Шикарное начало

Дверь на кухню с лёгким скрипом отворилась, и на пороге появился Джордж. Его рыжие волосы были всклокочены, на лице застыло выражение блаженной сонливости, которое моментально сменилось на полное, абсолютное недоумение. Он замер, уставившись на Сириуса и Римуса, словно видел призраков.

— Я что, ещё сплю? — пробормотал он, протирая глаза. — Или кофе вчера был какой-то особо крепкий? Вы же… вы же должны были быть в России ещё как минимум неделю!

Его взгляд перебегал с Сириуса на Римуса и обратно, пытаясь найти логичное объяснение. Но затем он увидел Фреда. Увидел его сжатые губы, твёрдый, почти что каменный взгляд и то, как его рука мертвой хваткой сжимает руку Киры. И всё понял. Без слов. Вся его утренняя расслабленность испарилась, уступив место тревожной, деловой собранности. Он молча кивнул, подошёл к столу и опустился на свободный стул.

— Ладно, — просто сказал он. — Значит, так.

Римус, наблюдавший за этой немой сценой, мягко спросил: —Джордж, кто ещё дома? Нам нужно поговорить, и это… не для всех ушей.

Джордж мрачно хмыкнул. —Только мы. Рон… — он покачал головой с какой-то смесью досады и восхищения, — оказывается, наш дорогой братец вчера не до конца отрубился. Видимо, притворился, чтобы мы его оставили в покое. Как только мы уснули, он слинял к своей Лаванде. Утром прилетела её сова. Письмо, полное восторженных точек и розовых чернил. Пишет, что он у неё побудет пару дней, «приходит в себя». Так что, — Джордж развёл руками, — говорите спокойно. Я уже в курсе дела. Фред мне всё рассказал, как только… это самое… случилось.

Он не стал уточнять, что именно «случилось», но все и так понимали — с момента проявления Проклятия. В его глазах читалась не просто осведомлённость, а полная вовлечённость. Это была не только беда Фреда и Киры. Это была беда всей их странной, сплочённой семьи.

Сириус тяжело вздохнул, но в его взгляде появилось что-то вроде облегчения. Не нужно было притворяться, скрывать, подбирать слова. Все, собравшиеся за этим столом, были своими. Все были в бою.

— Значит, так, — повторил Сириус, его голос приобрёл командирские нотки. — Обстановка ясна. Враг известен. Информация есть, хоть и сомнительная. Теперь нам нужно выработать стратегию. И первое, что мы делаем — это завтракаем. Серьёзно. Я не позволю, чтобы в моём доме кто-то голодал, особенно когда впереди мозговой штурм.

Блэк Старший встал с таким видом, будто собирался не к буфету за едой, а на поле боя. Его движения были резкими, наполненными новой, пусть и отчаянной, энергией. Он распахнул дверцы буфета с грохотом, заставив всех вздрогнуть.

— Так-с, — провозгласил он, его голос громко гремел под сводами кухни, разгоняя мрачную атмосферу. — Война войной, а обед по расписанию. Особенно завтрак. Римус, будь добр, подыми тостера. Джордж, найди где-то тут яйца и бекон, я знаю, домовой эльф что-то припрятал. Фред, Киру не отпускай, — он бросил взгляд на их сцепленные руки, — ей нужны силы.

Он говорил громко, почти бубнил, занимаясь совершенно бытовыми вещами, словно пытаясь за шумом кастрюль и звоном тарелок заглушить собственный страх и дать всем хоть какую-то точку опоры в этом хаосе. Это был его способ справляться — действие, любое действие, лишь бы не сидеть сложа руки.

Римус, словно автомат, подчинился, потянувшись к тостеру. Его движения были медленными, механическими, но в них была привычная покорность солдата, выполняющего приказ. Джордж, всё ещё выглядевший немного ошарашенным, тем не менее, кинулся к холодильнику, принявшись рыться в его недрах.

Фред не отпустил руку Киры. Наоборот, его пальцы сплелись с её пальцами ещё крепче. Он смотрел на Сириуса, который теперь яростно взбивал яйца в миске, с лёгкой ухмылкой.

— Знаешь, а он в своём репертуаре, — тихо прошептал он Кире на ухо. — Когда всё хуже некуда, капитан Блэк велит накрывать на стол.

Кира не ответила. Она просто смотрела на отца, на его широкую спину, напряжённую в притворной активности, и чувствовала, как комок в горле понемногу рассасывается. Это было знакомо. Это было по-своему утешительно.

Через несколько минут на столе дымилась яичница с зажаренным до хруста беконом, гора тостов и дымящийся чайник. Сириус грузно опустился на свой стул и ткнул вилкой в свою порцию.

— Ешьте, — скомандовал он, не глядя ни на кого. — Пока едите, будем думать. Всё, что мы знаем. Всё, что сказал старец. Всё, что привиделось Кире. Выкладываем на стол. Без эмоций. Только факты. Как если бы мы разбирали диверсионную операцию Пожирателей.

Он откусил кусок бекона и, жуя, уставился на середину стола, его взгляд стал острым, сосредоточенным. От прежней разбитости не осталось и следа. Теперь это был опытный офицер Ордена Феникса, анализирующий данные.

— Итак, — начал Римус, подхватывая его настроение. Он отодвинул свою тарелку и сложил руки перед собой. — Теория старца: проклятие можно обмануть, разделив связь. Создав две одинаково сильные нити, чтобы оно запуталось. Риск: неизвестно, сработает ли. Те, кто пытался, не вернулись.

— Версия Вестника, — продолжила Кира, её голос был ровным, хотя пальцы под столом сжали руку Фреда до побеления. — Нужно не разделить, а убить любовь в себе. Добровольно. Вырвать с корнем. Чтобы оставить проклятие без пищи. Но я считаю, это ложь. Он питается страданием, и этот путь гарантирует его в избытке. К тому же, я… я не верю, что это возможно. И проклятие, я чувствую, тоже не обманешь так просто.

— Верно, — кивнул Сириус, не поднимая глаз от своей тарелки. — Магия такого уровня… она чувствует суть. Подделку она раскусит. Нужно не подделывать, а… трансформировать. Изменить её природу так, чтобы проклятие её не узнало. Или сделать её сильнее него самого.

— Сделать любовь сильнее смерти? — тихо произнёс Фред. В его голосе не было насмешки, лишь задумчивость.

— Почему бы и нет? — Сириус наконец поднял на него взгляд. В его глазах горел знакомый огонь безумной отваги. — Мы же не ищем лёгких путей. Мы Блэки и Уизли. Лёгкие пути — это не про нас. Мы находим самые сумасшедшие и идём по ним.

Джордж, до этого молча поглощавший яичницу, фыркнул. —Ну, с этим не поспоришь. Итак, что мы имеем? Нам нужно провести магический эксперимент над собственной душой, не имея ни инструкций, ни гарантий, с целью обмануть древнее проклятие, которое уже выбрало свою жертву. Стандартный вторник.

Его шутка, пусть и чёрная, разрядила обстановку. Даже Сириус хмыкнул.

— Примерно так, — он отпил чаю. — Первое: нам нужны книги. Все, что есть о проклятиях, о связи душ, о жертвенной магии. Второе: Римус, тебе нужно связаться с теми, кто может знать больше. Со старыми семьями, с хранителями знаний. Третье: мы ни слова не говорим остальным. Ни Молли, ни Артуру, ни… — он тяжело взглянул на близнецов, — …Джинни. Пока не будет чёткого плана. Понятно?

Все молча кивнули. За столом воцарилось странное, сосредоточенное спокойствие. Паника и отчаяние были загнаны вглубь, переплавились в холодную решимость. Пир был окончен. Начиналась работа.

Обсуждение за столом постепенно перешло в русло конкретики. Сириус, схватившийся за идею как за спасательный круг, чертил пальцем на запотевшей поверхности стола схемы. Римус вставлял реплики о необходимости проверки источников, о поиске аналогий в истории магии. Джордж предлагал самые безумные, на грани фола, варианты «обмана», что заставляло даже Сириуса на мгновение задумываться. Фред вторил брату, но его взгляд постоянно скользил к Кире, которая сидела неподвижно, уставившись в свою нетронутую тарелку.

Она не слышала их. Слова сливались в монотонный гул, белый шум, на фоне которого в её сознании проносились обрывки мыслей, образов, голосов. «Смотри на проблему холодно… ищи лазейки…» Голос бабушки. «…можно обмануть. Не нарушить. Обмануть…» — скрипучий шёпот старца. «…убить любовь…» — ядовитый шёпот Вестника.

Всё это кружилось в голове, сталкивалось, не складываясь в картину. Они говорили о разделении, об усилении, о трансформации… но всё это было словно попытка взломать дверь тараном, когда нужно всего лишь найти потайную пружину.

И вдруг, совершенно отчётливо, словно кто-то прошептал прямо в ухо, в её сознании прозвучало одно-единственное слово, простое и ничего не значащее:

«Комната».

Слово было произнесено тихим, нейтральным голосом, который она раньше никогда не слышала. Но оно отозвалось в ней как ключ, повёрнутый в скважине.

Девушка резко поднялась. Стул с грохотом отъехал назад. Её лицо было бледным, глаза — широко распахнутыми и невидящими.

— Кира? — обеспокоенно произнёс Фред, протягивая к ней руку.

Она не ответила. Не посмотрела ни на кого. Развернулась и выбежала из кухни. Её быстрые шаги отдались эхом в коридоре особняка.

Наступила секунда ошеломлённой тишины.

— Что это было? — спросил Джордж, недоумённо хмурясь.

Уизли старший уже был на ногах. Не говоря ни слова, он рванулся за ней. Сириус и Римус переглянулись и тоже поднялись, следуя за ним.

Фред влетел в коридор и помчался к её спальне. Дверь была закрыта. Он дёрнул ручку — заперто изнутри.

— Кира! — он начал стучать в массивную деревянную дверь ладонью. — Малышка Блэк, открой! Что случилось?

Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни шороха, ни её голоса. Только гулкая, зловещая тишина.

— Кира, пожалуйста! — его голос сорвался на крик, в нём зазвучала паника. Он стал бить в дверь кулаком. — Открой немедленно! Чёрт возьми, что с тобой?!

К нему подбежали Сириус и Римус. Сириус грубо отодвинул Фреда в сторону и навалился плечом на дверь. Старое доброе дерево крепко держало удар.

— Дочь, открывай! — прогремел он, и в его голосе был уже не страх, а гневная команда. — Это приказ!

Молчание.

Фред прислонился лбом к прохладной поверхности двери, его дыхание стало частым и прерывистым.

— Она не отвечает… Почему она не отвечает? — это был уже не вопрос, а стон отчаяния.

За дверью, в своей комнате, Кира не слышала их. Она стояла посреди комнаты, её грудь вздымалась, а в ушах звенело. Её взгляд был прикован к стене, где висело старое, немного кривое зеркало в позолоченной раме. Она смотрела не на своё отражение, а сквозь него, вглубь чего-то, что видела только она.

Тихий, посторонний голос в её голове повторил ещё раз, настойчивее:

«Комната. Тайная комната».

И она вдруг поняла. Это была не её спальня. Это было что-то другое. То, что она должна найти. Лазейка. Трещина в стене. Ответ, который искала её бабушка. И который теперь искала она.

За дверью голоса сливались в отдалённый, неразборчивый гул — тревожный, настойчивый, но абсолютно бессмысленный для неё в этот момент. Стук в дверь, крики Фреда, тяжёлые удары плечом Сириуса — всё это было где-то далеко, за толстой стеной иного восприятия.

Кира стояла, не двигаясь, в центре комнаты. Её дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и беззвучным. Всё её существо было сконцентрировано на старом зеркале. Позолота на раме была потёртой, потускневшей, а само стекло покрылось лёгкой дымкой времени, но сейчас оно казалось ей вратами в иной мир.

И тогда отражение в нём начало меняться.

Её собственный образ — худая, бледная девушка в простой ночной рубашке — поплыл, растворился, как тушь в воде. Свет в комнате не изменился, но в глубине зеркала сгустился бархатный, непроглядный мрак. Из этого мрака медленно проступила другая фигура.

Женщина. Высокая, с идеально прямой спиной, одетая в чёрное платье строгого, старомодного кроя. Её седые волосы были убраны в тугой, безупречный узел. Черты лица — острые, гордые, с холодной, вневозрастной красотой. И глаза… тёмные, пронзительные, полные бездонного, нечеловеческого знания. Глаза, которые видели слишком много и потому утратили всякую теплоту.

Вальбурга Блэк.

Она не улыбалась. Не выражала ни радости, ни печали от этой встречи. Она просто смотрела на внучку из своего мира, и её взгляд был тяжёлым, как свинец.

Кира не испугалась. Она чувствовала лишь ледяное, всепоглощающее любопытство и жгучую потребность понять.

— Бабушка? — её шёпот прозвучал громко в звенящей тишине комнаты.

Губы Вальбурги не шевельнулись, но её голос, тот самый, твёрдый и ясный, отозвался прямо в сознании Киры, обходя уши. Он был без эмоций, как чтение сухого юридического документа.

«Кровь зовёт кровь. Боль зовёт боль. Ты ищешь выход там, где его искали многие. Ты смотришь на дверь, но не видишь ключа, что всегда был у тебя в руке».

Кира замерла, ловя каждую мысленную вибрацию.

— Какой ключ? Я не понимаю. Проклятие… оно хочет его жизни. Я должна…

«„Должна“? — в голосе Вальбурги послышалась лёгкая, ледяная усмешка. — Ты никому ничего не должна, кроме самой себя. Они говорят о разделении? О разделении любви? Глупость. Любовь не кусок пирога, чтобы его резать. Они говорят об уничтожении? Самоубийство души — это не победа, это капитуляция».

— Тогда что? — в голосе Киры прозвучала мольба. — Что мне делать?

Образ Вальбурги в зеркале стал ещё чётче, её глаза будто прожигали Киру насквозь.

«Проклятие ищет связь. Самую яркую. Самую сильную. Чтобы перерезать её. Оно — ножницы. Вы — нить. Ты пытаешься сделать нить тоньше? Или разорвать её самой? Ты играешь по его правилам. Проиграешь».

Она сделала паузу, и тишина стала ещё гуще.

«Смени игру. Смой правила. Если оно ищет нить — стань не нитью, а тканью. Если оно ищет связь между двумя — создай паутину, что свяжет многих. Если оно питается силой ваших чувств — обрати эту силу против него самого. Заставь его подавиться тем, что оно так жаждет».

Кира чувствовала, как в голове у неё щёлкают шестерёнки, пытаясь расшифровать её слова. Ткань? Паутина?

— Я… я не могу сделать это одна…

«Одна? — Вальбурга почти что презрительно подняла бровь. — Ты окружена теми, кто связан с тобой узами крови, клятвами, дружбой. Их сердца бьются в унисон с твоим страхом. Их сила — твоя сила. Их любовь — твой щит. Проклятие видит только двоих. Заставь его увидеть всех. Ослепи его этим светом».

Её образ начал меркнуть, растворяться в глубине зеркала, как будто кто-то убирал источник света.

«Ищи не снаружи . Ищи внутри . Не в пыльных фолиантах. Не в советах полубезумных старцев. Ответ — в тебе самой. В той силе, что позволила тебе услышать меня. Ты не жертва. Ты — наследница. Веди себя соответственно».

Последнее, что увидела Кира, — это её пронзительный, всевидящий взгляд, полный безмолвного ожидания.

«Ключ… в твоей крови…»

Зеркало снова стало просто зеркалом. В нём отражалась бледная, взволнованная девушка и интерьер её комнаты. От призрака бабушки не осталось и следа.

Но в воздухе висели её слова, как клубы холодного пара. Загадочные, пугающие, но дарящие странную, новую перспективу.

Зеленоглазая медленно опустилась на край кровати. Она не слышала яростного стука в дверь. Она была полностью поглощена новой, безумной идеей, которая начала прорастать в её сознании, питаемая таинственными словами Вальбурги.

Стать тканью, а не нитью. Создать паутину. Ослепить его светом многих сердец.

Это был не план. Это было семя. И ей предстояло его взрастить.

Дверь с грохотом поддалась под очередным мощным натиском плеча Сириуса и с треском распахнулась, ударившись о стену. В проёме возникли они все трое: Сириус — красный от ярости и страха, Римус — бледный и готовый к худшему, Фред — с лицом, искажённым полным животным страхом за свою любимую

— ЧТО ЗА ЧЁРТОВЫ ШУТКИ, КИРА?! — рявкнул Блэк-старший , вваливаясь в комнату. Его громоподобный голос, казалось, содрогнул стены. — Почему, блять, ты сразу не могла открыть?! Мы думали, с тобой что-то случилось! Мы думали…

Его голос оборвался, когда он увидел её. Она сидела на краю кровати, совершенно спокойная, слишком спокойная. Её руки лежали на коленях, спина была прямой. И когда она подняла на него глаза, в них не было ни страха, ни смущения, ни даже намёка на раскаяние.

В её зелёных, всегда таких живых глазах, теперь читалась холодная, отточенная сталь. Взгляд Вальбурги. Взгляд истинной Блэк, оценивающей ситуацию с ледяным, безжалостным расчётом.

— Меня позвала бабушка, — произнесла она. Её голос был ровным, низким, без единой вибрации . — Через зеркало. И рассказала, как всё было на самом деле.

Сириус замер с открытым ртом, его гнев мгновенно сменился изумлением, а затем и суеверным трепетом. Он посмотрел на пустое зеркало, потом на дочь. Римус молча перекрестился, что было для него крайне нехарактерно.

Но Фред не слышал ничего, кроме звука её голоса. Он ринулся вперёд, обходя Сириуса, и рухнул на колени перед ней, его руки вцепились в её плечи, не чтобы трясти, а чтобы ощутить её реальность, её теплоту, её жизнь.

— Кира… малышка… — его голос срывался на шёпот, он заглядывал ей в лицо, ища в её холодной маске знакомые черты. — Ты меня напугала… Ты так выбежала… Я подумал… — он не мог договорить, его пальцы дрожали. Ему хватило того кошмара, что они пережили с Тёмными Близнецами, этого ощущения беспомощности, когда её жизнь висела на волоске. Теперь это древнее, бестелесное проклятие… оно было хуже. Его нельзя было ударить, нельзя было обмануть привычными способами. Оно высасывало силы медленно, неотвратимо. И мысль снова потерять её сводила его с ума.

Он прижался лбом к её коленям, его плечи напряглись. Он не плакал. Он просто дышал, глубоко и прерывисто, пытаясь загнать обратно дикий, панический ужас, подступавший к горлу.

Кира смотрела поверх его головы на отца. Её лицо смягчилось на долю секунды, увидев реакцию Фреда, но тут же вновь стало непроницаемым.

— Она сказала, что мы идём не тем путём, — продолжила она, её пальцы автоматически, почти безсознательно, запустились в его рыжие волосы, пытаясь успокоить. — Разделение, уничтожение… это игра по правилам проклятия. Это ведёт к поражению.

Сириус медленно опустился в кресло у туалетного столика, смотря на дочь так, будто видел её впервые.

— Что же она предложила? — спросил он наконец, его собственный голос стал тише.

— Она говорила загадками, — ответила юная Блэк, и в её глазах загорелся тот самый аналитический огонёк. — Но суть… нам нужно не ослаблять нашу связь. Нам нужно усилить её. Но не так, как мы думали. Превратить её… во что-то большее. Она сказала: «Если оно ищет нить — стань не нитью, а тканью. Если оно ищет связь между двумя — создай паутину, что свяжет многих».

Римус, стоявший в дверях, медленно протёр лицо ладонью.

— Боже правый… — прошептал он. — Она говорит о… групповом ритуале? О подключении других? Но это же… это беспрецедентно. Никогда…

— Она сказала, что сила тех, кто с нами связан — наша сила, — твёрдо парировала Кира. — Их любовь — наш щит. Проклятие видит только нас двоих. Мы должны ослепить его светом многих сердец.

Фред поднял голову. Его глаза были влажными, но в них уже читалось не отчаяние, а привычка доверять ей, какой бы безумной ни была её идея.

— Паутина, а? — он хрипло усмехнулся. — Ну, мы с Джорджем в паутинах кое-что понимаем.

В комнате повисло молчание. Безумие предложения Вальбурги смешивалось с холодной логикой. Это было рискованно, немыслимо, но… это был не путь саморазрушения. Это был путь объединения. И в этом была своя, зловещая правда.

Сириус смотрел на дочь, на её твёрдый взгляд, на её руку, лежащую на голове Фреда, и медленно, очень медленно кивнул.

— Ладно, — прохрипел он. — Значит, так. Зовём всех. Всю нашу… паутину. И начинаем плести.

Блэк-старший сидел, уставившись на дочь, и слова Вальбурги о «паутине» и «многих сердцах» отзывались в нём странным, глубинным эхом. Он видел тот же холодный огонь в её глазах, который когда-то видел в глазах своей матери. И это заставило его вспомнить. Вспомнить тот единственный раз, когда Вальбурга явилась к нему.

Не здесь, не в этом доме. А там. В Азкабане.

Картина всплыла перед ним с пугающей яркостью. Сырая, покрытая инеем каменная стена. Пронизывающий до костей холод, от которого не спасало ничто. И постоянный, сводящий с ума шёпот Дементоров, высасывающий из души всё светлое, оставляя лишь липкий, чёрный осадок самого ужасного из его воспоминаний.

Он тогда уже знал. Знания просачивались даже сквозь стены этой крепости отчаяния. Питер Петигрю жив. Он где-то там, на свободе. И он знает о Гарри. О Кире. Он представляет для них угрожающую опасность. А он, Сириус, отец девочки и  крёстный мальчика , их защитник, сидел здесь, беспомощный, как животное в клетке.

Мысль о побеге была безумием. Но мысль о том, чтобы остаться, была невыносима. Он ломал голову, перебирая все возможные варианты. Анимагия… он мог… но что-то сдерживало. Годы в этом аду, постоянный контроль Дементоров — всё это разъедало его волю, заставляя сомневаться в своих силах. Он начал думать, что сходит с ума, что его планы — всего лишь плод больного воображения.

И тогда он уснул. Или ему показалось, что уснул.

Его сон был не сном, а продолжением кошмара наяву. Тот же холод, те же стены. Но вдруг… тишина. Шёпот Дементоров исчез, сменившись звенящей, давящей тишиной. И в этой тишине он увидел её.

Она стояла посреди его камеры, невозмутимая и прямая, как всегда. Её чёрное платье не было запачкано грязью, её волосы были идеально убраны. Она выглядела так, будто находилась не в тюрьме, а в своём салоне в Гриммо-плэйс. И её взгляд… её взгляд был полон не презрения, а чего-то более страшного — ледяного, безразличного разочарования.

«Ты всё ещё здесь, Сириус?» — её голос прозвучал у него в голове, чистый и острый, как лезвие. «Лежишь в своей собственной моче и слюнях, жалеешь себя, пока твоя дочь и  крёстный находятся на волосок от смерти?»

Он попытался что-то сказать, возразить, но не мог издать ни звука. Она смотрела на него, и ему казалось, что он снова маленький мальчик, пойманный на какой-то шалости.

«Я всегда знала, что ты слабак, — продолжила она, и каждое слово падало, как удар хлыста. — Бунтарь без настоящей силы. Готовый ломать правила, но не способный заплатить за это цену. Смотреть на тебя — унижение для моего рода».

Он сжался внутри, её слова попадали точно в цель, в самое больное место его и без того истерзанной души.

«Они говорят, ты думаешь о побеге? — она фыркнула, и этот звук был полон яда. — Смешно. Ты даже крысы не сможешь убежать. Ты сгниешь здесь, и твоё имя станет очередным пятном позора на фамильном древе. А твой маленький Поттер … и твоя дочь… они будут следующими. И их смерть будет на твоей совести. На совести того, кто предпочёл сдаться».

Она сделала паузу, давая своим словам просочиться в самое нутро.

«Встань, —  её голос стал тише, но от этого ещё более пронзительным. — Встань, Сириус Орион Блэк. Или умри. Но умри как Блэк — сражаясь, а не как трусливая собака, которую затоптали в грязь. Докажи мне, что я ошиблась. Докажи им всем. Или… оставайся здесь. И исчезни. Мир не заметит потери ещё одного слабака».

И она исчезла. Так же внезапно, как и появилась.

Сириус проснулся с одним единственным, ясным и жгучим чувством — яростью. Не отчаянием. Не страхом. А чистой, неразбавленной, направленной яростью. Яростью на неё, на её слова, на этот мир, на себя самого. Она назвала его слабаком. Она сказала, что он не сможет. Она предрекла ему смерть в забвении.

И он подумал, словно тот самый подросток, которого пытали Круцио и внушали, что маглы это страшные существа и их надо истреблять : «Чёрт с тобой, мать. Я сделаю это НАПЕРЕКОР тебе».

На следующее утро Сириус Блэк совершил невозможное. Он стал Призраком, сбежавшим из Азкабана. Не потому, что ему пришло озарение. А потому, что его мать, даже мёртвая, знала, как задеть его за живое. Знала, что единственный способ заставить его действовать — это бросить ему вызов. Оскорбить его гордость. Назвать его слабым. И тем самым помочь ему. Вальбурга всё равно любила своего первенца, свой больной любовью, поэтому будет помогать ему, даже после смерти хоть сама выжгла его из семейного древа ...

И сейчас, глядя на свою дочь, которая только что говорила с той же женщиной, он понял. Понял её чудовищный, извращённый метод. Она не помогала. Она провоцировала. Она бросала в самое пекло, зная, что только так можно выковать сталь.

— Она… — Сириус сглотнул, его голос был хриплым. — Она знает, как заставить тебя двигаться вперёд. Даже ценой того, чтобы сжечь всё дотла позади тебя.

Он посмотрел на Киру, и в его взгляде была сложная смесь из уважения, боли и горького понимания.

— Значит, зовём всех.