61 Глава
Он замер над ней, его дыхание горячим веером касалось ее кожи. Губы парня, его пальцы, его взгляд - всё исследовало, дразнило, доводило до исступления, но избегало тех мест, где пульсировала настоящая, жаждущая его боль. Уизли скользил по внутренней стороне бедра, заставляя её вздрагивать, но не касался ядра её желания. Целовал живот, чуть ниже пупка, и чувствовал, как её тело выгибается в немом призыве.
-Фред... пожалуйста... - голос Блэк был хриплым, лишённым всякой гордости, голодным стоном рабыни, а не повелительницы. - Ты же знаешь, чего я хочу... Не мучай...
Он поднял голову, его глаза, тёмные от страсти, встретились с её молящим взглядом. На её губах блестела слюна, грудь вздымалась в отчаянном ритме, а запястья слабо дернулись в стальных объятиях наручников.
-Что случилось в клубе? - вопрос Уизли прозвучал низко, почти спокойно, и от этого контраста с пылающей между ними бурей её всю передёрнуло.
Отчаяние и ярость вспыхнули в ней. Девушка была готова на всё, лишь бы положить конец этой сладкой пытке.
-Я... я дала пощёчину тому... Эдди... - выдохнула она, с трудом формируя слова сквозь желание. - Он назвал тебя... клоуном... Я не смогла сдержаться... Отстал... Доволен? Теперь, ради всего святого...
Её слова оборвались, превратившись в прерывистый стон, когда он, наконец, уступил. Но не так, как она ожидала.
Мгновенным, почти акробатическим движением Фред соскользнул вниз по кровати. Его сильные руки крепко обхватили её бёдра, приподняв её, прижав к его лицу. И прежде чем она успела издать хоть звук, его рот, его язык, горячий, влажный и невероятно точный, нашли ту самую сокровенную, воспалённую точку.
Кира взвыла. Её голова запрокинулась на подушку, глаза закатились. Это был не просто поцелуй, не просто ласка. Это было поглощение. Абсолютное, безраздельное владение. Уизли не просто доставлял ей удовольствие; парень пил её, вкушал её, заставляя каждую клеточку её тела кричать от переизбытка ощущений. Его язык писал по её плоти сложные, виртуозные истории - то быстрые и вибрирующие, то медленные и надавливающие, то широкие и ласкающие всю нежную поверхность.
Юная Блэк металась в его стальных объятиях, её бёдра непроизвольно двигались в такт его ритму, подчиняясь древнему, животному приказу. Слова кончились, остались лишь слоги, обрывки молитв, его имя, смешанное с матерными словами, которые она сама от себя не ожидала.
-Фред... я... я сейчас...
Парень не останавливался. Он ускорился, чувствуя, как её тело натягивается, как тетива, готовое сорваться. Его пальцы впились в её плоть, удерживая её на месте, не давая ей убежать от нахлынувшего, сокрушительного оргазма.
Взрыв был ослепительным, катарсисом. Крик Киры оглушил её саму, мир сузился до белого света и судорожных сокращений её тела. Она падала с этой вершины, вся дрожа, вся мокрая, совершенно обессиленная.
И только тогда парень отпустил её. Поднялся над ней, весь от её вкуса, его глаза пылали триумфом и той самой дикой, безудержной любовью. Дикая, первобытная, победная улыбка тронула его губы.
-Моя, - прохрипел Фред. - Только моя.
И прежде чем она успела хоть как-то прийти в себя, он вошёл в неё. Глубоко, резко, заполняя собой всё её существо. Киру снова вырвало криком, но на этот раз - от шока, от полноты, от новой волны желания, которая, казалось, была ещё сильнее предыдущей.
Больше сдерживаний не было. С рычанием, в котором смешались ярость, облегчение и всепоглощающая страсть, Уизли начал двигаться. Это не было любовью; это было завоеванием, утверждением, яростным танцем, где он был абсолютным хозяином положения. Его губы впились в её губы с такой силой, что она почувствовала солоноватый привкус крови, но это лишь подлило масла в огонь.
Парень высасывал из неё всё: боль, страх, память о том наглеце, саму возможность думать о чём-то кроме него. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый стон, вырывавшийся из его груди, был клятвой, местью, исцелением.
Кира полностью отдалась этому урагану. Её тело, ещё секунду назад обессиленное, теперь снова рвалось навстречу, отвечая той же животной яростью. Наручники врезались в запястья, но боль была сладким дополнением к тому наваждению, что он в неё вселял. Она кричала его имя, когда он нёс её к новому пику, каждое движение было идеально рассчитано, чтобы сводить её с ума.
Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде она читала всё то же - «Ты моя. Только моя. И никто не посмеет».
А потом мир взорвался во второй раз, ещё ярче, ещё сокрушительнее. Девушка кричала, её тело содрогалось в немыслимом спазме, а парень , с последним, победным рыком, рухнул на неё, приковав своим весом к кровати, окончательно и бесповоротно.
Тишину нарушало лишь их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Фред, не выпуская её из объятий, одной ловкой рукой нашёл ключ и щёлкнул замками. Он сбросил ненавистные наручники на пол, где они с глухим стуком ударились о ковёр, и принялся нежными, почти что виноватыми поцелуями залечивать красные полосы на её запястьях.
-Никто, - прошептал он хрипло ей в губы. -Никто и никогда.
Блэк-младшая не ответила. Просто вцепилась в него, пряча лицо в его шее, и чувствовала, как бешено бьётся его сердце - в унисон с её собственным. В этом безумном, идеальном хаосе не было места для проклятий. Был только он. И она. И ночь, которая подарила им не забвение, а новую, яростную уверенность в своей силе.
Дыхание Киры постепенно выровнялось, став глубоким и размеренным. Длинные ресницы отбрасывали тени на осунувшиеся, слишком резко очерченные скулы. Фред не спал. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и его взгляд, уже лишённый страсти, был теперь пристальным и тревожным. Он водил кончиками пальцев по её плечу, по ключице, ощущая под кожей слишком чёткий рельеф костей.
«Чёрт возьми, - пронеслось в его голове. - Она тает на глазах».
Уизли мысленно составлял список: сытные завтраки с толстыми ломтями бекона, обильные обеды в Норе под присмотром его мамы , обязательные ужины, даже если у неё нет аппетита. Он будет кормить её, как на убой. Фред не позволит, чтобы она исчезла. И уж тем более он не даст Сириусу Блэку ни малейшего повода подумать, что Уизли морит его дочь голодом. Эта мысль заставила его усмехнуться в темноте - горько и невесело.
Парень притянул её ближе, чувствуя, как её худенькая спина прижимается к его груди, и погрузился в беспокойный, поверхностный сон, полный тревожных образов.
***
Кира стояла в пустоте. Опять. Холодный мрамор под босыми ногами, туман, пожирающий стены, и тишина, давящая на уши. Но на этот раз не было всепоглощающего ужаса. Была лишь ледяная, тоскливая пустота.
И он. Вестник. Стоял спиной к ней, его тёмный плащ был недвижим.
- Опять ты, - произнесла Блэк, и её собственный голос показался ей странно спокойным. - Где Фред? Раньше... раньше, когда ты приходил, он всегда где-то рядом... умирал.
Вестник глухо рассмеялся. Звук был похож на скрежет камня по камню.
- Смерть не всегда физическая, маленькая Блэк. Иногда она тише. Глубже. Она приходит в виде знания, которое разъедает душу изнутри.
Он медленно повернулся. Под капюшоном не было лица, лишь тёмная бездна, но девушке почудилось, что она чувствует на себе его взгляд, полный древней, ядовитой насмешки.
- Твой отец и его верный пёс приходили к хранителю. Ползали у его ног, выпрашивая ответ. Какая жалость. Старец лишь поиграл с ними, как кот с мышами. Бросил им косточку сомнительной теории и отправил восвояси. Они ушли ни с чем. Ещё более напуганные, чем прежде.
Туман вокруг них сгустился, и вдруг Кира увидела всё, как наяву: чёрное, неподвижное озеро, Сириуса, сломленного горем, Римуса, пытающегося его утешить, и слова старика, которые падали, как камни: «...ты уже заплатил свою цену, Сириус Блэк... теперь очередь других...»
Она увидела, как её отец рыдает, кричит о её матери, о ней, о том, что не переживёт её потери. Увидела его отчаяние, его бессилие.
Сердце Киры сжалось в ледяной ком. Ступор сменился пронзительной, жгучей болью. Её сильный, несгибаемый отец... был разбит. Из-за неё. Из-за их любви.
Она подняла глаза на Вестника. В её зелёных глазах, всегда таких ярких, теперь горел холодный, решительный огонь.
- Что мне сделать? - её голос не дрожал. Он был твёрдым, как сталь. - Чтобы Фред жил. Говори. Я готова на всё. На любую цену.
Бездна под капюшоном, казалось, расширилась, втягивая в себя её решимость. Глухой, довольный смех снова покатился по бесконечному залу.
- Всё? - проскрипел он, и в его голосе звучала сладость жестокости. - Как трогательно. Как предсказуемо. Вы все готовы на «всё», пока не узнаёте, что это «всё» - именно то, чего боитесь больше всего.
Он сделал шаг вперёд. Холодный мрак от него пышал на неё.
- Ты хочешь спасти его? Хочешь обмануть Проклятие? Жизнь за жизнь? Любовь за любовь? - он насмешливо повторил слова старика. - Хранитель болтал о разделении. О двух одинаково ярких нитях. Глупость. Проклятие не запутается. Оно всегда найдёт самую слабую. Ту, что перегорит первой.
Он замолчал, наслаждаясь её напряжённым молчанием.
- Но есть другой путь. Не разделить любовь. Убить её. Добровольно. Полностью. В себе.
Девушка замерла, не понимая, или же делала вид, что не понимает.
- Что?..
- Ты должна разлюбить его, - слова Вестника падали, как ножи. - Не притвориться. Не оттолкнуть его ради его же блага. Нет. Ты должна вырвать эту любовь из своего сердца с корнем. Убить её. Стать для него пустым местом. Равнодушной знакомой. Проклятие ищет самую сильную связь, чтобы разорвать её. Нет связи - нет и жертвы. Оно... отступит. Обезоруженное. Оно питается силой ваших чувств. Оставь его голодным.
Он снова засмеялся, видя, как леденят ужас и непонимание на её лице.
- Вот твоя цена, Кира Блэк. Не твоя жизнь. Не твоя кровь. Твоя любовь. Ты должна убить её ради его спасения. Стать для него тем, кем стала для твоего отца смерть твоей матери. Концом. Трагедией. Пустотой. Готовься платить.
Туман сомкнулся, и образ Вестника растворился в нём. Девушка осталась одна в ледяной пустоте, с этим чудовищным знанием, впивающимся в её сознание когтями.
Она проснулась с резким, беззвучным вздохом. Глаза широко распахнуты, в них застыл ужас. Рядом по-прежнему крепко спал Фред, его дыхание было ровным, а рука лежала на её талии, тёплая и тяжёлая.
Кира медленно, стараясь не дышать, повернулась к нему. При свете, пробивающемся сквозь щели в шторах, она разглядывала каждую черту его лица - каждую веснушку, каждую морщинку у глаз. Любовь к нему подступила к горлу горячей, удушающей волной. Такая сильная, что физически больно.
И теперь она знала. Чтобы спасти его, ей предстояло убить именно это.
Мысль ударила с такой силой, что физически отозвалось в висках. Кира чуть не ахнула вслух, но вовремя закусила губу, замирая в неподвижности, боясь даже дыханием спугнуть эту хрупкую, только что родившуюся надежду, пробивающуюся сквозь толщу ледяного отчаяния, как первый луч солнца сквозь грозовую тучу.
Вырвать любовь? Убить её?
Её сердце не просто сжалось - оно взбунтовалось, забилось в яростном, животном протесте против самой этой идеи. Это было так же невозможно, как приказать крови не течь по венам, а легким - не вдыхать воздух. Фред был не просто любовью, не просто парнем, не просто ярким воспоминанием. Он врос в неё корнями, стал частью её ДНК, шрамом на её душе - тем самым, что болит в непогоду, напоминая о пережитом, но без которого она уже не была бы собой. Он был её самым светлым сном и самой мучительной болью одновременно, и эти два чувства переплелись в ней так тесно, что уже не было возможности отделить одно от другого. Он поселился в ней навсегда, и любая попытка «вырвать» его когтями и зубами убила бы не любовь - убила бы её саму, оставив лишь пустую, истерзанную оболочку.
И тогда, словно спасательный круг, брошенный в бушующее море её отчаяния, в памяти всплыл голос. Твёрдый, отточенный, как клинок, ясный и не знающий сомнений. Голос её бабушки, Вальбурги Блэк. «Нас, Блэков, не ломают, девочка. Нас лишь заставляют искать новые пути. Смотри на любую проблему холодно, отстранённо, как на шахматную доску. Выискивай слабые места не только в позиции противника, но и в его замысле. Враги всегда рассчитывают на твою горячность, на твои эмоции - это их любимая ловушка. Не давай им этого удовольствия. Запри боль в самом дальнем чулане своей души, закрой его на ключ и думай. Ищи выход там, где его, казалось бы, нет. И помни: даже у самой прочной стены есть трещина. Нужно лишь найти её».
Холодный взгляд. Шахматная доска. Трещина в стене.
Кира медленно, очень медленно выдохнула, чувствуя, как ледяные тиски паники чуть ослабевают. Ужас, посеянный Вестником, начал отступать, уступая место новому, странному чувству - леденящему, почти что бесчувственному анализу. Она заставила себя мысленно отстраниться, подняться над своей разбитой, истерзанной душой и посмотреть на ситуацию сверху, со стороны, как на ту самую шахматную доску.
Вестник. Не человек. Сущность. Тень. Что он такое? Он питается. Питается болью, отчаянием, страхом. Что ему нужно от меня?
Ему нужно, чтобы она страдала. Максимально сильно и изощрённо. Чтобы её агония была для него сладким нектаром, пиршеством, которое он будет вкушать.
И что он предложил? Он предложил путь, который гарантированно принесёт невыносимые муки. Попытку добровольно уничтожить самое дорогое, что у неё есть. Он нарисовал ей картину: она будет вынуждена отталкивать Фреда, причиняя ему невыносимую боль, видеть, как он не понимает, мучается, пытается до неё достучаться, в то время как её собственное сердце будет разрываться на части от каждого его потерянного взгляда, от каждой попытки его прикосновения. Это был бы апофеоз страдания, идеальный сценарий для того, кто питается подобной энергией. И всё это - без каких-либо гарантий! Более того, с его же, Вестника, собственных слов:
«Проклятие всегда найдёт самую слабую нить».
А что, если этой слабой, перегоревшей нитью окажется её собственная, искалеченная, надломленная душа, не выдержавшая такого надругательства над самой собой? Тогда она сломается окончательно, Фред умрёт, не поняв ничего, а Вестник получит роскошный пир - пиршество из двух смертей, двух сломленных судеб.
Это была не помощь. Это была ловушка. Изощрённая, многоходовая и невероятно жестокая.
И тогда её осенило ещё кое-что. Само проклятие. Проклятие Разделённых Сердец. Оно не выбирало первую попавшуюся парочку влюблённых. Оно было древним, могущественным и избирательным. Оно выбирало самые сильные, самые яркие, самые всепоглощающие связи. Их с Фредом выбрали именно потому, что их любовь была такой - пламенной, безрассудной, готовой на всё. Такая любовь не умирает по приказу. Её нельзя «убить» добровольно, как выключают свет в комнате. Можно надломить, искалечить, загнать в самые потаённые глубины, замуровать, притвориться - но не уничтожить полностью. И Проклятие, эта древняя, живая магия, наверняка чувствовало бы эту связь, даже спрятанную, даже изуродованную. Оно продолжало бы питаться ею, как зверь чует раненое животное за версту, идя по кровавому следу. Оно всё равно нашло бы свою жертву.Не они, так их дети могли в будущем столкнуться с ним, ведь в них будет течь кровь Блэков.
Вестник лгал. Он откровенно, цинично и жестоко лгал. Он предлагал ей не выход, а путь, ведущий в глухой тупик и усугубляющий всё в сто раз. Он играл на её самом большом и самом уязвимом страхе - страхе потерять Фреда - и направлял всю её энергию, всю её решимость не на борьбу, а на саморазрушение.
Лёд в её жилах внезапно сменился жаром. Тихой, сконцентрированной, абсолютной яростью. Она чуть не попала в его сети. Чуть не позволила страху и отчаянию ослепить себя, загнать в капкан.
Она осторожно, едва дыша, повернулась на бок, чтобы лицом к лицу увидеть его. Фред спал, его лицо в лунном свете было безмятежным и удивительно сильным. Рыжие волосы растрепались по подушке, губы были чуть приоткрыты. Её рыжий, веснушчатый, живой парень. Её любовь. Их любовь.
Нет. Нет, нет и нет. Она не будет его убивать.Она не будет убивать то, что есть между ними. Она не будет убивать саму себя. Она будет бороться. Но не так, как предлагал старец - разделением, созданием двух мишеней вместо одной. И не так, как предлагал Вестник - уничтожением, добровольным отречением.
Она найдёт свой путь. Третий путь. Лазейку. Ту самую трещину в стене. Как и подобает настоящей Блэк.
Она прижалась лбом к его тёплому плечу, вдыхая знакомый, родной запах его кожи, смешанный с ароматом ночи. Всепоглощающий страх никуда не делся, он затаился где-то глубоко внутри, холодный и тяжёлый. Но теперь к нему добавилось нечто иное - твёрдая, как отполированный алмаз, решимость. Завтра. Завтра они сядут и поговорят с отцом и Римусом. Ведь Кира уже знала, что отец и крёстный прибудут домой утром, так как видела их разговор с старцем. В итоге все они объединят все знания - её, отца, крёстного, всё, что узнали они у озера. Они будут бороться. Все вместе.
Она зажмурилась, и на этот раз её сон был глубоким, без сновидений, как у человека, принявшего самое важное и самое тяжёлое решение в своей жизни. Решение бороться до конца.
***
Утренний свет, бледный и косой, пробивался сквозь высокие окна кухни особняка Блэков, выхватывая из полумрака детали: потёртый дубовый стол, медный таз для фруктов, две немые, напряжённые фигуры. Воздух был густым от запаха свежесваренного кофе, но чашки перед Сириусом и Римусом стояли нетронутые, словно памятники их беспокойной ночи.
Блэк-старший сидел, сгорбившись, его широкие плечи были неестественно ссутулены. Он уставился в тёмную, уже остывшую гладь своей чашки, будто надеялся разглядеть в кофейной гуще ответы на все незаданные вопросы. Его пальцы, обычно такие уверенные, теперь беспомощно лежали на столешнице.
Люпин, напротив, казался ещё более хрупким, чем обычно. Его лицо было серым от усталости, а глаза подёрнуты дымкой бессонницы. Он машинально, нервным жестом, отрывал крошечные кусочки от края бумажной салфетки, создавая на столе маленькую белую кучку.
- Как ей это сказать, Лунатик? - голос Сириуса прозвучал тихо, хрипло, почти шёпотом, нарушая давящую тишину. Он не смотрел на друга, его взгляд был прикован к чашке. - «Доченька, мы съездили на самый край света, нашли древнего, полусгнившего мудреца у чёрного озера, и он предложил нам опаснейшую авантюру с непредсказуемым исходом, а заодно ненароком намекнул, что я во всём виноват, потому что мою жену убили, а меня проклятие сочло недостойной жертвой»?
- Мы скажем правду, - так же тихо, но с неожиданной твёрдостью ответил Римус. Его пальцы замерли. - Всю. Без прикрас и без сладких обёрток. Она сильная, Бродяга . Сильнее, чем мы с тобой думаем. Сильнее, чем она сама о себе знает.
- Она моя девочка, - голос Блэка-старшего дрогнул, в нём послышалась старая, никогда не заживающая боль. - И я должен был её защитить. От всего плохого в этом мире. А вместо этого я привел в её жизнь это... это проклятие. И теперь всё то, что я могу предложить - это сомнительную теорию полубезумного старца.
Он не договорил, сглотнув ком в горле. В этот момент в кухню вошли они.
Фред и Кира стояли в дверном проёме, уже полностью одетые. Их лица были серьёзными, а глаза - ясными, без малейшего намёка на утреннюю сонливость или замешательство. Они не выглядели удивлёнными, увидев двух взрослых волшебников, застывших за столом в столь ранний час. Они просто вошли - тихо, уверенно - и молча опустились на стулья напротив, как будто это было заранее назначенное совещание.
Сириус медленно поднял на них взгляд, смерив тяжёлым, испытующим взором. В его глазах читалась попытка вернуть себе хоть тень привычной бравады.
- Что, ещё не проснулись? Или проспали всё то время, пока мы с Лунатиком в России по скрипучим снегам шастали, пытаясь найти хоть какую-то зацепку? - попытался он пошутить, но шутка вышла плоской, горькой и повисла в воздухе мёртвым грузом.
Девушка покачала головой. Её взгляд был не по-детски твёрдым и спокойным, в нём светилась та самая сталь, которую Блэк-старший иногда видел в зеркале в самые трудные минуты.
- Нет, пап. Мы проснулись. Мне снился сон. Я видела всё. Весь ваш разговор у озера со стариком. И ваш разговор после, когда ты... когда ты плакал. Поэтому мы знали, что вы будете здесь утром. Ждёте нас.
Сириус и Римус переглянулись. В глазах Люпина мелькнуло чистое, неподдельное изумление, смешанное с тревогой. В глазах Сириуса же - вспышка острой, режущей боли и... странного, постепенного понимания. Он кивнул, как будто что-то подтвердил для себя.
- Вестник? - односложно, сдавленно спросил он, его пальцы сжались в бессильный кулак на столешнице.
Зеленоглазая кивнула. Она начала говорить - неторопливо, чётко, без дрожи в голосе, с ледяным самообладанием, которое было пугающим в столь юном существе. Она рассказала им всё. О своём сне, о явлении Вестника, о его чудовищном, изощрённом предложении «убить любовь», вырвать Фреда из своего сердца. Она не скрывала своего отчаяния, своей готовности пойти на всё, лишь бы спасти жизнь человека, сидящего рядом с ней. И тогда, почти в конце своего рассказа, она упомянула то, что прозвучало для всех, кроме Сириуса, полной неожиданностью.
- ...а потом, не знаю почему, мне в голову пришёл строгий, но такой ясный голос бабушки. Со словами, которые звучали то ли как поддержка, то ли как суровый совет. О том, чтобы смотреть на любую проблему холодно, как на шахматную доску, искать слабые места, искать лазейки, не поддаваться эмоциям... - она замолчала, уставившись на отца, ожидая его реакции, как будто проверяя какую-то свою догадку.
Блэк-старший не удивился. На его лице не было ни тени недоверия, ни насмешки. Лишь глубокая, знакомая, старая грусть и... что-то похожее на гордость. На смирение с тем, что некоторые связи сильнее смерти и семейных раздоров.
- Мама, - произнёс он с неожиданной, сокровенной нежностью, которую редко когда можно было услышать в его голосе. - Я... я ждал, что как-нибудь да она объявится. Она отреклась от меня, назвала позором рода, но не от тебя. Никогда. Ты её кровь, её наследие. Даже мёртвая, она найдёт способ связаться и подсказать. Не помочь - именно подсказать. Навести на мысль. Чтобы ты сама нашла выход, сама приняла решение. Так она всегда и делала.
- Почему ты так уверен? - тихо, почти шёпотом спросила девушка , её глаза расширились.
Мужчина тяжко вздохнул, будто поднимая огромный груз, и наконец отхлебнул глоток остывшего, горького кофе, поморщившись.
- Потому что она приходила ко мне. - он отвёл взгляд, уставившись в стену где-то позади дочери, вглубь своих самых потаённых воспоминаний. - Только во сне. Всего один раз. В самое тёмное для меня время. Она... она помогла мне. С одним очень важным решением. Не скажу с каким, - его голос дрогнул, и он резко кашлянул. - Это останется между мной и ею. Но её совет тогда... он был жёстким, безжалостным, без намёка на утешение и абсолютно правильным. Как и всё, что она делала. Она никогда не дарила рыбу - она учила её ловить. Даже из-за грани миров. Даже ценой того, чтобы казаться чёрствой и бездушной.
В кухне повисло густое, многозначительное молчание. Даже Фред, обычно неугомонный и непоседливый, сидел тихо, не шевелясь. Его рука под столом крепко сжимала руку Киры, его пальцы были твёрдыми, тёплыми и ободряющими. Он был её якорем в этом море семейной магии и призраков прошлого.
- Значит, он лгал, - нарушил тишину Римус, своим спокойным, логичным голосом возвращая всех к суровой реальности. - Вестник. Его путь - это не спасение. Это тупик.
- Хуже, чем тупик, - твёрдо, с внезапной силой в голосе сказала Кира. Её зелёные глаза вспыхнули. - Это гарантированная пытка для нас обоих, медленное самоубийство для меня и, с большой вероятностью, полный провал в конце. Я не пойду этим путём. Я отказываюсь.
- Но и путь старца... это разделение... - начал Сириус с неуверенностью, в его голосе слышалась отцовская тревога. - Делить такую связь... это тоже риск...
- Мы его рассмотрим, - перебила его дочь. Её голос звучал не как просьба, а как приказ, звонкий и уверенный. - Мы возьмём его теорию, изучим её вдоль и поперёк, разберём на атомы. Мы используем её как основу, как точку отсчёта. Но мы не будем слепо следовать ей. Мы будем искать тот самый «обман», о котором он говорил. Но наш обман. Не разделение любви, не её уничтожение... а её... усиление? Или её трансформацию во что-то, что проклятие не сможет распознать? Или найдём способ обмануть саму смерть? Я не знаю. Пока не знаю. Но мы найдём. Все вместе.
Кира обвела взглядом всех троих - отца, с его поникшими плечами и глазами, полными старой боли; крёстного, усталого, но непоколебимого в своей преданности; и любимого, который смотрел на неё с безграничным доверием и готовностью идти за ней в самый ад. В её зелёных глазах, так похожих на глаза её бабушки, горел тот самый холодный, аналитический, несгибаемый огонь, унаследованный от рода Блэков. Огонь, который не сжигал дотла, а освещал путь в самой густой, самой непроглядной тьме.
Сириус смотрел на неё, и в его глазах, наконец, помимо вечной боли и вины, появилось нечто новое - хрупкая, но настоящая, живая надежда. Его девочка. Его дочь. Не просто ребёнок, нуждающийся в защите. Наследница Вальбурги Блэк. И она была права. Битва не была проиграна. Она только начиналась.