двадцать четыре тела: двадцать два маггла и два аврора.
У магглов не было ни малейшего шанса выжить. Именно их обязанность защитить невиновных, но они пришли слишком поздно и чересчур долго искали Пожирателей Смерти. Гермиона шлёпает своими заляпанными кровью ботинками, мучаясь сожалениями и по этому поводу тоже. Она уже уяснила: на этой войне никто не бывает достаточно хорош, и этот урок ей преподали самым жестоким образом.