Глава 39
Джанан
- Мы уже приехали? — я открываю глаза и моргаю. — Мы приехали или нет? — повторяю я, чувствуя себя чертовым ослом из «Шрека». — Алло! Мы дома?!
- Да! — не выдерживает охранник и тут же выходит из машины.
Я не злюсь на него. Прекрасно понимаю, как непросто ему приходилось эти три дня подряд охранять меня во время моих одиночных попоек в барах Шотландии. Есть у меня бессмертие или нет, я все равно веду себя, как ненормальная и не думающая о последствиях. Особенно сейчас, находясь в глубоком эмоциональном раздрае.
«Прошло все четыре дня... ».
Охранник открывает дверцу, и я буквально вываливаюсь из машины, а потом еще наворачиваю несколько кругов вокруг резиденции, чтобы окончательно остаться без сил и поскорей погрузиться в сон. Однако моему охраннику в этом плане не позавидуешь: ему приходится бегать за мной.
- Боже... мне всего двадцать лет, а я уже успела побывать замужем и развестись, а еще убить человека, — залетаю я в резиденцию клана, на ходу снимая с ног обувь. — И вообще у меня не жизнь, а целый боевик! — кричу я, поднимаясь по лестнице на второй этаж и распугивая всю прислугу. — И драма!
Бесцеремонно захожу в кабинет брата и тут же спрашиваю:
- Есть что покурить? Очень хочется курить.
Пол абсолютно безэмоционально следит за тем, как я пытаюсь устроиться в кресле. Лишь через минуту я, наконец, замечаю, что, черт, мы здесь не вдвоем. В соседнем кресле сидит еще и крайне недовольный Джерри. Скрестив руки на груди, он сверлит меня злым взглядом, в отличие от моего спокойного брата.
- Вы что, решили сегодня ролями поменяться? Обычно это мой братец смотрит на меня, как на головную боль.
- Я злюсь, Джанан, — вздыхает Пол. — Просто молча.
Закатываю глаза и закидываю ногу на ногу.
- Да бросьте, — отмахиваюсь я. — Дайте мне недельку — и все, я даже имени его вспоминать не буду.
- Еще как будешь, — резко отзывается Джерри. — Он твоего отца убил.
Я удивленно поднимаю брови.
- Да, Джанан, мне все уже рассказали. И кто такой этот ваш Веспер, и что он натворил, — он делает тяжелый вдох. — И знаешь, что больше всего меня бесит? Какого черта ты сама мне об этом ни слова не сказала?
- А ты бы поверил? — спрашиваю я с нескрываемой скукой. — Уверена, ты и сейчас с трудом осознаешь всю серьезность происходящего. И если бы не пуля, пробившая твою голову, а потом позволившая тебе остаться живым, вряд ли бы ты поверил.
- В любом случае, ты должна была мне рассказать. Даже, если бы я не поверил, то хотя бы знал, что ты мне доверяешь.
- Знаете, вы оба ни черта не помогаете мне забыть его, — уже начинаю огрызаться я.
Брат вдруг резко заходит за стол и, слегка наклонившись, достает бутылку скотча. Я с огромным удивлением наблюдаю за тем, как он разливает алкоголь по стаканам, а потом вручает их мне и Джерри.
«Мой брат, да пьет со мной? Дожили».
- За то, что твои отношения — это реально хуже любого боевика, — говорит он и поднимает стакан.
- И драмы, — добавляю я, залпом выпивая скотч. Алкоголь обжигает горло, но вместо облегчения накатывает какая-то странная пустота.
- И драмы, — не спорит Джерри.
- А ты зачем приехал? — спрашиваю лучшего друга.
- Пол попросил. Сказал, что у тебя жесткая депрессия, и что ты не просыхаешь уже несколько дней, шатаясь по всем возможным барам в полном одиночестве.
«Странно: брат же ревнует меня к нему... или уже нет?».
Мы долго пьем и разговариваем, принципиально не затрагивая самую болезненную для меня тему, пока в итоге, опустошив две бутылки, понимаем, что пора спать. Джерри заваливается в приготовленную для него гостевую комнату, а я бесцеремонно захожу в спальню брата и плюхаюсь на его большую, синюю кровать. К моему удивлению, он не против: снимает туфли и прямо в рубашке и брюках ложится на вторую половину.
Тихо смеюсь с пьяного Пола.
- Не смейся, — бормочет он. — Я уже сто лет не пил.
- И это говорит генеральный директор компании по производству виски? — издаю звук, похожий на брожение. — Пора передать полномочия.
- Передать кому? Тебе, что ли? — Пол поворачивается на спину и закидывает руку за голову. — Прекрасно, представил: Джанан, королева дистиллерий.
- О да, — вытягиваюсь на кровати, уперевшись пятками в его бок. — Буду раздавать виски по талонам. Всем. Особенно себе.
- И провалишь все за неделю, — бурчит он, но голос у него слишком спокойный, чтобы это звучало как упрек.
Мы замолкаем. В комнате царит тишина, лишь часы на стене тикают так громко, словно специально пытаются вывести меня из равновесия. Но больше всего меня раздражает то, как непринужденно мы с Полом лежим вместе в одной кровати и болтаем, словно между нами не было долгих лет холодного отчуждения. Как будто никогда и не ссорились.
- Пол, — шепчу я, уставившись в потолок. — Почему все так?
- О чем ты? — так же тихо спрашивает он.
- Почему мы сейчас разговариваем так, будто всегда были близки? Будто все это время... я тебе была важна.
Он молчит. Но я слышу, как он нервно заламывает костяшки пальцев — старую его привычку, когда он не знает, что сказать.
- Ты всегда была для меня важна, Джанан, — наконец выдыхает он. — Просто... я совершил ошибку.
Я поворачиваюсь на бок и смотрю на него. Он смотрит куда-то мимо меня — как будто ему стыдно встретиться взглядом. Я протягиваю руку и осторожно касаюсь его пальцев.
- Так исправь ее.
Он наконец поворачивается ко мне, и в его взгляде — усталость, вина, и что-то похожее на мягкость. Что-то, чего мне так давно не хватало от Пола Хардинга.
«Мда, присутствие Смерти в нашей жизни точно повлияло нас всех».
Я не помню, как уснула, но просыпаюсь от того, что кто-то тормошит меня за плечо. Недовольно бурчу и открываю глаза. Передо мной стоит Пол. Одетый, как с иголочки, он недовольно смотрит на меня и говорит:
- Быстрее одевайся и поехали, — он снова начинает раздавать команды.
«Милый, ночной братец куда-то испарился».
Приподнимаюсь на локтях и смотрю в окно, за которым уже вечереет.
«Вот это я поспала».
- Джанан, одевайся! Быстрее! — кричит Пол с коридора
- Да куда так торопиться то? — бормочу я, с трудом вставая с кровати, и ковыляю в свою комнату.
Я быстро умываюсь — в зеркале отражается мое лицо: бледное и с пятнами недосыпа. Когда выхожу, Пол ходит туда-сюда по коридору, сжав кулаки. Его обычно идеально зачесанные волосы растрепаны так, будто он провел в аду пару часов.
Он резко берет меня за руку и выводит из дома.
- Пол, куда ты так спешишь? — спрашиваю, когда мы садимся в его «Мустанг».
- В наш старый дом, — отвечает он, заводя машину, а потом грозно добавляет: — Пристегнись.
Когда мы выезжаем со двора, я уже перестаю задавать вопросы. Потому что ни черта не понимаю, что нам понадобилось в нашем старом доме, который теперь принадлежит МакНеймарам.
Пол не проявляет ласки к своей машине — он ведет ее на высокой скорости, не боясь поцарапать бампер или попасть в аварию. Наверное, то, что нас ждет в старом доме нашей семьи, для него действительно важно.
Когда мы въезжаем на территорию, охрана МакНеймаров пропускает нас, не досматривая. Мне кажется, это странным, а когда мы без всяких проблем входим внутрь, еще и подозрительным.
В доме мало что изменилось. Всё те же просторные залы с высокими потолками, темными деревянными панелями и серебряными светильниками, которые мягко освещают помещения. Дорогая, но с виду простая мебель.
«МакНеймары даже ремонт не удосужились сделать».
Мое расслабленное состояние быстро улетучивается, когда я понимаю, куда мы идем — в кабинет, который когда-то принадлежал нашему отцу. Именно туда, где Веспер оборвал его жизнь.
Меня накрывает знакомая тяжесть — будто ком в горле встал. Сердце подсказывает развернуться и убежать отсюда, но ноги не слушаются меня и ведут к неизбежному.
Пол останавливается перед дверью и какое-то время просто молчит. Его рука дрожит, когда он тянется к ручке. Он глубоко вдыхает, словно набирается храбрости, и только потом распахивает дверь. Для него это не просто кабинет — я это понимаю без слов. Это часть нашей общей боли.
Я следую за ним, осторожно переступая через порог. И сразу замечаю тот самый шкаф, откуда я когда-то видела, как рушилось мое детство.
Мы с братом стоим в тишине. Он медленно осматривает комнату, взгляд цепляется за то место, где отец сделал свой последний вздох. Пол несколько раз шумно выдыхает, а потом срывается с места, будто больше не может стоять. Подходит к стене и прижимает ладонь к старой панели — будто ищет в ней что-то.
Когда потайной отсек с негромким щелчком открывается, мне на мгновение кажется, что воздух здесь стал еще тяжелее. Я помню, это был отцовский сейф, в котором он хранил самые важные документы.
Пол медлит, прежде чем достать оттуда конверт. Его плечи заметно опущены, и я вдруг вижу в нем того мальчишку, который когда-то слушал наказания отца, когда тот готовил его к роли главы клана. Он протягивает мне конверт, но не поднимает глаз, будто боится, что в моем взгляде найдет укор.
Я подхожу ближе и осторожно беру его из его рук, чтобы случайно не коснуться пальцев — сейчас любое прикосновение слишком остро. Опускаю взгляд и сразу замечаю крупные, немного неуверенные буквы на белом листе:
«Для Джанан».
Это то, о чем я думаю? Нет, не может быть...
Нервно открываю коверт под пристальным взглядом брата и, заметив только первые строки, громко вздыхаю, и начинаю читать вслух:
Мой маленький боец,
Я всегда видел в тебе себя самого — ту же смелость, ту же чистую веру в лучшее. И если однажды ты вдруг засомневаешься в этом, я готов, будучи уже мертвым, сказать тебе: ты сильно ошибаешься.
Я пишу тебе это письмо, уже зная, что меня завтра не станет. Ты даже представить себе не можешь, как мне больно от мысли, что я не увижу, какой взрослой ты станешь. Что не смогу однажды прижать тебя к себе, когда кто-то разобьет твое сердце. Что не смогу больше прятаться с тобой за кухонной тумбой, поедая овсянку с виски и хохоча, словно мы оба все еще дети.
Но жизнь распорядилась иначе. И все изменилось в тот день, который должен был стать праздником, а в итоге обрек нашу семьи на настоящие испытания.
Это был твой второй день рождения. Я помню тот седьмой январский вечер, будто он был вчера: как снег укутал улицы, как в кабинете стояла звенящая тишина, когда я собирал бумаги, торопясь домой к вам. Твоя мама звонила снова и снова, чтобы я не задерживался, ведь дома меня ждали свечи, торт и мои любимые дети.
Я действительно пришел бы вовремя, если бы не она — белокурая женщина, появившаяся у моего стола так внезапно, что сердце моё забилось, словно пойманная птица.
«Кто вы? Как вы сюда попали?» — спросил я ее, сдерживая злость и странный страх, что даже охрана, которой я доверял свою жизнь, оказалась бессильной перед ее приходом.
Сейчас я знаю: это была не их вина. Для Жизни не существует дверей, которых она не умеет отворить.
Она стояла в платье цвета золота — будто сошла со страниц какой-то древней сказки. И смотрела на меня так, словно знала все — даже то, чего я сам в себе до конца не понимал.
Она сказала, что ей нужна помощь. Ее голос был тихим, но в нем звучала такая тоска, что у меня защемило сердце. Она назвала себя Жизнью — матерью всего сущего. Рассказала, что Смерть разбила ей сердце, забрав того, кого она по-настоящему любила. Что она умоляла Смерть дать хоть немного времени, пощадить, но та отказала — и вместо утешения оставила ей звезду.
«В твоей душе есть большая сила воли. Она способна вынести бессмертие. Прими его. Стань моим мстителем».
Я отказался. Разве можно было поверить таким словам?
Но поверить пришлось — когда в меня всадили двадцать пуль, а я не умер.
Я долго упивался своей неуязвимостью. Крушил кланы Абердина, чувствуя себя почти богом. И только потом понял, что любое чудо — всегда расплата.
Когда тебе исполнилось шесть, она вернулась. Уже не светлая и печальная, а холодная, как зимний лед. В ее глазах не осталось прощения.
Она сказала, что ее дар превратился в проклятие. Что никто из мужчин нашей крови больше не обретет бессмертия, потому что мы не знаем настоящей цены жизни. Что Смерть все равно придет за мной — а потом и за тобой, Джанан.
Она сделала тебя Седьмым номером, как бы я не умолял ее не делать этого. И я понял, что не позволю тебе стать пешкой в ее игре, поэтому сам позвал Смерть.
Веспер пришел в промозглый вечер — измотанный, молчаливый, с лицом, которое невозможно забыть. Он выслушал меня до конца. Когда я просил только одного — чтобы твою вечность он забрал без боли и без страха — я хотел, чтобы ты жила.
«Ты просишь многого», — сказал он тогда. И в этих словах была горечь, от которой все во мне оборвалось. — «Жизнь не прощает предательства. Даже если ты предал ее ради любви».
Но он пообещал подумать.
Прошли месяцы. Он не приходил, но я чувствовал, что он рядом. Я видел его тень в коридорах. Слышал его шаги ночью. Во сне он говорил мне, что вернется.
И он вернулся. Чтобы предложить то, чего я боялся больше всего:
«Я сломаю волю Джанан твоей смертью. Она увидит тебя умирающим. Это разобьет ей сердце и вырвет бессмертие с корнем».
Когда все надежды догорели, я понял: выбора больше нет.
Я согласился. И заставил его поклясться, что его война с Жизнью не станет причиной твоей гибели. Что он поможет Полу, если она решит наказать его за то, кем я его воспитал.
Перед тем как сесть писать это письмо, я тихо вошел в твою комнату. Сел рядом. Смотрел, как ты спишь, прижимая к себе своего потрепанного медведя. Лунный свет касался твоего лица — такого беззащитного и родного, что мне хотелось разрыдаться.
Я запомнил все: как ты дышишь, запах твоих волос, каждую веснушку на твоих щеках. Все то, что останется со мной навсегда.
Теперь я держу эту ручку в руке и молю только об одном — чтобы однажды ты смогла понять меня. Чтобы в твоем сердце нашлось место прощению.
Запомни одну истину, Джанан:
«Чтобы жили одни, должны умереть другие».
Ты, Пол и ваша мама — вы были моим смыслом. Ради вас я снова и снова выбирал жизнь, и ради вас я выбрал умереть.
Когда ты будешь читать эти слова, меня уже не будет, но вы будете, вы останетесь, а это — важнее всего.
Я люблю вас больше Жизни.
*Запомни, наша фамилия — символ силы, стойкости и твердости. Но быть сильной и твердой не значит быть безжалостной, Джанан. Когда-то я сказал это Полу. Теперь должен сказать и тебе.
Еще раз провожу взглядом по строкам и не могу поверить в то, что только что узнала. Слова расплываются от слез, капающих на бумагу. В голове пытаюсь собрать все пазлы в единую картину.
«Их план полностью провалился. Смерть отца не сломала меня — напротив, она стала тем потрясением, которое раззадорило мою силу. Когда Веспер узнал об этом, он решил снова сломать меня, пытаясь завоевать сердце, чтобы после разбить его. Но ему снова не удалось, потому что... у него появились чувства ко мне. Именно это открытие оказалось для него судьбоносным. Жизель, узнав о его чувствах, решила подлить масла в огонь и подкинула мне письмо с наполовину правдой — или, скорее, с полуправдой, чтобы я возненавидела его».
Поднимаю взгляд на брата и яростно кричу ему:
- Почему... почему ты не дал мне прочитать это письмо раньше?!
Брат внимательно смотрит на меня обеспокоенным взглядом, как будто пытается донести что-то важное, что я пока не могу понять полностью.
- Веспер велел, — медленно произносит он. — Он хотел, чтобы ты простила его, приняла таким, какой он есть, без оправданий. И он не верил, что, испытывая такую яростную ненависть к нему, ты сможешь простить его, даже узнав всю правду.
Я стою, с приоткрытым ртом, словно в плену собственной тишины, а Пол продолжает говорить, его голос звучит спокойно, но в нем слышится тревога:
- Твое прощение, твое понимание его истинной природы, твоя любовь к нему — это его самая главная победа над Жизнью, Джанан. Это доказательство того, что она не права в своем утверждении, что Смерть несет лишь боль и зло. Ведь он украл у нее самого любимого человека, Джанан. Веспер никогда не скрывал, что придерживается строгого принципа: «Если пришел за душой, значит, так надо». Как бы ты отнеслась к этому до того, как начала хоть немного понимать его?
Я бы обвинила его...
«Я бы обвинила его в том, что он рушит судьбы, в том, что он холодный, как льды в Антарктиде. Я бы сказала, что он чудовище и бездушная тварь, коих на свете не сыскать».
Мои пальцы дрожат, когда я провожу ими по измятому листу, на котором еще не высохли мои слезы.
«Если бы он еще месяц назад сказал, что влюбился в меня, я бы сказала, что его любовь — это ложь, ловушка, иллюзия, чтобы снова меня сломать. Я бы не поверила ни единому его слову».
И все это было бы моей правдой.
Но теперь...
Теперь я знаю, что есть другая правда. Правда отца, который умер, чтобы дать мне возможность выбирать самой. Правда Веспера, который... полюбил меня, несмотря на то, что должен был быть моим палачом. Правда о Жизни, которая умеет быть жестокой не меньше Смерти.
- Я бы обвинила Веспера, — повторяю уже вслух. — Потому что никогда не слушала его, а только осуждала.
В груди пульсирует горечь от осознания всего происходящего.
- Жизель... — выдыхаю я и наконец поднимаю глаза на брата. — Она все это подстроила, чтобы я отвернулась от него окончательно. Чтобы я отомстила. Чтобы я, даже без всякого бессмертия, стала орудием ее мести. Я ведь довела его...
- С самого начала, как он начал испытывать к тебе теплые чувства, он понял, что проигрывает Жизель. Ведь Смерть и... такие чувства несовместимы. Веспер хотел, чтобы ты приняла его таким, какой он есть, и чтобы вы смогли насладиться оставшимся для вас временем. Но ваши эмоциональные игры... они лишь укорачивали его существование. Жизель не хотела, чтобы он почувствовал на себе, что такое человеческое счастье — то самое счастье, которого он когда-то не смог дать почувствовать ей.
«Веспер не мог не лишить человека души только по просьбе Жизни. Я видела, что с ним стало после того, как он спас Джерри. Судьба покарала его».
Черт... черт, черт, черт.
Веспер мог бы убить меня, когда я была еще ребенком, но не сделал этого. Еще до того, как отец заставил его поклясться. Почему?
«Если бы я мог противостоять судьбе, я бы запретил забирать жизни у тех, кто еще ничего не успел сделать в этом мире. Дети для меня — символ невинности и чистоты, светлого начала, которое нельзя нарушать», — вспоминаю я его слова и, кажется, начинаю задыхаться от собственных слез.
«Неужели в этом все дело? Тот сон, в котором маленькая-я и Веспер встретились. Именно тогда он решил, что не станет меня убивать?».
- Веспер, что ж ты... черт... , — бормочу я себе под нос, громко всхлипывая и уже не сдерживая рыдание.
Пол подходит ко мне и крепко обнимает. Я утыкаюсь лицом в его грудь, чувствуя, как внутри рождаются противоречивые мысли. Одно лишь ясно — измена Веспера кажется мне такой унылой и ничтожной на фоне всего того хорошего, что он сделал для меня. Пусть и болезненного, и не всегда чистого, — все же, по сравнению с тем, что я ему отдала, он подарил мне гораздо больше.
Он дал мне жизнь.
Смерть подарила мне жизнь вместе с моим отцом, когда Жизнь хотела забрать у меня ее.
- Ты хотела знать, почему я так ужасно к тебе относился, — шепчет мне на ухо Пол. — Потому что я знал о их плане. В тот самый вечер, когда Веспер убивал нашего отца при тебе, я сидел за стеной, слышал все и всеми фибрами души ненавидел Жизнь за то, что она позволила тебе пережить все это, а не меня. И эта злость... она стала такой большой, что я уже не знал, куда ее деть. Я прятал ее в себе, пока она не начала прорываться наружу. И все, что я не мог простить себе, я... проецировал на тебя.
Он едва заметно сжимает меня.
- Прости меня, Джанни, — шепчет он, и в его голосе столько горечи и любви, что мне хочется плакать. — Прости за все эти годы. За все слова, которыми я тебя ранил. За то, что я не был рядом тогда, когда тебе больше всего нужен был брат.
Я молчу, позволяя его словам проникнуть внутрь, растопить лед, что долго сковывал наши отношения. В этом объятии, среди разбитых осколков прошлого, я впервые чувствую, что мы можем начать заново — просто братом и сестрой, готовыми бороться дальше.
«Папа бы этого хотел».
- Пол, — наконец говорю я, глядя ему в глаза. — Нам нужно помочь ему, Весперу.
Он кивает, и на мгновение кажется, что мир, хоть и разбитый, все еще держится на наших хрупких связях.
- Как мы ему поможем, Джанан?
- Он... — я задыхаюсь, засовывая лицо отца в конверт. — Веспер должен знать, что я не держу на него зла, что я его простила. Ты сам говорил, что это будет для него главной победой.
- Я не знаю, где он сейчас...
- Поехали! — командую уже я.
«Черт, хоть бы успеть. Веспер должен услышать от меня эти слова».
- Куда едем? — спрашивает Пол, когда мы выезжаем на трассу.
- На виллу, — резко отвечаю я. — Это первое место, где он может быть. Пожалуйста, быстрее, Пол.
«В данный момент я не способна сосредоточиться ни на чем. Ни на отце, который ради меня пожертвовал самим собой. Ни на Веспере, который совершил так много для нас с Полом. Ни на Жизни, — такой теплой и насыщенной чувствами, — которая, несмотря на свою сердечную теплоту, не смогла принять холодность своего брата и решила наказать его за непоколебимость своих принципов. Черт... я ведь, как и она, пыталась изменить его. Хотела, чтобы он изменился ради меня».
Только теперь, когда все уже почти потеряно, я понимаю: невозможно просить кого-то отказаться от своей сути ради любви. Это все равно что просить огонь перестать жечь. Любить — значит принимать, даже когда больно. Даже когда страшно.
Пол молчит. Он жмет на газ, и мы несемся по вечерней трассе, стараясь догнать уходящее за горизонтом солнце. В груди пульсирует лишь одно ощущение — не допустить, чтобы наша с Веспером история закончилась так. Он должен услышать меня.
Вдруг машина резко подпрыгивает — буквально, словно поднимается на воздух, — и я мысленно радуюсь тому, что мы с Пол пристегнуты. Взглянув в зеркало, замечаю, как за нами начинают разъезжаться другие машины, — только тогда осознаю, что всему этому хаосу послужила трещина, расползающаяся вдоль дороги.
Нас охватывает тряска. Я испуганно впечатываюсь в кресло, пока Пол мастерски маневрирует, стараясь объехать остановившиеся машины и миновать опасность.
- Разве... разве в Глазго когда-либо случались землетрясения? — с паникой спрашиваю я.
- Нет! — вскрикивает Пол, чуть не врезавшись в соседнюю машину. — Думаю, это вызвано искусственным путем.
- Как это?! Искусственным?!
- Ну, надеюсь, это не Веспер свое плохое настроение показывает.