31
День: 1467; Время: 6
Придя в себя, она видит возле кровати Люпина. Он выглядит так, словно обдумывает нечто плохое, по его лицу мечутся тени от слабого огонька стоящей на тумбочке свечи. Ремус замечает, что Гермиона проснулась, и его черты искажает дюжина различных эмоций, но она не знает наверняка, какие из них реальны, а какие вызваны игрой света и тени. За высоким окном занимается рассвет — она находится во временном лазарете, устроенном в стенах Малфой-мэнора. Гермиона пытается пошевелиться - плечо саднит и плохо двигается, но особой боли она не чувствует. Зато ощущает липкость от зелья на своём бедре и руке, жёсткость перевязей и понимает, что скоро придёт в норму.
Воспоминания обрушиваются резко, быстро и болезненно.
— Где Джастин?
От сухости в горле она закашливается, и Люпин отвечает не сразу:
— Мне жаль.
Гермиона падает головой на подушки, выдыхает сквозь стиснутые зубы и зажмуривается, стараясь удержать слёзы.
— Боже.
— Браун потеряла руку. Мы бы прирастили конечность обратно, но Лаванда слишком долго мешкала, и потом мы уже ничего не смогли сделать. Она отказалась покидать Гарри и Джинни. Они ничего не знали о Финнигане, но, полагаю, ты в курсе.
Гермиона кивает, слёзы просачиваются сквозь крепко сжатые веки, и ей приходится сглотнуть пять раз подряд, чтобы справиться с огромным обжигающим комом в горле.
— Остальные в порядке? Дин?
— Все остальные в норме, поправляются. У Дина останется большой шрам на лице и ещё один на животе. Еще бы пять минут, и он бы погиб... Попавшее в него проклятие поразило один из внутренних органов. Он...
— Но он в порядке? — Джастин, Симус, Джастин. Джастин, Господи, он же должен был стать отцом. Он так переживал, боялся, тараторил с этой своей дурацкой улыбкой на губах, он должен был стать замечательным отцом.
— Да, хотя, не уверен, насколько вы все здоровы психически. То, что вы сделали, было величайшей глупостью. Не появись Малфой в мэноре и не сорви он меня с другой операции, вы бы все были мертвы.
Гермиона с трудом улавливает смысл слов сквозь головокружение, сковавшую грудь тяжесть и воспоминания о Джастине, когда тот был школьником: в факультетском галстуке и с кипой книг в руках. Родится ли у него сын? Будет ли его ребенок хоть что-то знать о том человеке, величайшем человеке, которым был его отец, о том, что он отдал и что значила эта жертва? Юст едва ли хорошо его знала — так кто же расскажет о нём малышу? Как он поймёт, насколько несправедлива эта война? Она украла Джастина у собственного ребёнка, у неё, у всех них, у этого мира.
— Тебе Драко рассказал? — задыхаясь, выдавливает из себя Гермиона, прижимая ладонь ко лбу, — её трясёт озноб под тонкой больничной простыней.
Драко, не будь дурой, нервные подёргивания рук Джастина, Симус, до краёв полный жизни, а потом ушедший за грань.
— Насколько я понял, он минут двадцать стоял в мэноре, зажав в кулаке монету. Минерва рассказала мне, что, кажется, он чего-то ждал, но отказывался давать объяснения. Думаю, он сдался, когда никто из вас не вызвал подкрепление. Минерва с Малфоем отыскали меня, чтобы выяснить, не знаю ли я, куда вы могли отправиться. Едва только увидев Малфоя, я всё понял. Я должен был сообразить, когда встретил Гарри после допроса. Должен был знать вас обоих достаточно хорошо.
— Мы...
— Мы нашли Рона. Он в Мунго. Он жив.
Гермиону переполняют эмоции, и она теряет над собой контроль. Она вдруг начинает всхлипывать и дрожать, но ей плевать. Она так долго держала себя в руках, не давая им прорваться наружу, и вот теперь они захлестывают её с головой, и ей как раз это и нужно. Но помимо всего прочего, она испытывает странный, отвратительный стыд, от чего её горе становится только мучительнее. Ты не должен раскисать на войне. Ты обязан быть сильнее обычного человеческого существа. Смерти и потери должны стать для тебя столь же естественными, как дыхание, всё должно казаться легче. Не должно быть так невыносимо больно.
В сердце и животе расползается жжение, и обрушившиеся на неё надежда и облегчение лишь усугубляют его. В голове проносятся ужасные мысли о жертве, последствиях и цене, Гермиону переполняют горечь и чувство вины. Они поднимаются из самых глубин, заставляя захлёбываться рыданиями до невозможности дышать, сотрясаться крупной дрожью в полной тишине.
Просунув руку под подушку, Гермиона зарывается в неё лицом в попытке спрятаться от слишком тяжёлого груза. Люпин касается её локтя, но она сбрасывает его ладонь, погруженная в себя и потерянная для остального мира.
День: 1467; Время: 14
Гарри осторожно обнимает её, стараясь не потревожить плечо и руку на перевязи. Гермиона терпеть не может эту штуку, но ей сказали, что все движения необходимо свести к минимуму.
— Этот шрам просто ужасный.
Она опускает глаза на неровный рубец на своей левой руке. Она обнаружила ещё один, покороче, на бедре. Теперь эта отметина — самая уродливая из всех, что у неё есть, и она её ненавидит, но удалять всё равно не будет. Это напоминание о Симусе и о её способности по-прежнему получать шрамы.
— Спасибо, Гарри.
Он улыбается так обезоруживающе и задорно, что Гермиона не может удержаться от ответной улыбки, но её губы застывают в странном изгибе. Она ловит его взгляд, стараясь разглядеть в нём то, что ей сейчас так нужно, но увиденного ей недостаточно. Она хочет уловить хоть какой-то признак понимания, горя, осознания того, чего им это стоило.
Они умерли за Рона. Они умерли за неё. Они умерли за Гарри.
— Ты в порядке? — он спрашивает это таким голосом, будто и не сомневается в обратном.
Гарри немного опускает подбородок, пытаясь встретиться с Гермионой глазами, но она отворачивается.
— Нет.
— Я... Я знаю, с... Гермиона, я никогда не желал ничьей смерти. Я...
— Я этого и не говорила, Гарри. Просто...
— Это был единственный путь. Если бы только мы все могли выбраться оттуда живыми, я...
Мы могли подождать, могли собрать бо́льшую команду, могли активировать монету, могли не разделяться, могли...
— Он должен был стать отцом.
— Что?
— Джастин, — она смотрит на потолок сквозь пелену слёз, всхлипывает и качает головой, словно бы говоря: нет, не думай, я больше не плачу. — Он никогда не узнает, что я была права. Он никогда... — Ничего, он теперь никогда ничего не сделает.
Гарри осторожно хватает её за локоть, и она хочет сбросить его пальцы. Но это первая реакция, инстинктивная, и Гермиона злится на себя. Гарри решит, что она его обвиняет, а он этого не заслужил. Не от неё. Они все согласились. Знали цену, риски и всё равно согласились. Почему они вообще согласились, почему они...
— Я знаю, — шепчет Гарри и, обнимая за плечи, притягивает её к себе. — Если бы только я мог их спасти... Если бы я мог спасти их всех. Но я не могу. И никто не может, поэтому мы должны довольствоваться тем, что удалось сохранить. Гермиона, мы спасли Рона. Вернули его, и теперь он здесь. Наш Рон. Не... Это был не твой выбор. Ты за них ничего не решала. И...
— От этого мне не...
— Мы больше ничего не могли сделать. Если бы мы ждали дольше, Рон был бы мёртв или...
— А теперь погибли Симус и Джастин, — Гарри замирает, вся его теплота и нежность исчезает. — Дин изуродован на всю жизнь, он потерял лучшего друга, Лаванда лишилась руки, Симус и Джастин мертвы. Мертвы, мертвы, мертвы. Они...
— Герми...
— Стоит ли одна жизнь двух? Что...
— Герм... — Гарри отшатывается, Гермиона на мгновение встречается с ним глазами и успевает разглядеть в его взгляде упрёк и потрясение.
— Мы приняли это решение, Гарри! Ты, я, Джинни. Симус? Да, может быть, хотя он умер ради меня. А Джастин? Он же едва общался с Роном. Он умер не за Рона, Гарри! За кого же? За нас? Ведь нам была нужна любая помощь, и ты...
Она обрывает себя, зажимая рот ладонью и пытаясь не дать прорваться мучающим её мрачным мыслям. Гермиона себя не контролирует. Её обуревает сотня различных эмоций — распирает изнутри, пока она не взорвётся, не сломается, не развалится на части.
Голос Гарри звучит настолько грубо и напряжённо, будто он испытывает нечто подобное — словно Гермиона воткнула ему нож в грудь.
— И я что?
Она не будет обвинять его. Весь этот груз она возьмет прежде всего на себя, потому что ноша Гарри и так слишком тяжела. Если вот это — то что сейчас так её терзает — он носил в себе всё время...
— Ты знаешь, что я люблю Рона. И что я бы, не задумываясь ни на секунду, отдала за него жизнь. Просто жаль, что это была не я, и...
— Что? Твою мать, ты серь...
— А они! Мне кажется, я этого не заслужила. Будто у меня нет права смотреть на Рона, потому что это не я...
— Гермиона, — шепчет Гарри, и страх, различимый в его голосе, заставляет Гермиону собраться, перестать быть месивом чувств и движений. Его глаза широко распахнуты, зелёные искры сверкают на бледном лице. — Все эти годы ты убеждала меня не обвинять себя за то, что я не могу контролировать, а теперь делаешь то же самое. Джастин, Симус — да, это больно, но они сами приняли решение участвовать в операции. Мы все понимали, чем это может кончиться. Они знали, что не обязаны туда идти. Они умерли за свои убеждения, и пусть это нечестно или...
— Они все умерли, Гарри, — её голос срывается — наверное, она сломалась. Наверное, Гермиона больше не может притворяться, хотя бы в эту самую минуту. — Все, кого я люблю, о ком заботилась... У меня только и делают, что отнимают, и теперь мало что осталось. Но если и это тоже исчезнет, я...
— Ты не можешь так думать. Гермиона, не можешь, Я здесь, Рон здесь. Джинни, Молли, Артур...
— Я знаю, — она замечает, что на его глаза набежали слёзы, и, наверное, он пытается убедить и самого себя тоже. Гермиона думает, что, возможно, Гарри просто лучше прячет своё чувство вины, успешнее справляется с тяжестью в груди. Может быть, он тоже сходит с ума, и она не будет тем, кто подтолкнёт его к краю.
Он обхватывает её руки, сильно стискивает и легонько встряхивает.
— С нами всё будет в порядке. Нас теперь трое. Мы выберемся из этой войны, я обещ...
— Нет, — она прикрывает глаза, потому что не может смириться с тем, что он закончит эту фразу.
— Ты не можешь так думать. В этом виноваты Пожиратели Смерти. Они убили Симуса и Джастина. Это был не наш и не их выбор — ответственность лежит на враге. Ты не должна этого забывать. Ты это знаешь. Ты же такая умная, Гермиона, и...
— Ладно, — но на самом деле это значит замолчи, замолчи.
Гарри разжимает и снова стискивает пальцы.
— Мы должны держаться за то, что у нас есть. Должны. Ладно?
Поднеся ладонь к груди, Гермиона встречается с Гарри взглядом, и он так пристально в неё всматривается, что она опять опускает глаза.
— Ладно.
— Вот и хорошо. Ты увидишь, — бормочет он, ловит её за руку и тащит в коридор. — Я тебе покажу. Рон до сих пор без сознания. Они думают, он придёт в себя только завтра. Но его уже лечат, дают ему питательные вещества. Пойдём.
Гермиона думала, что уже выплакала все слезы, что переполняющее её горе так велико, что она больше не может адекватно выражать его. Она чувствует онемение, но плачет сейчас вовсе не от отчаяния. Ладонь Рона в её руке твёрдая и тёплая, его лицо почти безмятежно, а сердце мерно стучит. Гермиона в этом не признавалась, но долгое время она опасалась худшего. Однако Рон жив, так восхитительно жив, и рука Гарри обнимает её за плечи, его подбородок утыкается ей в макушку, и она чувствует виском биение его пульса.
Так или иначе, в этом нет особого смысла. Так или иначе, они трое его обретают.
День: 1467; Время: 18
Она проходит мимо Драко по лестнице. Он даже не сбавляет шага.
День: 1468; Время: 15
Три коробки и сундук. Гермиона опускается на пол на колени и пялится на них как на церковный алтарь. Прощение, безопасность, спасение — она не знает, о чём именно молится. Целая жизнь, больше двух десятков лет, а весь его мирской скарб уместился в три простые коробки.
Это не кажется ни честным, ни правильным. Оставшееся после него должно было занять целый остров. Весь мир обязан был остановиться, признавая эту потерю. Это же жизнь, человеческая душа, хороший человек. Это был Джастин. Как такое возможно, что его место во Вселенной ограничилось тремя коробками? Что его жизнь так ужалась? Почему он просто не вознёсся на небо?
Это жестоко. Так же жестоко, как тогда, когда она зашла в комнату Невилла и нашла на его комоде книгу о религии. Лента отмечала место, где он остановился, — Судилище Христа, и вот тогда Гермиона почувствовала это. Гнев на Бога, на этот мир, на саму себя, на всё.
Три коробки.
День: 1469; Время: 14
Она прячется в темноте своей комнаты в течение двух дней. Горе и чувство вины настолько непомерны, что Гермиона боится, что никогда больше не сможет прийти в себя.
День: 1469; Время: 17
Они хоронят Симуса в Ирландии, под ярким солнцем, в зелени холмов. Гарри окаменел рядом с ней, поглощённый собственным осознанием вины, а они с Дином смотрят друг на друга поверх гроба. Родных Симуса шатает от горя, и плач становится только громче, когда волынки затягивают скорбную песню. Гермиона вглядывается в мать Симуса, желая, чтобы та подняла голову, посмотрела на неё. Обвинила, накричала, возненавидела.
Орден и Министерство никогда не сообщают семьям обстоятельства смерти. Никогда не предают гласности ни деталей произошедшего, ни данных операции. Но наклонившись к пепельной щеке, Гермиона признаётся матери друга: «Симус — герой. Он умер, спасая мою жизнь». Она ожидает истерику, всплеск ненависти, но происходит кое-что похуже. Объятия: эта женщина, рыдая, крепко прижимает её к себе. Гермиона едва не взрывается от захлестнувших сожалений, вины и горя.
Она разговаривает с ним в своих мыслях. Пытается объяснить, насколько сильно ему благодарна, но слова бесполезны. Гермиона всегда отлично знала силу слов. Слов, что несли знание, что могли вызвать смех или слёзы, что возрождали её к жизни и разрывали на части. Слова обладают невиданной мощью. Но нет ни единого слова — предложения, книги — которое могло бы выразить её глубочайшую признательность, величину неоплатного долга, тяжесть горя и несмолкающие сожаления.
День: 1469; Время: 23
— Мне кажется, невозможно перестать сожалеть об упущенном моменте.
— Что? — Гарри улыбается — Гермиона слышит это по его голосу, но когда она поднимает голову, от веселья друга не остаётся и следа.
— Каждый раз, когда кто-то умирает, я думаю о последней встрече с этим человеком. Мне сразу приходит это на ум. И всякий раз это всё как-то не так. Мне кажется... Мне стоило чаще говорить «я тебя люблю», «спасибо», стоило сказать, как сильно я беспокоюсь. Я должна была больше смеяться и обнимать.
— Но мы же не можем знать... Я хочу сказать... — Гарри замолкает и пожимает плечами.
— Я понимаю. Чаще всего мы не знаем, что эта самая минута — последняя. И как только это происходит, я каждый раз думаю: когда же я перестану цепляться за все эти мелочи. Когда начну радоваться жизни и людям, которых люблю... Но я забываю. Из всего того, что хранится в моей памяти, больше всего я ненавижу тот факт, что забываю.
Гарри барабанит пальцами по стене, и Гермиона отвлекается от фотографии, запечатлевшей какую-то гриффиндорскую вечеринку.
— Это не совсем нормально: каждый раз думать, что сейчас ты видишь человека в последний раз. Сомневаюсь, что в этом случае мы сумеем сохранить рассудок.
— Гарри, я не знаю, что хуже. Я...
— Последняя встреча всегда будет казаться недостаточно хорошей. Неважно, что произошло, ведь это не изменит того факта, что потом человек умер. Гермиона, она всегда кажется какой-то ущербной.
— Да, но... Я просто хочу, чтобы всё было по-другому, — Гермиона замолкает, задумчиво пощипывая кончик носа. — Я продолжаю их видеть. Продолжаю видеть Джастина, смотрящего на меня с таким же испугом, как и в тот раз, когда он рассказал о своём будущем отцовстве. Теперь у него никогда не будет возможности узнать, каким удивительным...
— Гермиона...
— Невилл, с этими дурацкими штанами и...
— Эй...
— Симус. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу Симуса. Он умер... на моих руках и ради меня. Люди рисковали ради меня, убивали, но Симус погиб не за то, за что все мы сражались... а за меня, Гарри! За меня. А я... — Гермиона сглатывает, давится, крепко сжимает губы и машет ладонью, словно отгоняя всё то, что мешает ей говорить. — Никогда ещё в своей жизни я не испытывала такого чувства вины. Я с ним поругалась, предала его, не сделала вид, что понимаю. Не обняла его, не поблагодарила за то, что он вернулся, я...
— Прошу тебя, Гермиона, ты не можешь...
— Я не сделала ничего. Даже не простила его. Что же я за человек после этого, Гарри? Кем же я стала, раз...
— О, Гермиона, перестань. Не надо...
— Это война, и я должна была знать. Должна была сказать ему, что он мой друг, что я за него беспокоюсь, и не заставлять его чувствовать... чувствовать... Он отдал свою жизнь в обмен на мою. Почему мы совершаем такие глупые поступки? Я люблю жизнь и сражалась за неё, но каждый день я жалею, что он так сделал. Я очень, очень жалею...
— Замолчи, — шепчет Гарри, качая головой, и притягивает её к себе. Гермиона сопротивляется, но он лишь сильнее стискивает её и что-то бормочет ей в волосы, но она ни слова не слышит.
Его тоже трясёт, потому что он всё понимает. Ведь Гарри Поттер знает, каково это, когда ради тебя погибают другие люди. Именно он позвал их с собой, и люди расплачивались жизнями за то, чтобы он уничтожил Волдеморта. Возможно, всякий раз утешая Джинни, Гарри видит, как Фред принял предназначавшуюся ему смерть. Всякий раз, когда он смотрит на любого из семьи Уизли или садится за стол напротив пустого стула. И вспоминает.
Ведь Гарри знаком с этим громадным чувством вины — глубоким, болезненным и всепоглощающим — так же хорошо, как и Гермиона. И они нигде не смогут от него укрыться. Его невозможно запереть в каком-нибудь закутке мозга под названием «Война». Это хранится в костях, в стенках сосудов, ощущается в тяжести дыхания.
День: 1471; Время: 11
— Ты даже не представляешь, насколько это было мерзко, — Лаванда морщится от отвращения, Гермиона кривит губы от воображаемой боли, а Гарольд прекращает улыбаться. — Знаешь, в маггловском мире можно сдать кровь... Я всегда думала, что это несколько странно: отдавать частицу себя, понимаешь?
— Ну, это помощь людям, котор...
— Знаю, — торопливо обрывает подругу Лаванда, взмахивая единственной рукой. — Но я думаю, если бы не боль и не ситуация... Я имею в виду, ты понятия не имеешь, что это такое: оставить свою руку на земле. Увидеть часть своего тела, которой я владела, которую знала, и оставить её лежащей под ногами, словно ботинок или что-то подобное.
— Она её сохранила.
— Что? — Гермионе кажется, что сейчас выражение её лица ещё гадливее, чем у Лаванды.
— Ну, однажды я умру... от старости, — Лаванда тянется к прикроватному столику и стучит по нему, — и я хочу быть похоронена с моей рукой. Она находится здесь, в ящике.
Гермиона, моргая, таращится на неё, пока не осознаёт, что надо что-то сказать:
— Ну, это... здорово, Лав.
— Понимаю, это несколько странно, но она моя. Я не собираюсь приходить и навещать её, — Лаванда смеется, и Гермиона не может не хихикнуть в ответ.
— То, что ты сделала, — это настоящая храбрость.
Лаванда пожимает плечами и опускает глаза на простыни.
— Я знаю, люди много чего думают обо мне. Но я лучше потеряю руку, чем своих друзей.
— Вряд ли теперь хоть кто-то будет в этом сомневаться, — Гарольд ухмыляется, проводит большим пальцем по виску Лаванды и отправляется в ванную комнату.
— Почему... — начинает Гермиона, вглядываясь в больничные простыни перед тем, как провести по ним рукой. — Почему вы, ребята, прятались под крыльцом?
— Мы ждали, пока вы откроете дверь. Это было единственное подобие укрытия. Мы смогли убить Пожирателей, которые появились на пороге, — вот такой сюрприз, — а затем расправились с остальными. Нас было только трое. Если бы мы остались на...
— Открытой местности, вы бы...
— Ага, — в комнате воцаряется тишина. Гермиона прекращает подыскивать слова, когда Лаванда взволнованно дёргает её за ладонь. — Слушай, Миона... Я знаю, что это уродливо, весь этот... цирк страшилищ, однорукость...
— Что? Лаванда...
— Нет, правда... Ну, Гарольд соврёт, потому что любит меня. Но... Я... Я симпатичная? То есть...
— Лав, — Гермиона фыркает от смеха и пихает подругу в коленку. — Ты прекрасна.
Гермиона продолжает улыбаться, несмотря на мерцающие в глазах Лаванды слёзы, потому что уверена: так надо.
— Правда? Я не экспонат шоу уродцев?
— Нет! Когда-нибудь туда могут попасть твои волосы, но... — Гермиона касается её, надеясь, что она поймёт.
— Мои? — Лаванда начинает истерически смеяться, и Гермиона улыбается, довольная, что смогла рассмешить подругу, хотя бы в этот раз.
День: 1472; Время: 8
Люпин закрывает папку, набитую листами пергамента, в которых содержится информация о самых тяжёлых годах её жизни.
— Ты не оставляешь мне особого выбора.
— Знаю.
— Мы не можем отстранить тебя сейчас. Ты здорова и... обычно отдаёшь себе отчёт в собственных действиях. Даже не представляю, о чём ты вообще думала в этот раз. Вы все были бы мертвы. Некоторым бы повезло, случись это сразу. Вас бы могли заставить выдать необходимую им информацию, и вы бы рассказали расположение убежищ, планы...
— Я понимаю и...
— Похоже, что нет, или тебе плевать на жизни наших людей и шансы на...
— Ты шутишь? Люп...
— Вы рискнули всем! Где был ваш хвалёный интеллект? Ты хоть представляешь, насколько губительным могло оказаться ваше вмешательство? Отправиться за Роном было не храбростью, а глупостью! Мы могли потерять всё.
Гермиона резко выдыхает, впиваясь глазами в раскрасневшееся лицо напротив. Это совершенно не пришло ей в голову. Она думала лишь о своей жизни и о жизни друзей. Ей казалось, она защищает остальных, не впутывая их в это.
— Вы вынудили нас спасать жизни тех, кого так мало заботят наши. У нас не было плана, нормальной карты, не...
— Люпин, прости меня, но я ценю...
— Гермиона, извинения тут не помогут. Ты дала маху. Да, мы спасли Рона и остальных узников. Да, получили информацию. Но погибли те, кто мог выжить, и всё могло закончиться совсем иначе — могло обернуться настоящей катастрофой. Ты лучше благодари Мерлина за Драко Малфоя, без него вы бы все погибли, а мы бы потеряли последнее преимущество в этой войне.
Гермиона опускает залившееся краской стыда лицо и злится на саму себя. Иногда она забывает, что, кроме смерти, есть не менее серьёзные последствия. Гермиона забывает, что она не замкнута в коконе войны, — война повсюду. Она никогда всерьёз не задумывалась, что они не просто солдаты и могут склонить чашу весов в ту или иную сторону. Так легко застрять в рутине операций и сражений, начать ощущать себя всего лишь винтиком в общем механизме.
Она думала о Роне и тех друзьях, что отправились вместе с ней. И сомневается, что когда-либо чувствовала себя большей эгоисткой, чем в данный момент.
— Я не могу обещать, что это не повторится снова. Но если подобное произойдёт, ты можешь навсегда лишить меня палочки — ведь для меня это будет значить всё. Я прошу прощения, Люпин — мы поступили так, как считали единственно правильным.
Ремус изучает её несколько долгих мгновений, и она надеется, что он её понял. Понял, какие глубинные струны задел в ней.
— По получении уведомления ты будешь отстранена от всех заданий Ордена, твой испытательный срок составит шесть месяцев. Ты не сможешь пользоваться магией, если только твоей жизни не будет угрожать опасность. А до тех пор каждая команда, с которой ты станешь работать, будет отчитываться о том, какие правила и положения ты нарушила. Если ты ещё хоть раз попытаешься выкинуть нечто подоб...
— Нет.
Люпин тяжело выдыхает через нос и убирает её папку со стола.
— Тогда отчитайся в отделе D-9.
Она прикрывает дверь, оставляя за спиной Люпина, уткнувшимся головой в ладони.
День: 1472; Время 17
Гермиона не сводит с него глаз, но он ни разу не смотрит на неё. После событий последних дней ей нужно, чтобы хотя бы здесь всё прошло гладко, но она знает, что с Малфоем легко не будет. Он выглядит расслабленным, сидит, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, но она замечает, как напряжены его плечи. И не знает, в ней ли дело, в операции или в чём-то ещё.
Рядом с его блокнотом стоит стакан с выпивкой, на дне которого жидкости осталось на один глоток. На столике виднеется полупустая бутылка с оторванной этикеткой и открытым горлышком. Гермиона понятия не имеет, сколько именно Малфой выпил сегодня вечером, но, судя по румянцу на скулах, сейчас либо самый плохой, либо лучший момент для разговора.
Она с нетерпением дожидается, пока он ответит на все вопросы, касающиеся предстоящей операции. Те, кто привычен к подобным вылазкам, уже испарились — пришли, выполнили свою работу, ушли. А вот новички — те, кто ничего не понимают и боятся, — долго топчутся возле него. Она даже не уверена, что Драко отдаёт себе отчёт в её присутствии, но вот последний человек исчезает в коридоре, и его взгляд невольно останавливается на ней. Его лицо ничего не выражает: красивое, но пустое.
— Ты злишься.
— Пытаешься за меня определить моё настроение? — она почти не ожидала, что Малфой отреагирует. — Уверяю тебя, я...
— Драко.
Она не хотела, чтобы её голос звучал так отчаянно, но Малфой замолкает. Ей так нужно, чтобы сейчас всё было просто, хотя бы в этот раз. Чтобы разговор протекал не в обычной извращённой манере. Драко окидывает её взглядом, а она следит глазами за тем, как он проводит языком по зубам и прикусывает щёку.
— Я удивлен, что ты не расстроена.
Он имеет в виду то, что рассказал об их планах. По крайне мере, Гермиона надеется именно на это.
— А... должна быть?
Малфой ухмыляется и пожимает плечами.
— Я бы был.
— Сюрприз-сюрприз, — бормочет она.
— Что?
— Наверное, мне стоит поблагодарить тебя, — Драко сердито смотрит на неё, потому что знает: это не те слова, что он не расслышал.
— Это необходимо?
— Да, спасибо. Ты спас наши жизни.
— Ну, не сомневаюсь, Поттер что-нибудь придумает и отправит тебя на другую самоубийственную миссию. Кажется, ему нравится, когда ты участвуешь в чём-то подобном.
Гермиона, моргая, смотрит на него и трясёт головой.
— Что?
— Если бы не тот факт, что они могли выбить из вас информацию и в случае вашего поражения Пожиратели бы скрылись, а мы бы потеряли всякие шансы на победу... помощь вам не имела бы смысла.
Как бы там ни было, но слышать такое больно.
— Драко...
— Я видел, как ты сражалась за свою жизнь. Но как только здесь появился Поттер и наплёл тебе про то, ради чего ею можно пожертвовать, тебе стало на неё плевать. Ты знала, что у вас не было ни малейшего шанса, и что же? Подохнуть рядом с Гарри в героическом сражении — ты этого хотела? В твоём мозгу это представлялось чем-то прекрасным? И как? Оказалось лучше, чем в фантазиях? Ты в коридоре, Поттер под крыльцом, Уизли в камере. До сих пор...
— Замолчи. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Я... — Гермиона вспарывает воздух пальцем, и Малфой вскакивает на ноги.
— Это за Кладбищенскую битву? Это потому, что ты наконец стала ему нужна? Это...
Гермиона обрывает Малфоя, запустив в его голову подушкой, но этого ей явно мало.
— Пошёл ты, Драко Малфой! Я пыталась спасти Рона! Я бы так поступила ради любого из моих друзей! И сделала бы так, даже если бы Гарри ни о чём не попросил! Это ни с чем не связано, и не пытайся обвинять меня. Это был мой выбор, и я ни секунды о нём не жалею. Мы вернули Рона и...
— Ничего бы не было, если бы...
— Я сказала спасибо!
— Мне не нужны твои...
— А что тебе нужно? А, Драко? Чего ты от меня хочешь? Я приняла лучшее решение, которое могла...
— Умереть?
— Спасти Рона! Я бы попросила тебя пойти, но не хотела заставлять в этом участвовать. Ты должен это понимать. Я...
— Зачем?
— Потому что для тебя это было чревато множеством последствий! Каж...
— Зачем я должен это понимать? — перебивает он — вопрос задан.
Гермиона молчит какое-то время, они оба сверлят друг друга глазами. Он хочет, чтобы она в чём-то призналась? Объяснила свою позицию? Или просто пытается поставить её в неловкое положение, чтобы она чувствовала себя должной всё ему объяснить, потому что может его потерять? Она так устала от этих вечных недомолвок.
— Я не знаю, — теперь его очередь ломать голову. — Почему ты не остановил меня? Если...
— Что? — его голос звучит так, будто Гермиона только что заявила, что Малфой горит.
— Ты знал... — она осекается, едва его лицо искажается яростью.
Он делает шаг вперёд, сгребает футболку Гермионы и притягивает её к себе так, что она врезается в его грудь. Наклоняется, на его виске бьётся жилка, и его глаза иглами впиваются в Гермиону.
— Не смей даже на секунду делать вид, будто ты мне оставила хоть какой-то выбор. То решение было только твоим, и я сделал единственное, что мог в той ситуации. Ты потребовала от меня смотреть, как ты уходишь. Позволить тебе умереть.
— Я не...
— Да, — шипит он. — Уходя, ты выглядела ребёнком, стоящим перед Волдемортом без палочки. И рассчитывала, что я... Ты заставила меня... И теперь обвиняешь меня?
Гермиона морщится от крика, Малфой так поспешно отдёргивает от неё руку, словно она заразна.
— Я не виню тебя! Я прошу прощения, я... Я поблагодарила тебя! Я не этого хотела! Я не имела в виду, что ты должен был меня остановить, и знаю, что не оставила тебе выбора. Я имела в виду... Если ты собирался отправиться... Почему ты пошёл к Люпину? Почему вернулся...
— А что ты сама думаешь? — орёт он и, разводя руки, задевает кулаком лампу, та падает, но не разбивается. Можно подумать, это расстояние между его ладонями содержит в себе все ответы, но там пусто, и Гермиона ничего не понимает.
Она выдыхает, стискивает челюсти и качает головой. Все разваливается на части.
— Это слишком тяжело.
Она замечает, как на его лице мелькает тень замешательства, и уходит прочь.
День: 1473; Время: 12
Небо разверзается с грохотом. Наверняка между началом проливного дождя и оглушающим рокотом грома была какая-то пауза, но Гермиона ничего не заметила. Кажется, будто от этого звука содрогнулся дом, — она резко — до боли в шее — поворачивается к окну.
Это единственный раскат грома за всю грозу. Она час наблюдает за дождём, но больше ничего не слышит.
День: 1473; Время: 15
На фоне чёрной коры и оттенков зеленого небо кажется голубым почти до белизны. На ветке нелепо болтается птичья кормушка — пустая, если не считать виднеющихся внутри каких-то липких комков. Птицы скачут по веткам туда-сюда, и капли недавнего дождя медленно срываются с верхушек массивных деревьев. Влажные листья подрагивают в солнечном свете, и Гермионе вовсе не следует так бояться звуков капающей воды.
Она всегда любила слушать дождь сквозь открытое окно, наблюдать за тем, как беснуется стихия. Сейчас всё иначе: уже почти сгустились сумерки, грязь налипла на ноги, а тело, промокшее под сильным дождём и теперь мёрзнущее под порывами холодного ветра, колотит крупная дрожь. Гермиона прислушивается к окружающим её шорохам, стараясь привыкнуть к шелесту природы, чтобы, в случае чего, различить посторонний звук. Последнее, что ей сейчас нужно, это начать палить по каплям.
Она замечает сквозь листву птицу, устремляющуюся в бело-голубую даль. Туман, укрывающий поросший лесом холм, приближается по мере их продвижения вперёд. Они шумят, подобно надвигающейся грозе: шуршание ткани, шёпот листвы, хлюпанье и чавканье грязи под ногами, хруст сучков, скрип отодвигаемых ветвей, шумные вдохи. Все эти звуки синхронизировались, сливаясь в какой-то древний ритм, предвещающий скорый потоп, и нарастая вместе со жжением в бёдрах.
Дин бежит рядом с ней, и всякий раз, когда она на него смотрит, то видит шрам от своего неумелого лечения. Когда-нибудь она привыкнет, но сейчас думает лишь о Симусе, о том, как Дин оттащил её от края бездны, и как, потеряв надежду, они оба стояли в коридоре. Гермионе постоянно хочет сжать его в объятиях. Ты помнишь ту минуту, когда мы были уверены, что умрём вместе, когда мы остались одни и больше не за что было держаться? Ты помнишь? Хотя она знает, что Дин никогда об этом не забудет, так же, как и она сама. Гермиона частенько оказывалась в опасных ситуациях, приближалась к смерти. Застывала в секунде от неё. В сантиметре.
Но в тот день всё было иначе. В том самом коридоре она попрощалась и с ним, и со своей жизнью, всё шло к тому, что это должно было стать её последним переживанием. И пусть однажды они окажутся совсем чужими друг другу, что-то будет притягивать её к Дину всю оставшуюся жизнь. Именно эта непонятная эмоция заставляет Гермиону испытывать потребность обнять его при каждый встрече и улыбнуться, словно говоря, смотри, мы живы.
Лес заканчивается внезапно, и ей приходится вцепиться в деревце, чтобы не свалиться с холма. Дерево молодое, пальцы почти полностью обхватывают его ствол, но древесина трескается, когда Гермиона уже относительно твёрдо стоит на ногах. Брызги грязи обдают её одежду, но она не обращает на это внимания и разжимает руку, едва за дерево хватается аврор — и под его пальцами ствол ломается. Мужчина валится на бок и с оханьем ударяется спиной о склон. У подножия уже стоят, покрытые грязью и смущённые, три члена их группы.
— Когда мы умудрились пересечь границу маггловского мира? — Дин тяжело дышит и, оглядываясь, хватается ладонью за её плечо, будто в случае падения она сможет удержать их обоих.
Гермиона переводит взгляд на Драко, который слишком занят вытаскиванием карты из кармана, чтобы отвечать на вопросы. Где-то внизу раздаётся какой-то неприятный гул — опустив глаза, она видит машину, проезжающую по луже. Четверо упавших бойцов пытаются вскарабкаться обратно, но склон слишком крутой и скользкий. Прямо перед ними проходит шоссе, на другой стороне которого расположилась школа. Дорога слева исчезает в лесу, а справа от подножия холма виднеется магазин. Чуть дальше Гермиона может разглядеть вывеску ресторана. Не видно ни дома, ни какого-то другого здания, которое бы зловеще пряталось среди деревьев.
Она убирает свою палочку обратно в чехол под мышкой. Раньше она носила его на бедре, пока как-то раз по совету Драко не поэкспериментировала в пустом убежище и не поняла, что так можно быстрее выхватить оружие. Вот только однажды, ещё не привыкнув в новому положению чехла, она чуть не сошла с ума от страха, решив, что потеряла палочку, — Лаванда тогда смеялась над ней как ненормальная. Гермиона с нетерпением ждёт тот день, когда ей больше не придётся стоять в коридоре, проверяя, как быстро она вытащит палочку, чтобы сбить со стола цветочный горшок. Когда всё закончится, она больше не будет носить этот чехол. И как-нибудь оставит палочку дома — просто потому, что сможет это сделать.
Как бы там ни было, ей теперь в любом случае жить без магии в течение шести месяцев. Гарри, Дин, Анджелина и Джинни отделались тремя. Лаванда тоже получила шесть — это было их второе нарушение. Они понесут своё наказание после войны, но всё равно ещё не скоро рискнут выйти из дома без палочки. Гермиона подумала, что могла бы пожить у родителей, но это было бы похоже на бегство, пусть даже война и будет окончена. Она ни в чём не уверена дальше сегодняшнего вечера. Быть может, после войны она перестанет так переживать. И даже позволит событиям идти своим чередом.
— Твою мать, кто рисовал эту карту? — рявкает Драко и комкает бумагу в кулаке.
— ПиП, — бормочет какая-то девчушка за спиной Гермионы, напуганная тоном Драко и своей первой операцией в рядах Ордена. Гермиона не может припомнить, ни чья она дочь, ни её имя.
— Просто охренительно, — рычит в ответ Малфой и бросает к ногам бумажный шарик. Гермиона косится на него, но ничего не говорит, потому что и сама слишком часто мусорит.
Драко впервые прибегнул к помощи ПиП в ходе подготовки к операции, которой он руководил. Этот отдел был сформирован год назад из тех авроров, которые больше не могли сражаться из-за полученных увечий, или тех, кто по каким-либо причинам не мог принимать участие в битвах. Теперь там работала Чжоу, лишившаяся пальцев. Планирование и Подготовка — эти ребята чертили карты, готовили списки свободных бойцов и разрабатывали план для каждой операции. Последнее слово оставалось за командиром — он мог воспользоваться какими-то наработками, а мог от всего отказаться.
Гермиона сильно сомневается, что Драко ещё хоть раз обратится к ним за содействием.
— В одной из этих машин обязательно должен быть GPS навигатор. Мы сможем определить своё местоположение и соотнести его с координатами места назначения, — Дин смотрит на Драко, который явно не понимает, о чём он говорит, и колеблется, согласиться или нет.
— Ты хочешь вскрыть машину? — Гермиона не может удержаться от визгливых ноток в голосе и, вскидывая брови, поджимает губы.
— А у тебя есть идея получше?
Они не могут пользоваться магией, ведь если их пункт назначения где-то поблизости, то территорию мониторят Пожиратели Смерти. Тот факт, что они оказались в мире магглов, означает, что объект не может быть спрятан так, как дом на площади Гриммо, — Пожиратели бы поостереглись колдовать, тем более только для того, чтобы попасть внутрь здания. Времени всегда в обрез — если этот дом ещё не бросили, то вот-вот оставят. Возвращение в точку аппарации, составление новой карты, переправка согласно обновлённым данным займёт несколько часов, которых у них нет.
— Это незакон...
— Мерлина ради, Грейнджер, сейчас не время изображать моралистку. Ты...
— Но, — она перебивает Драко, смерив его уничтожающим взглядом, — раз никому не будет причинён вред, это лучшее, что мы сейчас можем сделать.
— Ты знаешь, как работает GPS? — спрашивает Дин, отвлекая её внимание от Драко и оттягивая за локоть в сторону.
— Разберусь.
— Я надеялся, что именно так ты и скажешь, — в его голосе чувствуется улыбка, Гермиона пытается осторожно нащупать под ногами твёрдую почву. Я тебя не виню, хочет она услышать в его словах, я тебя не виню.
Она упирается ступнёй в камень, но едва пытается поставить вторую ногу, как булыжник сдвигается с места. Гермиона с писком валится на бок и, ударяясь локтем обо что-то твёрдое, катится вниз с холма. Она переворачивается на спину и, пытаясь затормозить, упирается пятками так, что грязь летит во все стороны, и хватается пальцами за траву. Врезается ногами в землю и, сгруппировавшись, падает на колени. Расслышав за спиной проклятья, визги и шум, она понимает, что та же участь постигла Дина, Драко и ту девушку.
Четверо членов их команды смотрят, как она отплёвывается от грязи и осматривает себя. Если не считать чистой полоски, идущей от ключицы до правого колена, Гермиона вся заляпана грязью. Дин почти не испачкался: он умудрился удержаться на ногах, помогая себе рукой, но зажатый в его кулаке пучок травы скорее красный, нежели зеленый.
— Там есть магазин... — она замолкает — Драко и новенькая уже направляются в ту сторону. Кажется, на Малфое не сказалось принятие грязевой ванны, но при каждом его шаге Гермиона слышит чавканье в ботинках.
Один из авроров со злостью провожает взглядом проносящиеся мимо машины, которые обдают их брызгами. Вода из лужи попадает Гермионе в лицо, и от холода она начинает дрожать ещё сильнее. Она представляет, как выглядит их группа из восьми человек: облаченные в мантии и покрытые грязью, марширующие в сумерках по шоссе. Драко идёт так целенаправленно, будто нарисовавший карту человек ожидает его на парковке. Усилием воли Гермиона прекращает суетливо дёргаться.
Она не знает, проявят ли люди любопытство при виде странной компании на дороге. Их лица суровы, все они носят на руке оранжевые повязки и похожи на членов какой-то секты. И едва они начнут заглядывать в окна машин, люди станут нервничать. Они выделяются, словно пятно на белом ковре, и ей бы хотелось напомнить, что Аваду и Круциатус магглы прячут в металлических пулях.
Грязь на её лице подсыхает, и кожа начинает зудеть. В голосе Гермионы сквозит раздражение:
— Кто-нибудь знает, как вскрыть машину без применения магии?
Дин спотыкается, девица продолжает размахивать руками, стараясь стряхнуть грязь, а один из авроров смотрит на Гермиону непонимающе. Замёрзшая, испуганная, сбитая с толку, новенькая поднимает голову:
— А они их запирают?
— Поверь, мы не первые, кто пытался влезть в чужую машину, — улыбается Дин, но его улыбка гаснет, стоит её взгляду замереть на его шраме.
— Я хочу попросить, — заявляет Гермиона, прежде чем Дин или девочка почувствуют себя ещё более неловко или же голова Драко оторвётся от шеи.
— Что? — Малфой переспрашивает так, что большинство людей притворились бы, что молчали, не говоря уж о том, чтобы повторять сказанное.
— Я собираюсь попросить, — она его не боится, обычно — нет.
— А с чего ты решила, что это разумно?
— Некоторые люди готовы помочь, — медленно отвечает она и смотрит, как напрягаются его плечи и сжимаются кулаки.
— Ты собираешься заявиться в таком виде, и кто-то позволит тебе залезть в его автомобиль, чтобы посмотреть какие-то непонятные координаты? — скептически уточняет Драко, и два аврора фыркают. Она окидывает их всех сердитым взглядом.
— Сейчас увидишь.
— Да черта с два. Если никто не согласится, а никто не согласится, у нас вообще не будет возможности добраться до этого GBS...
— GPS.
— Да мне плевать. Мы...
— Драко, никто не знает, как проникнуть в машину без магии. Необходимо учитывать наличие сигнализации, стоит нам нажать посильнее...
— Существуют...
— Дальше по дороге находится ресторан. Если мне никто не поможет, мы отправимся туда и попробуем... твой способ, — Гермиона собиралась и дальше с ним спорить, доказывая, что её план лучше, но потом меняет своё решение. Нельзя забывать о чувстве его достоинства, он уже зол и взорвался бы, даже будь они только вдвоём, а тут присутствует целый отряд, которым он руководит.
Малфой с чавканьем выходит на парковку, останавливается и поворачивается к ней лицом. Критически оглядывает её и, едва она задирает нос, приподнимает бровь.
— Ладно, давай, Грейнджер.
Драко спокойно смотрит на неё, и в том, как он наклоняет голову, сквозит самодовольство, будто он уверен в её провале. Будто хочет, чтобы Гермиона получила по носу, раз не желает признавать его очевидную правоту. Дин улыбается ей, а остальные смотрят так, будто вся эта ерунда с планом — исключительно вина Гермионы.
Она начинает снимать мантию, и Драко протягивает за ней руку прежде, чем Гермиона её стаскивает. Он смотрит на ткань, поднимает глаза на Гермиону и хватает мантию. Смутившись на три секунды, она замечает в руке Драко клочок бумаги — он им машет, и, забирая его, она чувствует, что его пальцы холодны как лёд. Она начинает разворачиваться, но дёрнувшись, оглядывается через плечо — Малфой отводит пальцы от её чехла с палочкой. Гермиона снимает его и, краснея, передает Драко.
— Иди... вон туда. Та сторона здания.
Она проходит к дверям и начинает трястись ещё сильнее: едва только створки открываются, её обдаёт холодным воздухом. Гермиона старается не запачкать цифры на бумажке грязью, держась за самый уголок обрывка. Кассирша за прилавком с табличкой «Меньше десяти наименований» медленно поднимает глаза на посетительницу и старается открыто не пялиться.
— Приветик, — улыбается Гермиона. Приветик? Когда она вообще так говорила, Приветик?
— Салют, — откликается девушка и растягивает губы в подобии улыбки.
Гермиона делает глубокий вдох, стараясь не дать нервам управлять мозгом. Она всегда полагала, что люди с лёгкостью могут распознать её враньё. Когда ей было десять лет, она ускользнула из дома, чтобы встретиться с друзьями на кладбище, совсем как в том фильме, который они посмотрели. На следующее утро папа поинтересовался, как Гермионе спалось, и в ответ на её «нормально» улыбнулся. Ещё до того, как он успел отвернуться к плите, она умудрилась убедить себя, что то, как он повернулся, ясно свидетельствовало о том, что отец всё знает, и, отчаянно краснея, тут же призналась в содеянном.
— У меня серьёзная проблема, — судя по тому, как встрепенулась сотрудница, это не лучший способ начать разговор. — Я тут кое-что ищу... Видите ли, мой парень, Др... эйк. Генри, Дрейк Генри решил, что будет безумно романтично устроить для меня квест с поиском подсказок. Это и вправду очень романтично, не поймите меня неправильно, Генри — чрезвычайно романтичный. Всё так мило начиналось... — Гермиона замолкает, её лицо пылает, несмотря на холод.
Она несёт какую-то чушь. Полную ерунду, бред больного человека, и эта девица наверняка готова уже вызвать полицию. Гермиона видит, как ладонь на прилавке сжимается в кулак, словно кассирша готовится напасть или сотворить что-то подобное. В случае неудачи Гермиона не сможет вынести выражение лица Драко. Возможно, ей даже придётся ему врезать, чтобы только стереть самодовольную мину.
— Это мило.
Гермиона поднимает глаза и видит улыбку девушки — скорее искреннюю, нежели нервную.
— Да-да, очень мило. Последней подсказкой были вот эти координаты, и я решила, что пришла в правильное место, но потом я вдруг упала с холма. И очутилась здесь, — она машет рукой себе за спину. — И... совсем не там, где надо.
— Упали с холма.
— Ага! — Гермиона произносит это слишком эмоционально. Девушка смотрит на неё с сомнением. — Я так хочу с ним встретиться и подумала... не могли бы вы посмотреть для меня эти координаты. Мне просто надо...
— О, даже не знаю.
— Это займёт всего минуту. Или попросить кого-нибудь в магазине...
— Я не могу выходить в интернет, кроме как по нуждам магазина, — кассирша сжимает губы и придвигается к экрану монитора. Гермиона смотрит на неё, моргая, потому что с трудом может припомнить, когда в последний раз слышала слово «интернет». В голове вдруг вспыхивает вопрос: сколько же писем она получила за это время, и странный сумасшедший смех начинает пузыриться в горле.
— Я буду вам очень признательна, если вы сделаете для меня исключение.
Потому что это очень важно. Потому что идёт война, а Гермиона — солдат, у которого есть шрамы, воспоминания и погибшие друзья. И в этом кажущемся безопасном городишке засели ужасные люди, которых называют Пожирателями Смерти. В городке, в котором вы не запираете по ночам двери, где маленькие дети играют на улице до самой темноты, где живут и дышат ничего не знающие люди. Пока однажды не придёт кто-то в маске и капюшоне и без малейших сожалений не убьёт вас в магазине, где вы будете выбирать самые вкусные апельсины на прилавке. Пока ваши дети не станут сиротами, забросившими все забавы. И вас не спасёт даже запертая дверь — ваш мир может быть разрушен одним взмахом палочки.
Гермиона чувствует, как внутри неё закипает гнев. Война требует свою цену, она сама уже столько заплатила, а эта глупая девчонка с кислым лицом не может даже выйти в интернет ради общего блага. Гермиона хотела бы показать ей свои воспоминания, продемонстрировать каждый момент, который причиняет столько боли, каждое улыбающееся лицо, которое она больше никогда не увидит вживую. «Ты видишь? — спросит Гермиона, закричит и, наверное, заплачет. — Ты видишь?»
— Я пойду спрошу у начальника.