Брак

  Закатное солнце окрасило в багровые тона тонкие перила веранды, кресло, накрытое шерстяным клетчатым пледом и высокого худощавого мужчину, одетого в джинсы и теплый свитер крупной вязки. Северус Снейп, а это был он, втянул широкими ноздрями вечерний воздух.

Тонкое обоняние зельевара позволяло различить первые признаки просыпающейся весны. Ему не хотелось сейчас находиться в помещении. Если бы у Снейпа был друг, хорошо разбирающийся в малейших оттенках его поведения, он бы рассказал об очередной затянувшейся депрессии. Но такого друга не было. И сложный мужчина с невыносимым характером тиранил свою маленькую жену. А начиналось все так неплохо.

Горя в лихорадке сжигающей страсти, он очень быстро передал дела Слагхорну и, практически схватив в охапку юную супругу, аппарировал в не так давно купленное и отремонтированное поместье. А после были сладкие три дня, что мучительно часто снились Снейпу. Он посвящал Гермиону в таинства секса и умирал от удовольствия, воскресая от нежных и невинных ее ласк.

Упиваясь вкусом ее губ, забывая о еде и отдыхе, с неистовством подростка погрузился в пучину страсти. Три дня он не мог ей надышаться, пробуя, трогая и проникая в ласковое тепло Мионы. Его сказочно прекрасная девочка отдавалась без остатка, сметая все барьеры и запреты. В ответ на любое прикосновение льнула к нему, пытаясь слиться, стать единым целым. Их страстные и жаркие три дня и три ночи запали в память и всплывали в самый неподходящий момент. И то, чем закончилась эта феерия страсти, тоже.

Он старался гнать эти воспоминания, они будили в нем бурю эмоций. Вся ненависть, что скопилась за годы предательств, обрушивалась на него, погребая под своей невыносимой тяжестью. Но ночью, на тонкой грани сна и яви, он вновь воскрешал их в памяти.

Смятые простыни, два гибких тела сплетены в танце страсти. Девушка, горячая и мокрая, покрытая капельками пота, от которого закурчавились влажные волосы. Мужчина размеренно двигается в тесной глубине ее лона, опираясь на руки и принимая с восторгом ее встречные толчки. Он склоняется и сильно обнимает скользкое тело, сжимая рукой упругую грудь. Впивается в яркие зацелованные губы и с хриплым стоном кончает, содрогаясь и вжимаясь в ее тело. И слышит в ответ: «Я люблю тебя! Я люблю тебя, Северус».

Он отшатывается, не веря. Как она смогла так быстро полюбить? Или что? Это жалость? Она читает в его глазах и отвечает: «Я полюбила тебя еще до войны, на шестом курсе». Хочется закричать: «Замолчи!» Еще не веря в то, что она сказала, взламывает ее хлипкие щиты и проникает в сознание. Уже не важно, что она кричит от сильной боли. Он как книгу листает ее воспоминания. Предательство! Снова предательство! Еще одно... Он считал ее жертвой, жалел ее. А она, коварная дрянь, сознательно загнала его в ловушку. «Не прощу»...

Свое поспешное бегство он предпочитал не вспоминать. Как и последующую аппарацию в дом в Паучьем тупике и разгромленную там гостиную.

В зале не осталось ни одного целого стула, зато сохранился бар. И мужчина, сидя на полу у стены, накачивался дешевым и не очень алкоголем. Мысли отупели, эмоции поутихли. Ему было так жаль себя. Он опять поверил, и его снова предали. А самое ужасное, что он никак не ожидал предательства от нее. Он считал ее нежной и милой, и верной гриффиндоркой. А она оказалась сукой, получше чистокровных слизеринок. «Ненавижу... и не прощу».

Через неделю пьянства он почувствовал в своем сознании странную потребность: «Увидеть ее... коснуться». Если бы не был сильнейшим легиллиментом, посчитал ее своей собственной. Мысль мелькнула и пропала. На следующий день все повторилось, но хмель явно усиливал зов брачной клятвы. Снейп вспомнил, что у мужчин эта привязка выражена в разы слабее. В душе что–то шевельнулось. И все же он упрямо вытерпел еще неделю. За десять дней зов превратился в непрекращающееся напоминание о жене. Как зубная боль, он постоянно маячил на периферии чувств.

И он вернулся. Аппарировал перед крыльцом и сразу увидел бегущую к нему Гермиону. Она плакала и обнимала его. Вжималась в его тело и беспрестанно просила, умоляла о прощении. У Северуса защемило сердце. Он не мог простить женщину Миону, красивую, сексуальную и вероломную. Но мог простить маленькую девочку Гермиону. И было бы все нормально, но разум отказывался вновь видеть в ней ребенка.

Она взрослая. Страстная, мокрая от пота, с бесстыдно раздвинутыми ногами, прогибается от особенно глубоких его толчков. С хитринкой во взгляде прикусывает его сосок и язычком чертит дорожку к паху. Оседлав его, опускается, вбивая в себя весь до основания эрегированный член. Вот такой теперь он видел свою жену и за это, особенно, не простит никогда.

Сердце рвалось, но он с показным равнодушием отстранил ее от себя. Исхудала... Под глазами черные круги. Напялил безэмоциональную маску и прошел в дом. Она догнала, вцепилась в ладонь.

– Северус, прошу. Дай объяснить. Нам надо поговорить, – буквально умоляла она.

– Нам не о чем говорить. И будет лучше как можно меньше встречаться. Если ты не забыла, я был у тебя в голове и знаю все, что ты можешь мне сказать. Очень надеюсь свести наше общение к минимуму, иначе я буду вынужден отсюда переехать. Не заставляй меня еще больше пожалеть о твоем спасении. – Гермиона очень тихо отошла от него.

С тех пор она стала как привидение. Предпринимала робкие попытки примирения, но он был непоколебим.

Через месяц к испепеляющей ненависти присоединилось презрение к себе. Душу снова раздирали демоны. Если бы он мог уйти... но он не мог. И как бы он ни презирал свою слабость, все же сдался. Пришел ночью в ее спальню. Мечтая, чтобы она его выгнала, мечтая... чтобы обняла...

Они провели ночь, ни слова не говоря друг другу. Жесткими поцелуями, стальными объятьями, царапинами по всей спине и рваным ритмом глубоких толчков они высказывали друг другу свои обиды и претензии. Он не остался... Ушел сразу, как кончил, и, уходя, слышал ее сдавленные рыдания в подушку. Да! Он сволочь! Мерзкий слизеринский гад! На душе снова было горько...

Следующим утром он дождался жену за завтраком. Она удивилась и, кажется, даже немного испугалась.

– Ты не в лаборатории? – тихонечко спросила. Обычно он весь день проводил там, не балуя ее своим присутствием.

– Спущусь позже... – И закрылся газетой, которую прочитал уже три раза до ее прихода.

Мужчина искал и не находил в жене протест от его действий прошлой ночью. Она вела себя ровно, никаких истерик и попыток поговорить. Можно даже сказать, это была первая спокойная беседа после того, как он ушел.

Такое ее спокойствие развязало ему руки, и он пришел к ней снова через три дня. И вновь схватка, почти драка в постели. Он ее не щадил... Мерлин, да он со шлюхами осторожнее обращался. Но его нежная и хрупкая жена ни капли ему не уступала, боролась, кусалась и царапалась, как дикая кошка. И прогибалась, чтобы облегчить ему доступ, раскрывалась по первому требовательному движению ладони. Такая сладкая, такая бесстыдная... И вновь он уходил, оставив ее в слезах.