часть 92
Его комната мало чем отличается от моей, за исключением более массивного стола, дубового книжного стеллажа и отсутствия окна. Бордовый балдахин закрывает большую часть постели, освещение - это свечи, а камин закрыт короткой железной решеткой. За неимением огня в помещении очень холодно, но сухо и… спокойно — наилучшее слово для охватившей меня правильности в выборе местонахождения. Кто бы спросил, я бы ответила, что всю жизнь ждала момента, чтобы появиться там, куда всегда мечтала попасть, даже не зная того заранее. Этот момент настал, что подтверждается замиранием сердца и потерей дара речи. Причина неизвестна, ведь Лорд не отличается от себя прежнего, комната стандартная для любого незнакомца, но невиданным образом я мгновенно называю это место домом, хотя осознаю, что нахожусь в тылу противника на вражеской территории, где Риддл сможет сделать со мной всё что захочет.
Поёжившись от холода, обнимаю себя за плечи, невзирая на раскаленное в данный момент сердце. Проследив за моим жестом, Лорд обходит стол, но не направляется ко мне. Пользуюсь минуткой, чтобы внимательнее осмотреть свитки и пергаменты, но он поднимает палочку, пряча всё содержимое в ящики стола. Наигранно громко хмыкаю и теснее обнимаю себя за плечи, разочарованно думая, что на этот раз «Систем Аперио» для открытия замков мне не поможет. Стал бы Риддл прятать чашу в своей комнате? Вполне возможно. Быстро осмотрев книжный стеллаж, который так и манит приглядеться, а точнее подойти и дотронуться до старинных фолиантов, подмечаю, что в комнате ни пылинки. В связи с этим тихо спрашиваю: — Почему эльфы прячутся от меня? — выходит чуть ли не обиженно, но это из-за того, что голос дрожит вслед за ознобом тела. Риддл мог бы зажечь камин, но, судя по его виду, мой дискомфорт не приносит ему неудобств, а наоборот забавляет. Либо ему понравился мой вопрос. — Не хотят попасть под дурное влияние. Снова теряю дар речи, а заодно и челюсть на полу. Это моё-то дурное влияние, Том? Дважды смешно! По-видимому, моё лицо выглядит чересчур глупо и недоумевающе, потому что Лорд Потешник кривит губы, будто сдерживая улыбку, а затем оставляет палочку на столе и, скрестив ладони за спиной, неторопливо подходит ко мне. Его облик остается таким, каким стал на крыше, а значит каждый его жест, каждое движение, каждый волосок на голове заставляет любоваться им. — Разве в Хогвартсе ты не занималась спасением… — с выделяющимся сарказмом он произносит слова, делая паузу для выбора последних, — низших существ?! — уверена, что он на последней секунде смягчил оскорбление эльфов. Противоречивое удовлетворение его интересом к моей жизни задевает все рецепторы, вызывая довольство, но защитный рефлекс в пользу домовиков затмевает собственную радость. Риддл останавливается передо мной на удобном расстоянии, чтобы свободно осматривать моё тело с ног до головы, а я поглаживаю себя по плечам и, вздернув подбородок, уверенно говорю: — Любые существа достойны свободы, — коротко киваю своим словам и, заметив его сосредоточенное внимание, добавляю, — и права выбора. По-прежнему держа руки за спиной, тем самым демонстрируя открытость к диалогу, Лорд слегка запрокидывает голову, мазнув взглядом по потолку. Вернувшись к моим глазам, поджимает губы, иронично выгибая брови. — Ты - нет, — говорит слишком тихо, но до грани уверенно и бескомпромиссно, что доводит меня до желания спорить. Несмотря на прохладу, опускаю руки вдоль тела и отталкиваюсь от двери, вставая ближе к Лорду. Он пожимает плечами, немым утверждением повторяя свои слова, и цокает языком, испепеляя меня блеском прищуренных в ожидании черных глаз. — Потому что магглорожденные не имеют права на свободу?! — прошлая рана, которую общество нанесло бедным эльфам, автоматически превращается в защиту всех слоев униженного населения, причем униженного по вине чистокровных последователей объекта напротив, — потому что я не достойна выбора?! — делаю шажок и заправляю волосы за уши, показывая готовность к защите прав и свобод, как своих, так и общественных. Чувствую на щеках румянец охватившей злости и страх за дерзость в адрес Лорда, но появление его снисходительной улыбки не предвещает наказания, словно мы просто общаемся на второстепенные темы. Быть может, для него это так и есть, но я не могу справиться с желанием высказаться. У меня в запасе столько фраз, столько эмоций… столько слов, которые… — Нет, Гермиона, — его голос наполнен тянущими, низкими слогами, — потому что ты слишком особенная, чтобы быть свободной. Которые теряются где-то под землей. Теряется всё. Я настолько изумляюсь его словам, что невольно падаю назад, больно стукнувшись лопатками о поверхность двери. Шестое чувство подсказывает, что он намеренно выбирает подобную фразу, чтобы шокировать и свести к минимуму мою злость, но… мне всё равно. Пусть он играется моими чувствами, пусть использует своё врожденное красноречие, мне абсолютно всё равно на его удовлетворенную мину от моего вида и мне всё равно, что его улыбку заменяют усмешка и покусывание внутреннего уголка губ. — Особенная? — в противоположность жесту Риддла я скрещиваю ладони перед собой и всеми силами прячу волнение, — что это значит? — не в моих привычках просить разъяснения столь конкретного слова, но я надеюсь услышать ещё хотя бы одну положительную фразу. На расстоянии вытянутой руки Риддл прерывисто выдыхает и снова запрокидывает голову, смотря на пространство выше моей макушки. Затем он неожиданно сокращает дистанцию, кладя предплечье рядом с моей головой, а второй рукой фиксирует лицо, прикладывая ладонь к щеке. Его глаза прямо напротив моих, а дыхание опаляет губы. — Ты ведь с самого начала хотела привлечь моё внимание, верно, грязнокровка? — полушепотом он задает встречный вопрос, а я вздрагиваю от смысла и хрипотцы его интонации, — не во время первой встречи, а задолго, да? — он спрашивает, но конечные слова теряют вопросительную тональность, будто он утверждает неоспоримый факт. До меня не сразу доходят его слова, поскольку интуиция шепчет о схожести его настроения с тем, которое я наблюдала недавно в Греции. Затуманенный пеленой взгляд и сбившееся дыхание показывают опасность, но я даю ему время выговориться. Рядом с ухом раздается постукивание пальцев по древесине, а другая ладонь медленно скользит по моей щеке вниз и заходит назад за шею. — В тот момент в библиотеке, — его голос понижается, нежно лаская слух плавностью произношения, в котором я не замечаю насмешки или упрека, скорее соблазняющий подтекс, — ты впервые почувствовала меня, — не знаю, откуда берется мой протяжный вздох, от поглаживания затылка или от его последнего шага, уничтожающего оставшееся пространство между нами, — ты сравнивала нас, не так ли? Вдохнув запах моих волос, он проводит рукой с затылка вниз по ключице, заходя за край футболки большим пальцем. Сейчас я благодарна беременности, поскольку из-за изменения в теле мы не соприкасаемся более горячими местами. Я бы не выдержала напора и сразу же сдалась бы, но в данную минуту этого нельзя допустить, ведь Лорд клонит к чему-то важному. Дойдя ладонью до живота, он останавливается, но затем неторопливо ведет её по боку, заходя под низ живота и обведя пальцем пупок. Поглощающее возбуждение накрывает с головой, но я усердно вспоминаю, как рассматривала его колдографию в школьном альбоме. Тогда я впервые подумала про соотношение заслуг и сравнивала лучших студентов враждующих факультетов. «Вместе. Лучшие.» Именно так я подумала, вот только никогда не предполагала нынешний исход событий. — Сравнивала, — шепчу настолько тихо, что едва ли слышу себя, — но я всегда боялась и ненавидела тебя, — он знает об этом, мы никогда не забудем прошлого. Притронувшись губами до моего виска, он наклоняет голову и обводит носом ушную раковину, а я думаю, что на смену холоду ко мне приходит нестерпимый жар. Тихонько хмыкнув, Риддл спрашивает:
— А сейчас боишься? Прислушиваюсь к внутренним ощущениям, размышляя об ответе. Лорда никогда не интересовала ненависть. Если бы я ненавидела его настолько сильно, насколько могла бы, то он бы ненавидел в ответ, не заботясь о смягчении, но сейчас мы оба прошли этот этап, поэтому неудивительно, что Лорд не спрашивает о ней, а страх… тема более глубокая, ведь я как прежде страшусь последствий его гнева или мести моим родителям. Однако, не считая родных и ребенка, сейчас я не боюсь за себя, как боялась раньше. Моя жизнь независимо от желания превратилась в непрерывную борьбу, в которой на страх не хватает времени. — Нет, — слово не содержит лицемерия и лжи, я произношу тихо, но уверенно, за что получаю глухой смешок возле уха. Подхватив край футболки, он тянет её вверх и отталкивается предплечьем от двери, хватая ползущую вверх ткань. По коже пробегают мурашки, когда янтарь холодит ложбинку, а футболка падает на пол. Уже готовая к тому, что Лорд скажет надменные слова о моей напрасной уверенности, а может ещё хуже — продемонстрирует болезненным заклинанием, я смотрю на его подбородок, избегая глаз, но, к моему удивлению, он говорит другое: — Ты особенная, Гермиона, в силу своего восхитительно глупого бесстрашия, — замираю, а он двумя руками тянется к поясу моих шорт, ловко расстегивая пуговицу, — прочной выносливости и самоуверенной гордыни, — он мастерски хвалит и одновременно оскорбляет меня, запутывая все мысли, шорты падают, а я переступаю с ноги на ногу, отправляя их к футболке. Это не совсем то, что я хотела бы услышать, ведь в его интонации присутствует напряженность, а выражение его лица приобретает жесткие черты, будто он собирается сказать то, чего не хочет озвучивать. В непонимании вжимаю голову в плечи, представая перед Риддлом в одном нижнем белье белого цвета. Он кладет руку мне на плечо, скользнув ею до горла, не сжимая, а придерживая, и наклоняет свою голову в сторону, хмуря брови и поджимая губы, словно в презрении. — Ты особенная, потому что обладаешь умением наполнять смыслом… — в отличие от Лорда, который, судя по выражению лица, сейчас меня убьет, я практически не дышу, в первый раз слыша такую глубокую откровенность, он надавливает ногтем большого пальца на местечко между ключицами и грубо, почти брезгливо произносит, — бессмертие. Рефлекторно по телу проходит дрожь, напоминающая удар током. Душу мгновенно поражают десятки теплых лучиков. Я нахожусь в сознании, но далека от действительности, ведь его слова проникают под каждый сантиметр кожи. Я… я не знаю, что сказать. Это настолько неожиданно, что я с радостью выбежала бы из комнаты. Нет, скорее улетела бы. Теперь я умею летать. Точно умею. Достаточно лишь повторить про себя его слова и взлететь. — Поэтому, моя безрассудная и упрямая грязнокровка, ты не достойна ни свободы, ни выбора, — небрежно сняв с себя мантию и щелкнув ремнем, он сжимает волосы на моем затылке, — я из-под земли тебя достану, но не разрешу распоряжаться своей судьбой. Никогда никому не признаюсь, но мысленно спрашиваю, обещает ли он сдержать слово?! Тяга к свободе навсегда останется во мне, как неотделимая черта характера, но прочные узы с Томом закреплены давно. Я не отвечаю, не вижу необходимости. Он всё для себя решил, а мне показал злость за собственную откровенность. В его стиле, но за искренность я не смею обижаться, а наоборот… Стянув через голову рубашку, он тянет меня за волосы к кровати. Я низко опускаю голову, жмурясь от жесткой хватки, но не вижу в ней наказания или жажды подчинения. Мы подходим к кровати, и я слышу звук расстегивающейся ширинки. Собираюсь забраться на постель, но меня останавливают грубым сжатием локтя. Риддл поворачивает меня к себе лицом и подталкивает назад, пока я не врезаюсь спиной в деревянный столбик, на котором крепится балдахин. Рейка кажется узкой и непрочной, поэтому я завожу руки за спину и обхватываю гладкую деревянную ножку. Не особо заботясь о моем комфорте, Лорд крепко держит меня за затылок, а вторую руку кладет пятерней на ключицы, где можно услышать мое бешеное сердце. Голова кружится, когда его губы накрывают мои. Я вздрагиваю, почувствовав укус, а затем их начинают яростно терзать, будто специально причиняя боль. Плотно свожу бедра от охватившего внизу тепла, ладони становятся влажными, соскальзывая с поверхности деревянного крепления. Мне не хватает воздуха, когда Лорд углубляет поцелуй, сплетая в моем рту языки. Я не успеваю за его ритмом, поскольку он целует меня, не прося ответа. Как только я начинаю отвечать, он запрокидывает мне голову назад, сжимая волосы. Перестаю реагировать, надеясь привлечь его контроль, но, видимо, ему это и надо, потому что, как только я прячу от него свой язык у верхнего нёба, он издает глухой рычащий стон и зажимает зубами мою верхнюю губу, а затем проникает языком глубже в рот, слизывая слюну в ямочке под уздечкой. Со всхлипом вдыхаю воздух через уголки рта, но всё равно чувствую удушье от жестокости поцелуя. В панике мотаю головой и использую любую глупость, чтобы дать себе передышку. — Как ты узнал, что я помогала эльфам Хогвартса? — говорю быстро, но картавлю каждое слово, не успевая сглатывать слюну. Проигнорировав мой вопрос, Лорд снова захватывает в плен мои губы, ногтями стянув с левого плеча бретельку бюстгальтера. Я всхлипываю от появившихся царапин на коже и плотно свожу губы, не впуская его в рот. Отпустив мои волосы, Риддл обхватывает меня за щеки, вынуждая открыть рот, и перед новым поцелуем надрывным шепотом произносит: — Я всё о тебе знаю, — дергаюсь в сторону, когда он раздвигает коленом мои ноги, — о каждой мелочи твоей никчемной жизни, — сдавив нижнюю челюсть, он запрокидывает мне голову, открывая вид на шею, и проводит языком по подбородку, зажав его край губами, — про решенную задачу на первом курсе, — негромкий щелчок замочка и последующая прохлада в области груди означают снятие белья, — про поиск василиска и спасение гиппогрифа, — он продолжает перечислять мои заслуги, но я теряю нормальный слух от наплыва эмоций, пропуская его слова про шантаж Скитер и статьи против Пожирателей. Мне так хочется прикоснуться к нему, но я боюсь, что позвоночник соскользнет с крепления, и я упаду, поэтому крепко сжимаю столбик одной рукой, а вторую погружаю в черную шевелюру его волос. — Видишь, как часто ты вставала на моём пути?! — с этими словами его руки тянутся вниз и стягивают с моих бедер белье, которое падает к ногам. Я не задумывалась об этом прежде, но в чём-то он прав. Без меня и моих друзей Лорд мог бы вернуться и раньше, а не в конце четвертого курса. Мысль о том, что он думал об этом, интригует и удивляет. Заведя руку мне за спину, он разжимает мои пальцы и осторожно толкает на кровать. Я сажусь, подтягиваясь к изголовью, а он снимает остатки своей одежды и следует за мной. На этот раз я сама обнимаю его за шею, притягивая к себе. Когда наши губы встречаются, издаю прерывистый полувсхлип. Риддл дотрагивается до моей груди, приподнимая её вверх, будто оценивая вес, что побуждает меня вспыхнуть и прервать поцелуй, посмотрев вниз.
Невзирая на моё смущение, Лорд тоже смотрит на мою грудь, которая заметно увеличилась из-за будущего вскармливания. Невесомо поглаживает её, а затем сжимает, вызывая из моих уст низкий возглас. Понимаю, что не выдержу его инспекции, поэтому вновь тянусь к губам и в момент поцелуя провожу ладонями по его торсу. Пальцами обвожу незамысловатые фигуры, а затем опускаю ладонь ниже и тихо стону от горячего напряжения и влажности. Помню, как он трогал себя, и уверенно сжимаю пальцами основание члена, резко проведя ими до головки. Лорд толкается навстречу моей руке, не разрывая поцелуй, но после моего следующего движения рефлексивно прикусывает мне нижнюю губу и отстраняется. Обменявшись страстными взорами, он целует меня в уголок губ и надавливает на плечи, прислоняя к спинке кровати. Находясь в полусидячем положении, мне хорошо видно каждое его действие. Больше ждать никто не собирается. Он разводит мне ноги, которые я скрещиваю у него на пояснице, и начинает входить. Сначала медленно с придыханием и тихим стоном, а затем он резко входит до конца и с хриплым рыком замирает, опираясь руками на спинку кровати по сторонам от моих плеч. Я хватаюсь за его запястья, томно дыша и жмурясь от прошедшей по телу конвульсии, а когда он начинает двигаться, тянусь к его лицу, чтобы убрать назад влажную от пота челку. Его глаза встречаются с моими, и в них я вижу отражение нас самих. То, кем мы стали друг для друга. То, кем он является для меня и то, что он видит во мне. Вижу наш внутренний мир, который настолько прочен, насколько хрупок внешний. Эта ночь кажется мне особенной не только потому что он назвал меня смыслом своей жизни, но и за тепло в постели, поскольку ближе к утру — я усталая, но счастливая, могу побыть сентиментальной и смело сказать, что сегодня у нас не было секса. Мы занимались любовью, горячей и страстной любовью, заставляющей трепетать и робеть, просить и отдавать, быть любимой и любить…