67 Глава
Завтрак подходил к концу, и в воздухе повисла ленивая, уютная пауза, наполненная ароматом кофе и тёплого хлеба. Фред отпил последний глоток и поставил чашку с нарочито громким, театральным стуком, от которого Кира вздрогнула, притворно выходя из задумчивости.
— Ну что, мисс Блэк, — начал он, откинувшись на спинку стула. Его голос приобрёл низкие, томные, бархатные нотки, которые он использовал, когда хотел быть особенно неотразимым. Он медленно провёл языком по нижней губе, глядя на неё так, будто завтрак был последним, о чём он думал. — Каковы планы на день, пока наши бдительные сопровождающие отсутствуют и не могут помешать… продуктивному времяпрепровождению?
Девушка , не моргнув глазом, подняла на него взгляд из-под тёмных ресниц. В её зелёных глазах не было ни капли смущения, лишь вызов и лёгкая, игривая насмешка. Она намеренно медленно, соблазнительно облизнула ложку, с которой доедала варенье.
— Планы? — переспросила она, её голос стал тише, интимнее. — А у тебя есть предложения, мистер Уизли? Помимо того, чтобы пялиться на меня, как голодный кот на сметану.
— О, предложений у меня масса, — парень облокотился на стол, сокращая расстояние между ними. Его рука легла рядом с её тарелкой, палец начал выводить невидимый узор на скатерти. — Например, я слышал, на верхних этажах этого величественного особняка есть комната с просто божественной акустикой. Представляешь, какие там могут быть… эхо? — Он подмигнул. — Или, как вариант, оранжерея. Говорят, там невероятно влажно и душно. Прямо тропики. Надо бы проверить, как мы переносим жару. Вместе.
Кира сделала вид, что задумалась, её палец потянулся к его руке и легонько провёл по его костяшкам.
— Акустика… — протянула она с притворной задумчивостью. — Знаешь, меня не слишком прельщают звуки. А вот оранжерея… это уже интереснее. — Она наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал едва слышным. — Вот только я сомневаюсь, что твоя бедная спина выдержит ещё один такой… интенсивный «исследовательский» сеанс на холодном каменном полу. Вспомни, чем закончилось наше последнее «изучение» гобеленной комнаты.
— Ой! — Фред притворно ахнул и схватился за сердце, откидываясь назад с видом смертельно оскорблённого детя. — Вот это удар ниже пояса! И, замечу, абсолютная ложь! Моя спина, — он выпрямился, с гордостью выпячивая грудь, — в идеальном, я бы даже сказал, олимпийском состоянии. Готова к любым, даже самым суровым… полевым испытаниям. Особенно, — его голос снова стал томным, а взгляд скользнул по её губам, — если моим личным ассистентом и вдохновителем будешь ты.
— Полевым испытаниям? — зеленоглазая подняла одну изящно очерченную бровь. Её губы тронула плутовская улыбка. — Звучит… грязно. И, признаться, не слишком комфортно. Камни, земля… — она поморщила нос. — Может, лучше найдём ту самую комнату, где, по семейным легендам, старый Арктурус Блэк хранил свою бесценную коллекцию… э-э-э… «экзотических» гобеленов? Говорят, сюжеты там были… весьма вдохновляющими.
Глаза Уизли вспыхнули азартом и вожделением. Он снова приблизился, его дыхание уже смешивалось с её дыханием.
— Боже правый, — прошептал он с неподдельным восторгом. — Ты с каждым днём становишься всё опаснее и изощрённее. Я уже почти готов…
Его слова, полные страсти и обещаний, были грубо разорваны отвратительным, влажным хлопком, от которого заложило уши. В центре кухни, бесцеремонно исказив пространство, возник Кикимер. Его сморщенное, как печёное яблоко, лицо было ещё мрачнее обычного, а большие, выпученные глаза, полные фанатичной преданности, были прикованы исключительно к Кире. Фреда он демонстративно игнорировал, как назойливую муху.
— Юная госпожа, — проскрипел эльф, кланяясь так низко, что его длинный нос чуть не ткнулся в пол. — Кикимер должен поговорить с юной госпожой. С глазу на глаз.
Фред, чьи романтические намёки были так грубо прерваны, нахмурился, и вся расслабленность мгновенно испарилась из его позы.
— Что ж, извини, старина, но «с глазу на глаз» не прокатит, — заявил он, скрестив руки на груди и с вызовом глядя на эльфа. — Я никуда не ухожу. Что за секреты такие, что их нельзя произнести при мне?
Кикимер медленно, с противным хрустом, повернул голову в его сторону. Ненависть в его глазах была настолько плотной и осязаемой, что, казалось, можно было порезаться.
— Грязнокровка не должен осквернять своими ушами слова Кикимера! — прошипел он, и слюна брызнула из его тонких губ. — Его присутствие оскверняет семейные тайны благородного дома Блэк!
— Ну, знаешь ли, — начал Фред, уже готовый ввязаться в полномасштабный и совершенно бесперспективный спор о чистоте крови, но Кира резко подняла руку, безмолвно, но властно останавливая его.
— Хватит, — её голос прозвучал резко, как удар хлыста, не терпящий возражений. Вся игривость исчезла без следа. Она посмотрела на Кикимера ледяным, пронзительным взглядом истинной хозяйки. — Фред остаётся. Он… часть семьи сейчас. Говори, что ты хотел, Кикимер. И говори быстро.
Эльф зашипел, словно разъярённый кот, но ослушаться прямой приказ хозяйки не смел. Он выпрямился, его длинные, костлявые пальцы нервно теребили край своей засаленной наволочки с вышитым гербом.
— Кикимер… Кикимер слышал разговор юной госпожи и господина Сириуса, — выпалил он, снова уставившись на Киру. — Кикимер слышал про старую госпожу. Про её книгу. Кикимер… Кикимер кое-что знает. Что старая госпожа не успела записать.
В воздухе кухни повисла звенящая, гробовая тишина. Все шутки, флирт и намёки мгновенно испарились, сгорели в огне нового откровения. Кира замерла, её взгляд стал острым, как отточенный клинок, целиком сконцентрированным на сморщенной фигурке эльфа.
— Что ты знаешь, Кикимер? — тихо, но очень чётко, сжимая руку Фреда под столом, спросила она. — Говори. Сейчас же.
Кикимер выдержал её взгляд, его собственные выпученные глаза наполнились странной смесью страха и гордости за хранимую тайну.
— Да, — проскрипел он, кивая своей большой головой. — Старая госпожа… она всё видела. Как птица. Она знала, что юная госпожа придёт к её знаниям. Она… просчитала. Но… — он замолчал, его взгляд стал хитрым.
— Но что, Кикимер? — голос Киры стал тише, но в нём зазвенела сталь. Она ненавидела, когда с ней играли в кошки-мышки. — Говори. Быстрее.
Эльф сжался, словно ожидая удара, но не отступил.
—Старая госпожа не всё написала, — выдохнул он. — Не всё, что нужно знать юной госпоже. Она… она не хотела пугать. Или… хотела проверить.
Блэк-младшая почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Терпение начало иссякать, сменяясь холодной, нарастающей яростью.
—Кикимер, — её голос прогремел, заставив даже Фреда вздрогнуть. — Я приказываю тебе: говори сейчас же, что ты знаешь! Что она не написала?
Кикимер взвизгнул от страха и выпалил, словно отрыгнув слова, которые жгли его изнутри:
—Ритуал! Ритуал с паутиной сердец! Он… он забирает плату! Не только у фокуса! У всех! У всех, кто будет в круге!
Воздух в лёгких у девушки застыл. Она не дышала, уставившись на эльфа.
— Какую плату? — прошептала она, уже боясь услышать ответ.
Кикимер сглотнул, его глаза наполнились слезами — не печали, а фанатичного ужаса перед гениальностью и жестокостью своей старой госпожи.
—Годы, юная госпожа, — его голос стал похож на скрежет камней. — По два года. С каждой жизни. Ритуал забирает по два года жизни у каждого, кто поможет. Все, кто встанет в круг… все умрут… на два года раньше своего судьбой назначенного срока.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, и ядовитые, как цикута.
Кира сидела, не двигаясь. Она не дышала. Её лицо стало абсолютно белым, маска крови и жизни ушла из него, оставив лишь восковую бледность. Её широко раскрытые глаза были пусты, в них не было ни мысли, ни эмоции — только оглушительный, всепоглощающий гул пустоты. Она слышала слова, понимала их значение, но её разум отказывался их принимать. Это был не просто риск. Это была гарантированная смертная казнь для всех, кого она любила, отсроченная на два года. Цена их спасения — укороченная жизнь её отца, Римуса, Джорджа… всех.
Она потеряла дар речи. Мир сузился до сморщенного лица эльфа и до оглушающего тишиной гула в ушах.
Секунда оглушающей тишины растянулась в вечность. Затем ледяной шок сменился кипящей волной отрицания.
— Неправда, — вырвалось у девушки , её голос был хриплым и надтреснутым. Она резко встала, стукнув кулаком по столу, так что чашки задребезжали. — Я не верю тебе! Ты лжёшь! Бабушка… она бы никогда не утаила такое! Она всё просчитала, всё записала! Такую важную часть… она бы обязательно написала!
Фред, сам бледный от услышанного, тут же поднялся и попытался обнять её, положить руку ей на плечо, но она резко дёрнулась, отбрасывая его прикосновение. Её тело было напряжено, как струна.
— Кира, дыши, — тихо, но настойчиво сказал он, пытаясь поймать её взгляд. — Давай сначала во всём разберёмся…
— Разберёмся? — она пронзила его взглядом, и в её зелёных глазах бушевала буря — не страха, а чистой, беспощадной ярости. — Что тут разбираться?! Он говорит, что мы убьём всех, кто нам поможет! Убьём!
Она резко развернулась к Кикимеру, который съёжился под её взглядом.
— Ты! — её крик оглушил и без того напряжённую кухню. — Ты врёшь! Зачем? Почему она не написала? Почему не оставила предупреждение? Хотя бы намёк!
Слёз не было. Глаза были сухими и пылающими. Вся её боль, весь страх вылились в гнев — на бабушку, на её чудовищную, холодную расчётливость.
— Она знала! — кричала Кира, не в силах сдержаться. — Она знала, что я пойду на это! Она знала, что я буду использовать её записи! И она… она просто позволила бы мне привести к ним всех, зная, что подписываю им смертный приговор? Не сказав ни слова? Даже не намекнув?! Какая же ты… какая же она была…
Она не смогла договорить, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Возмущение и чувство предательства душили её. Вальбурга оставила ей ключ к спасению Фреда, но приложила к нему отравленный клинок, направленный в спины всех их друзей и семьи. И самое ужасное — она даже не предупредила.
— Юная госпожа… — попытался что-то сказать Кикимер, но Кира резко взмахнула рукой, заставляя его замолчать.
— Молчи! — прошипела она. — Я не хочу слышать твои оправдания. Убирайся.
Эльф, дрожа всем телом, испуганно кланяясь, исчез с тихим хлопком. Но его слова продолжали висеть в воздухе, отравляя всё вокруг.
Кира стояла, тяжело дыша, её плечи вздымались. Фред не решался снова прикоснуться к ей, видя, что она на грани.
— Кира, — осторожно начал он. — Может, он ошибся? Или не так понял? Мы должны проверить. Мы не можем просто…
— А что проверять, Фред? — она обернулась к нему, и в её глазах была бездонная пустота, сменившая гнев. — Что? Ты хочешь рискнуть? Привести всех сюда, зная, что, возможно, мы украдём у них два года жизни? У твоего брата? У моего отца? У Римуса? Ты готов взять на себя такую ответственность?
Она смотрела на него, и её взгляд был полон отчаяния, которого не было даже перед лицом её собственной возможной смерти. Смерть близких — вот что стало для неё по-настоящему невыносимой ценой.
Парень смотрел на девушку, на её сжатые в бессильной ярости кулаки, на абсолютно белое, искажённое болью лицо, и его собственное сердце разрывалось на части. Внутри него бушевала своя буря. Мысль о том, чтобы заплатить за их счастье годами жизни своих близких, была чудовищной. Он представлял лицо Джорджа… и ему становилось дурно. Это была не мгновенная смерть, нет. Это было тихое, неумолимое кражa — два года смеха, двух лет жизни, двух лет, которые можно было провести вместе. Цена была невыносимой.
Но глядя на Киру, которая стояла на грани полного слома, он понимал: сейчас его собственная боль не имеет значения. Её нужно было вытащить из этой пропасти. Сейчас.
Он медленно, давая ей возможность оттолкнуть себя, сделал шаг вперёд. Он не пытался обнять её, а просто взял её холодные, сжатые в кулаки руки в свои. Она дёрнулась, но не отстранилась.
— Кира, — его голос был тихим, хриплым, но удивительно твёрдым. — Дыши. Просто дыши. Со мной.
Он сделал преувеличенно глубокий вдох, заставляя её инстинктивно последовать его примеру. Её дыхание было прерывистым, сдавленным.
— Я знаю, — продолжал он, его пальцы осторожно разжимали её пальцы, гладя её побелевшие костяшки. — Я знаю, что это ужасно. И я не знаю, что мы будем делать. Но мы не будем принимать никаких решений сейчас. Пока ты вот так. Пока мы оба вот так.
Он посмотрел ей в глаза, пытаясь достучаться сквозь стену её отчаяния.
—Кикимер… он мог ошибаться. Или не так понять слова твоей бабушки. Или она могла оставить подсказку в другом месте. Мы не можем просто взять и поверить ему на слово в таком деле. Нам нужны доказательства. Нужно всё перепроверить.
Уизли видел, как в её глазах мелькнула искра — не надежды, но хотя бы возможности действия. Возможности не сдаваться сразу.
— Но чтобы это сделать, — Фред мягко, но настойчиво потянул её за собой, усаживая на стул, — тебе нужно прийти в себя. Ты не сможешь ни о чём думать, ни с кем разговаривать в таком состоянии. Мы сядем. Выпьем воды. А потом… потом мы позовём Кикимера обратно. И ты спросишь его. Спокойно. Как настоящая хозяйка этого дома. И мы всё выясним. Хорошо?
Он не предлагал пустых утешений. Не говорил, что всё будет хорошо. Он предлагал план. Пусть маленький, пусть всего лишь первый шаг — но это было действие. И это было то, что было нужно Кире в этот момент больше всего — не сочувствие, а направление, чтобы не утонуть в хаосе боли и гнева.
Она молча кивнула, её взгляд был прикован к их сплетённым пальцам. Дрожь в её руках понемногу начала стихать. Самое страшное было сказано. Теперь предстояло самое сложное — жить с этим знанием и искать из него выход. Но, по крайней мере, они будут искать его вместе.
Кира сидела, медленно потягивая воду, которую ей налил Фред. Её дыхание выравнивалось, а ледяная ярость постепенно отступала, оставляя после себя лишь тяжёлую, изнурительную пустоту. Она кивнула, давая себе и ему знак, что готова.
— Кикимер, — позвала она, и её голос уже не дрожал, а звучал властно и твёрдо.
С очередным отвратительным хлопком эльф материализовался на том же месте. Но теперь он не смотрел на неё с вызовом. Его огромные глаза были опущены в пол, а всё тело съёжилось, выражая покорность и страх.
— Юная госпожа… — проскрипел он.
— Повторяю свой вопрос, Кикимер, — сказала Блэк-младшая , и в её тоне не было места для возражений. — Почему ты сказал то, что сказал? И почему бабушка не оставила этого в своих записях?
Эльф затрясся, его пальцы с такой силой сжали края наволочки, что казалось, ткань вот-вот порвётся.
—Простите, простите Кикимера, юная госпожа! — запищал он. — Так… так приказала старая госпожа! Перед самой своей смертью! — И он, не поднимая глаз, резко вытянул вперёд руку. В его костлявых пальцах был зажат маленький, пожелтевший клочок пергамента, аккуратно сложенный вчетверо.
Прежде чем Кира успела что-то сказать или взять письмо, Кикимер с отчаянным визгом разжал пальцы, бросил записку на стол и исчез с таким громким хлопком, что задребезжала посуда в буфете.
— Кикимер! — рявкнула Кира, вскакивая. — Вернись! Немедленно!
Но кухня была пуста. Эльф не откликался. Он выполнил последний приказ своей старой госпожи и теперь, видимо, прятался где-то в глубинах особняка, боясь гнева новой.
Ярость, едва утихшая, снова закипела в Кире. Её снова обманули. Сыграли с ней, как с ребёнком.
—Чёрт возьми! — выругалась она, с силой ударив ладонью по столу. — Что это ещё за игры?!
— Эй, эй, — Фред мягко остановил её, уже беря со стола злополучный пергамент. — Давай сначала посмотрим, что тут написано, а потом будем крушить мебель.
Он аккуратно развернул сложенный листок и протянул его Кире. Его собственное сердце бешено колотилось, но он старался не показывать своего волнения.
Кира почти выхватила письмо из его рук. Её взгляд пробежал по изящному, знакомому почерку. Сначала её лицо оставалось каменным, маской, не выражавшей ничего. Потом на нём появилось лёгкое, недоумённое смятение, брови сдвинулись. Она перечитала строки ещё раз, как будто не веря своим глазам.
И тогда это случилось. Из её горла вырвался звук, нечто среднее между смехом и стоном. Потом ещё один. И вот она уже заливается истеричным, нервным, почти болезненным смехом, в котором смешались огромное облегчение, обида, злость и боль. Она смеялась так, что у неё потекли слёзы, и она схватилась за стол, чтобы устоять на ногах.
— Вот… вот сука… — выдохнула она сквозь смех, от которого перехватывало дыхание. — Вот ведь сука…
Она отшвырнула письмо в сторону, и Фред подхватил его, пока оно не упало на пол. Его глаза быстро пробежали по строчкам.
«Здравствуй, юная леди,
Если ты это читаешь, значит, ты уже находишься на верном пути, который проложила для тебя я. Ты всегда была очень умной девочкой, но чересчур вспыльчивой и всегда полагалась на эмоции. Сейчас же тебе этого делать нельзя. Поэтому я и устроила тебе это небольшое испытание. Ведь если ты читаешь это письмо, значит, ты не выставила Кикимера из дома и решила дослушать до конца.
Не волнуйся. Ни у одного из твоих «помощников», если их так можно назвать, никто и ничего не заберёт. Делай всё, как сказано. Но сильно не расслабляйся. Тебя ждёт великое будущее, в котором нет места эмоциям. Только холоднокровие и расчётность.
С наилучшими пожеланиями,
В.И.Б.»
Фред опустил руку с письмом и посмотрел на Киру, которая, наконец, перестала смеяться и теперь просто стояла, тяжело дыша, вытирая слёзы с лица. Он понял. Понял всё. Это был не просто тест на умение слушать. Это был жёсткий, безжалостный урок. Урок того, как управлять своими эмоциями в ситуации, где любая ошибка могла стоить жизни. Вальбурга заставила её пережить ад, заставила поверить в самое худшее, чтобы проверить, сломается ли она, поддастся ли панике. И Кира выдержала. Не сломалась. Она прошла через ярость и нашла в себе силы успокоиться и действовать.
— Боже, — тихо прошептал Фред, глядя на неё с новым, глубочайшим уважением. — Она… она тебя тренировала. До самого конца.
Кира кивнула, её губы всё ещё подрагивали.
—Да, — её голос был хриплым. — До самого конца. И, кажется, я только что сдала свой выпускной экзамен.
Фред, видя, как напряжение медленно покидает её плечи, с облегчением вздохнул. Он хотел обнять её, сказать что-то утешительное, банальное, но нужное — что теперь всё будет хорошо, что самый страшный кошмар оказался лишь игрой, и они могут выдохнуть. Парень сам когда прочитал письмо выдохнул с таким облегчением, что казалось до этого на него взвалили несколько камней весом в тонну.
— Кир, значит теперь… — начал он, но она резко подняла руку, обрывая его на полуслове.
— Знаешь что? — её голос был низким и всё ещё дрожащим от пережитого всплеска эмоций. — Моя бабушка… она ещё та...-не договорив, девушка хотела сказать «сволочь», да вот не получилось - Настоящая, первоклассная, кровь с молоком… — она искала самое ёмкое ругательство, но язык не поворачивался выговорить его вслух. Не потому, что боялась, а потому что где-то в глубине души понимала — да, Вальбурга была сукой. Но она была сукой которая поможет . И её жестокие, бесчеловечные методы… они работали. Они закаляли. Они учили.
Юная Блэк замолчала, резко оборвав саму себя, и провела рукой по лицу, словно стирая с него остатки гнева. И странное дело — вместе с яростью ушла и часть тяжести. Да, она только что пережила несколько минут адского кошмара. Да, её заставили поверить, что она своими руками погубит всех, кого любит. Но разве это не было уроком? Уроком контроля? Уроком того, что даже перед лицом самой ужасной, казалось бы, правды, нельзя терять голову?
Она посмотрела на Фреда, и в её глазах появилось нечто новое — не просто облегчение, а горькое, сложное понимание.
— Чёрт, — выдохнула она, и в этот раз в её голосе уже не было злости. — Она, конечно, сумасшедшая . Но… она права. Эмоции сейчас — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Она даже слабо улыбнулась. — Ну, понервничала я. Подумала о ей плохо. Зато теперь знаю, что не сломаюсь, когда будет по-настоящему страшно.
Она почувствовала, как лёгкость снова начинает заполнять её. Всё в порядке. Никто не умрёт. Ритуал безопасен. Они смогут…
И тут, словно холодная игла, в мозгу у неё кольнула мысль. Слишком просто. Слишком… чисто. Вальбурга Блэк никогда не делала ничего просто так. Её «небольшое испытание» было слишком изощрённым, слишком многослойным. Проверить её реакцию на плохие новости? Зачем? Чтобы просто посмотреть, как она держится? Нет. У её бабушки на всё была причина. И если она пошла на такой обман, значит, за ним должно было последовать что-то ещё. Что-то, о чём Кикимер умолчал. Или… что-то, что Вальбурга доверила только ему.
Лёгкость мгновенно испарилась, сменившись привычной, холодной собранностью. Она повернулась к пустому пространству кухни, и её голос снова приобрёл властные, хозяйские нотки.
— Кикимер. Я вызываю тебя. Сейчас же.
На этот раз хлопок был почти неслышным. Эльф появился, дрожащий и жалкий, словно ожидая немедленной кары. Он не смотрел на неё, уставившись в свои босые, кривые ноги.
— Юная госпожа… — проскрипел он.
— Ты сказал не всё, — заявила Кира без предисловий. Её взгляд был тяжёлым и пронзительным. — Старая госпожа доверила тебе не только эту… провокацию. Что ещё? Говори. И на этот раз — всё.
Кикимер затрясся ещё сильнее, его большие глаза наполнились слезами, но на этот раз — не от страха перед Кирой, а от благоговейного ужаса перед памятью старой госпожи. Он понял, что скрывать больше невозможно.
— Старая госпожа… — его голос стал тихим, прерывистым, словно он погружался в воспоминание. — Она позвала Кикимера… перед самым концом. Она уже не вставала. Лежала в своей постели, прямая, как всегда, но… седая и слабая.
Эльф закрыл глаза, и его скрипучий голос внезапно приобрёл странную, почти что театральную интонацию, неумело пытаясь подражать твёрдому, холодному тембру Вальбурги. Картина проявилась в сознании Киры и Фреда так ярко, словно они сами стояли в той тёмной спальне.
Комната окутана сумерками. Горит лишь одна свеча на прикроватном столике, отбрасывая дрожащие тени на аскетичную обстановку. Вальбурга Блэк лежит на высокой кровати под тёмным балдахином. Её лицо — восковая маска с пронзительными, всё ещё живыми глазами. Она слаба, но её воля по-прежнему ощущается в воздухе, как электрический разряд. В её костлявых пальцах — тот самый, уже знакомый Кире, сложенный листок.
— Кикимер, — её голос тих, но отчётлив, и каждый звук даётся ей с усилием. — Ты верно служил мне. И ты будешь служить ей. Моей крови. Моему продолжению.
Эльф, стоящий на коленях у кровати, всхлипывает.
— Когда она найдёт мои записи… когда она дойдёт до ритуала… ты подойдёшь к ней. И скажешь то, что я велела. Про два года. Ты видишь её гнев? Её боль?
Кикимер кивает, рыдая.
— Хорошо, — губы Вальбурги искривляются в подобие улыбки. — Это… необходимо. Она должна научиться владеть собой, когда мир рушится. Но это… это не всё.
Она делает паузу, собираясь с силами. Её взгляд становится острым, как отточенный кинжал.
— Когда ритуал будет завершён… когда проклятие будет повержено… ты подойдёшь к ней снова. И передашь ей моё последнее условие. Мою последнюю… проверку.
Она смотрит в пространство, словно видит будущее.
— Их связь… она станет невероятно сильной. Ритуал сплетёт их души воедино ещё крепче. И это… опасно. Магия такой силы не терпит пустоты. За пиком следует спад. Их ауры, их сущности… им потребуется время, чтобы… стабилизироваться. Отделиться друг от друга. Иначе они рискуют сгореть. Сжечь самих себя этим пламенем.
Она переводит тяжёлый взгляд на эльфа.
— Они должны будут отказаться друг от друга. На месяц. Полный. Абсолютный. Ни единого взгляда. Ни единого слова. Ни единого прикосновения. Они должны жить так, будто другой не существует. Только так их связь остынет до безопасного уровня и обретёт новую, здоровую форму. Понимаешь меня, Кикимер? Это не пожелание. Это — приказ. От меня. Для неё. И для того рыжего мальчишки.
Воспоминание рассеялось. Кикимер стоял, обнимая себя за плечи, и плакал в голос.
— Она сказала… отказаться… на месяц… — всхлипывал он. — Ни слова… ни взгляда… Иначе… сгорите…
Кира и Фред слушали, застыв как изваяния. Только что они пережили восторг от того, что самая страшная часть оказалась ложью. И вот новая реальность обрушилась на них — не смертельная, но невероятно, мучительно жестокая. Цена их победы — не жизнь, а их любовь. Вернее, добровольный отказ от неё на тридцать долгих дней сразу после величайшего её торжества.
Слова Кикимера повисли в воздухе, но на этот раз они не вызвали взрыва. Не было криков, не было ярости. Было нечто худшее — оглушительная, леденящая тишина, в которой медленно, неотвратимо рушился только что возродившийся мир.
Кира стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног, но на этот раз не в пропасть паники, а в бездну холодного, безнадёжного понимания. Её разум, уже наученный горьким уроком, мгновенно проанализировал услышанное. И он не нашёл изъянов. В этом была чудовищная, безупречная логика Вальбурги. Магия всегда требовала равновесия. Пиковое напряжение, такое, какое создаст ритуал, спасающий их от древнего проклятия, не может просто так исчезнуть. Ему нужен противовес. Плата.
И эта плата была куда более изощрённой, чем два года жизни. Это была пытка. Добровольная, осознанная пытка для их душ. Представить, что сразу после победы, после того, как они докажут, что их любовь сильнее смерти, они должны будут отвернуться друг от друга. Не видеть этих глаз, которые только что были её спасением. Не слышать его смеха, который будет звучать как гимн их победе. Не прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что он жив, он настоящий, он её.
Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный комок. Это было похоже на приговор. Не физической смерти, а смерти их связи, пусть и временной. Месяц. Тридцать дней. Для влюблённых, только что прошедших через ад, это будет казаться вечностью. Она смотрела на Фреда, и в её глазах не было слёз. Была лишь пустота, предвосхищающая ту пустоту, что должна была наступить. Бабушка снова оказалась права. Эмоции были роскошью. И сейчас ей приходилось платить за них заранее, замораживая своё сердце в ожидании предстоящей разлуки.
Фред слушал, и его первоначальное облегчение испарилось, сменившись медленно нарастающим, глухим ужасом. Его мозг, всегда такой быстрый и изобретательный, отказывался воспринимать это. Это была не магия в его понимании — не взрывы, не трансформации, не зелья. Это было что-то тонкое, глубокое и ужасающе жестокое.
«Отказаться друг от друга».
Фраза отдавалась в нём эхом. Он смотрел на Киру, на её побелевшие губы, на пустой взгляд, и ему хотелось кричать. Кричать от несправедливости. Они столько прошли! Столько боли, столько страха! Они заслужили своё счастье! Они заслужили право проснуться на следующее утро после победы в объятиях друг у друга, смеясь, плача, целуя каждую веснушку, каждую черточку лица — просто потому что могут. А вместо этого им предлагали церемонию расставания. Холодную, безмолвную, как ритуал похорон.
Он чувствовал, как по его спине ползет ледяной холод. Месяц. Он представлял, как будет видеть её через стол, в коридоре, и не сможет подойти. Как будет слышать её голос из другой комнаты и не сможет ответить. Как будет знать, что она, возможно, плачет, страдает, а он не сможет обнять её, не сможет даже посмотреть на неё. Это была не просто разлука. Это была пытка для обоих, усугублённая тем, что они будут знать — другой находится в сантиметрах, за стеной, но недоступен, как призрак. А потом парень осознал, что даже и этого нельзя будет. Нельзя видеться, нельзя говорит, нельзя переписываться, на месяц нужно отказаться друг от друга полностью.
И самое страшное — он понимал, что Вальбурга снова была права. Он чувствовал это на каком-то животном уровне. Их связь и впрямь стала почти физической, болезненной. После ритуала она станет ядерным реактором. И если не дать ей остыть, она действительно сожжёт их изнутри. Невыносимая боль от потери после невыносимого счастья победы.
Он медленно, словно сквозь воду, протянул руку и накрыл её холодные пальцы своими. Это простое прикосновение вдруг показалось ему таким хрупким, таким временным. Скоро и его у них не будет. Он встретился с ней взглядом, и в его глазах читалось то же самое — не гнев, не протест, а тяжёлое, горькое принятие неизбежного. Они прошли через слишком многое, чтобы сейчас, на финишной прямой, сломаться. Даже если этот финиш приведёт их не в объятия друг друга, а в ледяную пустыню вынужденного одиночества.
Кира несколько секунд молча смотрела на плачущего эльфа, её лицо было каменной маской. Потом она медленно, с ледяным спокойствием, выдохнула:
— Всё. Уходи, Кикимер.
Эльф, не заставляя себя ждать, исчез с тихим, жалким всхлипом. Дверь за ним мысленно захлопнулась, оставив их в полной, давящей тишине. Кира перевела взгляд на Фреда, собираясь сформулировать ту же чудовищную мысль, что зрела у неё в голове — мысль о том, чтобы выжать из каждой оставшейся секунды максимум, чтобы запастись друг другом, как запасаются припасами перед долгой, голодной зимой.
Но Фред опередил её. Он не дал ей вымолвить и слова. Его собственный голос прозвучал хрипло, срываясь, но в нём не было ни капли сомнения или страха. Была лишь дикая, отчаянная решимость.
— Значит, так, — начал он, его глаза горели знакомым огнём, но на этот раз в них не было и тени веселья. — Если у нас есть… сколько там? Неизвестно сколько, до этого гребаного ритуала, а потом… целый месяц… — он сглотнул, но его взгляд не дрогнул, — …то, чёрт возьми, мы сейчас же начинаем запасаться. Как сумасшедшие. Я хочу, чтобы от меня тебя тошнило. Чтобы ты на меня смотреть не могла. Чтобы каждый твой вздох был моим вздохом, каждый твой шаг — отдавался в моих ногах. Мы будем вместе. Постоянно. Мы будем спать, есть, дышать друг другом. Мы будем… — он искал слова, — …мы будем впитывать друг друга, как губки, пока не лопнем. Чтобы потом, в этот долбаный месяц, у нас было что вспоминать. Чтобы этой… этой «заправки» хватило, чтобы не сойти с ума. Поняла меня?
Юная Блэк слушала его, и медленно, очень медленно, по её лицу поползла улыбка. Она была не весёлой, не счастливой. Она была горькой, усталой, но при этом — безмерно нежной и полной абсолютного понимания. Это было именно то, что она хотела сказать. Слово в слово. Их мысли, их души, и вправду уже были сплетены воедино.
Она не стала ничего говорить. Просто кивнула. Коротко, твёрдо. Да.
И тогда, не дав ему договорить, она сама сделала шаг вперёд. Её руки поднялись, обвили его шею, и она потянула его к себе, чтобы поймать его губы своими.
Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нём не было ни страсти первых встреч, ни нежности примирения, ни ярости споров. Этот поцелуй был… обречённым. И от того — бесконечно жадным.
Для девушки это было погружение в единственное спасение, которое у неё оставалось. В момент соприкосновения губ всё отступило — и страх перед ритуалом, и ужас перед предстоящей разлукой, и ярость на бабушку. Остался только он. Его вкус — кофе и что-то неуловимо своё, только ему принадлежащее. Тепло его кожи под её ладонями. Твёрдая линия его плеч. Она целовала его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку, пытаясь вдохнуть в себя саму его сущность, впечатать в память каждое ощущение, каждый миг. Она чувствовала, как её собственное тело плавилось, растворяясь в нём, и в этом растворении была не боль, а странное, горькое облегчение. Это был не поцелуй любовников. Это был поцелуй двух половинок, пытающихся срастись воедино перед тем, как их насильно разорвут.
Для Фреда её ответный порыв стал как глоток чистого воздуха после долгого удушья. Его собственные слова были бравадой, щитом против надвигающегося кошмара. Но в её поцелуе не было бравады. Была та же самая, знакомая до боли ярость жизни, та же готовность бороться до конца, но направленная теперь не на врага, а на время. Он отвечал ей с той же жадностью, той же безнадёжной силой. Его руки сомкнулись на её талии, прижимая её к себе так плотно, что, казалось, он пытался стереть саму физическую дистанцию между ними. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, отчаянно, в унисон с его собственным. В этом поцелуе он клялся себе, что запомнит всё. Запомнит, как дрожат её ресницы, касаясь его щеки. Запомнит звук её прерывистого дыхания. Запомнит этот вкус — вкус её и свою боль, смешанные воедино.
Фред и Кира стояли, слившись воедино посреди кухни, в луже утреннего света, и целовались так, будто это был их первый и последний поцелуй одновременно. В нём была вся боль предстоящей разлуки и вся ярость их любви, которая отказывалась сдаваться, даже зная, что её ждёт добровольная пытка одиночеством. Это был поцелуй-клятва. Клятва запастись друг другом до краёв. Чтобы хватило. Чтобы выжить.
Они отстранились одновременно, будто повинуясь незримому сигналу. Их дыхание было сбитым, губы — влажными, припухшими, а в воздухе между ними висела тяжёлая, сладкая и горькая одновременно, аура только что пережитого момента.
Уизли не отпустил её далеко. Его руки, скользнув с её талии, плавно опустились и поймали её ладони. Он держал их нежно, но твердо , как будто боялся, что даже это прикосновение скоро станет невозможным. Он заставил её поднять взгляд.
Их глаза встретились.
Его глаза, всегда такие яркие, полные озорных огоньков и безудержной энергии, сейчас были иными. Лазурная глубина в них стала темнее, насыщеннее, как океан перед бурей. В них не было и тени привычной насмешки. Они были полны такой бездонной, безоговорочной любви, что от этого захватывало дух. Но сквозь эту любовь, словно трещины по стеклу, проступала тревога. Не паническая, не истеричная, а тихая, тяжёлая, как свинец. Тревога за неё, за них, за те тридцать дней пустоты, что ждали их впереди. Он смотрел на неё так, словно пытался запечатлеть в памяти не просто её образ, а самую её душу, сияющую в зелёной глубине её глаз.
Её глаза отвечали ему тем же. Ярко-изумрудные, всегда такие острые и насмешливые, сейчас они были беззащитны и прозрачны. В них читалась та же всепоглощающая любовь, та же преданность, что готова была пройти через любые испытания. Но и в них жила та же тень — не страха, а горького предвосхищения боли, которую им предстояло причинить самим себе. Она смотрела в его синеву, как в единственное небо в надвигающейся тьме, и в этом взгляде был и вопрос, и ответ, и обещание.
Они молчали. Слова были не нужны. Всё уже было сказано в этом безмолвном диалоге взглядов.
— Нам нужно… куда-то выйти, — наконец проговорил Фред, его голос был низким и немного хриплым. — Просто пройтись. Просто… быть рядом. На воздухе.
Кира медленно кивнула, её пальцы слабо сжали его пальцы в ответ.
—Да, — выдохнула она. — Я не могу больше сидеть в этих стенах. Они давят. — Она на секунду задумалась, и в её глазах мелькнула искра практичности, попытка вернуть себе хоть какой-то контроль. — Давай сходим к тебе. В магазин. Воспользуемся камином в твоей квартире. Я… я хочу побыть в твоём пространстве. Пока ещё могу.
— Конечно, — Фред тут же согласился. Ему и самому мысль о том, чтобы увести её из этого дома, полного тяжёлых предзнаменований, казалась единственно верной. Он отпустил её руки, но его взгляд не отпускал. — Я сейчас, за куртками. А ты… напиши отцу. Чтобы не волновался.
Она коротко кивнула, и он, бросив на неё последний ободряющий взгляд, вышел из кухни.
Блэк-младшая осталась одна. Она обвела взглядом комнату, и её взгляд упал на смятую записку Сириуса, лежавшую на столе. Она протянула руку, но не к столу, а в пустоту.
— Акцио, карандаш, — тихо произнесла она.
С верхней полки книжного шкафа сорвался небольшой деревянный карандаш и послушно влетел в её раскрытую ладонь. Она разгладила записку отца на столе и на обратной стороне, твёрдым, размашистым почерком, вывела:
«Пап, спасибо за завтрак. Мы с Фредом сходим прогуляться. Мне нужно куда-то выбраться из нашего дома, так как я могу просто сойти с ума, вернёмся ближе к вечеру и потом тебе всё расскажем. Не беспокойся, ничего страшного не случилось. С любовью, Кира»
Она как раз заканчивала выводить свою подпись, когда в кухню вернулся парень . Он был уже в своей потрёпанной кожаной куртке и держал в руках её лёгкое пальто. Он молча помог ей надеть его, его руки ненадолго задержались на её плечах, снова передавая безмолвную поддержку.
— Готов? — тихо спросил он.
— Готов, — так же тихо ответила она, оставляя записку на самом видном месте.
Они вышли из кухни, направляясь к камину в гостиной. Их шаги были быстрыми и решительными. Им нужно было бежать. Бежать из дома, где тени прошлого и призраки будущего уже начали смыкаться вокруг них. Бежать в его мир, полный взрывов, смеха и жизни — пусть даже ненадолго. Пусть даже всего на несколько часов.
***
Камин в квартире Уизли работал с привычным для него грохотом и выбросом искр. Они вывалились из камина в небольшой, слегка захламлённой гостиной, пахнущей порохом, сушёными травами и… пиццей. Воздух здесь был совсем другим — живым, шумным, не отягощённым многовековой историей и мрачными предсказаниями.
Кира, отряхивая пепел с пальто, сделала глубокий вдох.
—Сначала — на улицу, — сказала она твёрдо. — Мне нужно… просто подышать. Просто посмотреть на людей. Убедиться, что мир всё ещё вертится.
— Без вопросов, — Фред снял с вешалки свой шарф и намотал его вокруг её шеи, хотя на ней уже был свой. Это был простой, инстинктивный жест заботы. — Прогуляемся до площади и обратно.
Они вышли на улицу. Лондон встретил их прохладным, влажным воздухом и приглушённым городским гулом. Несмотря на то, что Рождество прошло несколько дней назад, дух праздника не спешил покидать город. На фонарных столбах всё ещё висели гирлянды, мерцающие мягким, разноцветным светом. В витринах магазинов поблёскивали дождик и мишурa, а где-то вдалеке доносились обрывки весёлой музыки. Было ощущение затянувшегося волшебства, словно город не хотел прощаться с уютом и светом.
Они шли, не спеша, их пальцы крепко переплелись. Никакой спешки, никакой цели. Просто движение, просто присутствие друг друга. Тишина между ними была не неловкой, а комфортной, наполненной пониманием.
— Как думаешь, — начала Кира, глядя на пару голубей, деловито клевавших крошки у обочины, — Джордж и Люси уже убили друг друга? Или он всё-таки смог её очаровать?
Фред фыркнул.
—Ставлю сто галеонов, что к этому моменту мадмуазель Делакур уже сбежала от него к первому попавшемуся французскому ботинщику, — заявил он с притворной серьёзностью. — Мой брат в роли романтика — это зрелище не для слабонервных. Он либо молчит, как рыба, либо шутит так, что на него вызывают авроров. Я представляю, как он пытается объяснить ей правила квиддича, используя исключительно звуки взрывов и метафоры про вонючие носочки.
Кира рассмеялась, лёгкий, искренний смех, который, казалось, разгонял тучи над её головой.
—Не будь таким. Я уверена, у них всё прекрасно. Люси явно не из робкого десятка, раз согласилась поехать с ним. А твой брат, когда захочет, может быть очень милым. Просто он этого почти никогда не хочет.
— «Милый»? — Фред поднял брови с преувеличенным скепсисом. — Ты про того самого парня, который на нашем первом свидании с тобой предлогал мне подсыпать тебе в тыквенный сок Зелье Любви собственного производства? И чуть не превратил тебя в гигантскую канарейку?Так как зелье было не доработано.
— Он просто беспокоился о тебе, — парировала Блэк-младшая , улыбаясь. — Хотел помочь. Правда, очень… своеобразно.
— Своеобразно — это мягко сказано, — проворчал Фред, но сам не мог сдержать улыбки.
Они продолжали идти, их разговор тек легко и непринуждённо. Они говорили о пустяках, о планах на магазин, о том, что Рон, наверное, уже довёл Лаванду до белого каления. Они смеялись, и в эти моменты тяжёлое бремя будущего отступало, становясь просто тенью на краю сознания. Сейчас, держась за руки, дыша одним воздухом, под мерцающими гирляндами, они были просто парнем и девушкой, влюблёнными и счастливыми. И это простое, обыденное счастье было для них дороже любого волшебства.
Они вышли на небольшую уютную площадь, и Кира, почувствовав знакомый соблазнительный аромат, потянула Фреда за руку к небольшой кофейне с яркой вывеской.
— Кофе? — просто сказала она, и в её глазах читалась просьба о маленьком, сиюминутном удовольствии.
— Конечно, — Фред тут же изменил курс, направляясь к прилавку. Чтобы достать кошелёк из кармана куртки, ему пришлось на секунду отпустить её руку.
— Я сама, — тут же предложила Кира, протягивая руку к своей сумочке.
Фред не сказал ни слова. Он просто повернул голову и посмотрел на неё. Это был не взгляд упрёка или приказа. Это был спокойный, но абсолютно непоколебимый взгляд, в котором читалось простое: «Позволь мне это сделать». В нём была вся его любовь, всё его желание заботиться о ней, особенно сейчас. И этого было достаточно.
Кира на мгновение замерла, затем цокнула языком, сдаваясь, но в уголках её губ играла смиренная, почти что довольная улыбка. Она отступила на шаг, наблюдая, как он заказывает два капучино.
Бариста, принимавшая заказ, была молодой, симпатичной девушкой с веснушками и чересчур яркой улыбкой. И что-то в ней сразу не понравилось Кире. Она не могла понять что именно — может, слишком навязчивый взгляд, может, чересчур игривый тон. Но осознание пришло, когда та, передавая Фреду сдачу, нарочито медленно провела пальцами по его ладони, бросив на него дерзкий, заигрывающий взгляд из-под длинных накрашенных ресниц.
— Вот ваш заказ, — пропищала она, явно обращаясь только к нему, полностью игнорируя Киру, которая стояла в двух шагах. — Надеюсь, вам понравится. Возвращайтесь ещё.
Кира почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а в груди что-то едко кольнуло. Она уже открыла рот, чтобы ввернуть какое-нибудь колкое замечание, но Фред был быстрее. Он просто взял два стаканчика, кивнул девушке вежливым, но абсолютно безразличным кивком, развернулся и протянул один из стаканчиков Кире.
— Пойдём, — просто сказал он, снова находя её руку своей.
Они отошли на несколько шагов, и Фред не выдержал — его губы дрогнули в сдержанной ухмылке.
— Ну что, малышка Блэк, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Кажется, я почувствовал, как от тебя исходит волна ревности. Аж искры посыпались.
— Не несди чушь, — отрезала Кира, отхлебнув кофе, но её щёки слегка порозовели. — Я просто подумала, что у неё очень… навязчивая манера общения с клиентами.
— Ага, конечно, — Фред подмигнул. — И я уверен, она так со всеми клиентами. Особенно с теми, кто приходит с красивыми девушками, держа их за руку.
— Фред, — она остановилась и посмотрела на него с вызовом. — Ты сейчас серьёзно пытаешься обвинить меня в ревности? Ты, Фред «Он-на-тебя-посмотрел-так-я-его-убить-готов» Уизли? Тот самый, который в Хогвартсе устроил истерику в коридоре, потому что мне помог поднять книги мальчик из Когтеврана? Тот самый, который…
Она не успела закончить. Фред, не в силах вынести это напоминание о своём бывшем, взрывном и неконтролируемом «я», решил прибегнуть к своему излюбленному и самому эффективному методу. Он резко наклонился и поймал её губы в поцелуй, заглушив поток её слов.
Это был не страстный, а быстрый, властный, затыкающий поцелуй. В нём было и «да, я был идиотом», и «но сейчас я не такой», и «просто замолчи и целуй меня в ответ».
Кира на мгновение застыла от неожиданности, а затем рассмеялась прямо в его губы и ответила ему, коротко и сладко. Когда он отстранился, она смотрела на него, и в её глазах снова сияли те самые озорные огоньки, которые он так любил.
— Засранец, — прошептала она беззлобно.
— Твой засранец, — парировал он, снова беря её за руку. — И только твой. Запомни это раз и навсегда. Даже когда я не буду иметь права смотреть на тебя целый месяц.
И с этими словами, которые вернули лёгкую тень на их лица, они продолжили свою прогулку, попивая кофе и наслаждаясь редкими моментами простого, ничем не омрачённого счастья.
Кира, чувствуя, как сладкий вкус кофе и его поцелуй смешались в одно приятное ощущение, всё же не могла удержаться. Ухмылка не сходила с её лица, пока они шли дальше.
— Так значит, — начала она, поднимая бровь, — тот самый Фред Уизли, который чуть не испепелил взглядом бедного Захарию Смита за то, что тот посмел попросить у меня ручку на уроке зельеварения… Этот самый Фред теперь утверждает, что научился сдерживаться?
Она ожидала, что он начнёт отнекиваться, оправдываться или, на худой конец, снова попытается её заткнуть поцелуем. Но Фред удивил её.
Он посмотрел на неё спокойно, его голубые глаза были серьёзны и чисты.
— Да, — просто сказал он. — Я был ужасным. Полным, законченным придурком. Моя ревность была болезненной, неконтролируемой и… глупой. Я не доверял тебе, а самое главное — я не доверял себе. Я думал, что ты слишком хороша для меня, и что любой может отнять тебя у меня. Из-за этих мыслей я совершил кучу ошибок. Самых больших в своей жизни.
Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали её руку.
— Но сейчас… сейчас я повзрослел. Прости, что это заняло так много времени и потребовало такой цены, — в его голосе прозвучала горькая нота. — Да, я всё равно буду ревновать. Ты невероятна, Кира. Ты умна, сильна, красива… Как, скажи на милость, не ревновать тебя ко всему этому миру? Но сейчас я знаю грань. Я знаю, что можно сказать, а что — нет. И самое главное… — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения, — …я доверяю тебе. Полностью. Безоговорочно. Моя ревность теперь — это просто… глупый инстинкт. Как чесаться. Но я научился его не слушать. Ну, почти всегда. Для гармонии в мире, знаешь ли, иногда надо дать ему выйти наружу, — он закончил с лёгкой, уже привычной ухмылкой.
Кира слушала его, и её насмешливая улыбка медленно таяла, сменяясь чем-то тёплым и безмерно нежным. Она перестала идти и развернулась к нему.
— Дурак, — прошептала она, но в её голосе не было и тени упрёка. Затем она обвила его руками и прижалась к нему так крепко, как только могла, пряча лицо в его куртку. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно и сильно. — Я давно простила тебя. За всё. За ту дуру, за ревность, за все эти дурацкие ссоры. Самок главное, что мы сейчас здесь. Вместе. Всё остальное… всё остальное не имеет значения.
Они стояли посреди тротуара, обнявшись, не обращая внимания на прохожих. В этот момент не было ни проклятий, ни будущих разлук, ни болезненных воспоминаний. Были только они двое — двое людей, которые прошли через огонь и нашли в себе силы простить, понять и продолжать любить друг друга ещё сильнее. И это прощение, тихое и безоговорочное, было сильнее любой магии.
Вечер постепенно сгущался, и в воздухе повеяло колючей свежестью. Юная Блэк непроизвольно ежась, потёрла ладони друг о друга.
— Что-то я замёрзла, — призналась она, поднимая воротник пальто. — Пора, наверное, возвращаться.
Фред тут же обвил её плечи своей рукой, притягивая к себе.
—Обязанность джентльмена — согреть даму, — объявил он с напускной важностью. — И у меня есть как минимум один проверенный способ. Моя кровать. Готова принять тебя и оказать все необходимые… согревающие услуги.
Кира цокнула языком, качая головой, но не смогла сдержать улыбки.
—Совсем ты неисправим, Уизли. Одно и то же, как заевшая пластинка.
— Зато эффективно, — парировал он, его глаза весело сверкали в свете фонарей. — И ты это знаешь.
Он не стал ждать возражений. Крепко взяв её за руку, он развернулся и повёл её обратно, в сторону своей квартиры. Их шаги теперь были быстрее, продиктованы желанием сбежать от вечернего холода в обещанное тепло. И хотя Кира и показывала вид, что его намёки её раздражают, в её сердце теплилась та самая, знакомая до боли радость. Радость от того, что даже в самой мрачной ситуации он оставался собой — её рыжим, безумным, неподражаемым Фредом, который мог рассмешить её даже на краю пропасти. И сейчас, когда они шли по освещённым улицам к его дому, она понимала, что нет места, где она чувствовала бы себя в большей безопасности, чем рядом с ним. Даже если это место было его квартирой, полной взрывоопасных шуток и хаоса.
***
Квартира близнецов встретила их привычным творческим беспорядком, но в воздухе витал уют. Фред быстро разжёг камин, и вскоре в гостиной заплясали тёплые, живые огоньки. Они устроились на широком, немного потертом диване, укрывшись одним большим, мягким пледом в цвета Гриффиндора.
— Ну что, — начал Фред, устроившись поудобнее и закинув руку ей за спину. — Продолжаем нашу интеллектуальную битву? Твоя очередь загадывать.
— Нет, твоя, — лениво возразила Кира, пристраиваясь поудобнее у него под мышкой. — Я в прошлый раз выиграла, отгадав Джинни. Теперь ты.
— Ладно, — Фред притворно нахмурился, изображая глубокую концентрацию. — Так… загадал. Первый факт: злой, как собака.
Кира фыркнула.
—Это про кого угодно может быть. Уточняй.
— Второй факт, — продолжил Фред, и на его лице расплылась самая озорная ухмылка, — …хочет меня покусать.
Кира замерла на секунду, а затем залилась громким, беззаботным смехом, который отозвался эхом в маленькой гостиной.
— Боже, Фред! — выдохнула она, вытирая слезу. — Это же папа! Сириус Блэк!
— Бинго! — Фред торжествующе поднял палец вверх. — Наш любимый пёс. Хотя, «любимый» — это громко сказано. По отношению ко мне.
— А вот тут я с тобой поспорю, — девушка перестала смеяться, и её выражение лица стало мягким, почти нежным. Она повернулась к нему, поджав под себя ноги. — Ты не прав. Он вовсе не злой. Он… он просто очень хорошо умеет рычать. Как сторожевой пёс, который лает на каждого прохожего, но если войти в дом с добрыми намерениями… он будет тебя защищать до последнего вздоха.
Она посмотрела на огонь в камине, её голос стал тише, задумчивее.
—И насчёт тебя… ты сильно ошибаешься. Да, раньше он смотрел на тебя, как на личного врага номер один. Но сейчас… сейчас всё иначе. Ты же сам видел. Он шутит с тобой. Доверяет тебе быть рядом со мной. Он… — она искала слова, — …он принял тебя. По-своему. Со своими ворчаниями и угрозами, но принял. Он видит, как ты ко мне относишься. И он знает, что ты сделаешь для меня всё. А для Сириуса Блэка это единственное, что имеет значение.
Она снова посмотрела на Фреда, и в её зелёных глазах читалась абсолютная уверенность.
—Так что, нет, он тебя не хочет покусать. Ну, может, совсем чуть-чуть, для проформы. Чтобы не терять авторитет грозного отца. Но в глубине души… он уже, наверное, даже рад, что ты рядом. Потому что ты делаешь меня счастливой. А это для него — всё.
Фред слушал её, и его обычная насмешливость постепенно таяла, сменяясь чем-то тёплым и серьёзным. Он знал, что она права. Отношения с Сириусом были сложными, полными шипов и недоверия, но за последнее время в них действительно что-то сдвинулось.
— Ладно, ладно, — сдался он, обнимая её крепче. — Может, он и не хочет меня целиком сожрать. Может, только откусить пару пальцев. В знак одобрения.
Кира слабо толкнула его локтем, но прижалась к нему в ответ.
—Дурак. Теперь моя очередь загадывать. Слушай внимательно…