30 Глава
Девушка уже не считала дни, не делила время на часы и минуты. В этом вечном, безвременном сумраке такие понятия потеряли всякий смысл. Существование свелось к одному — к боли. Постоянной, изматывающей, становящейся фоном её нового бытия. Каждый «час» — если так можно было назвать отрезок между одним сражением и другим — она сражалась со Стражами. Её теневое тело, лишённое плоти, не могло носить шрамов, но если бы она всё ещё была в своей человеческой оболочке, на ней буквально не осталось бы живого места. Каждая схватка оставляла на её сущности невидимые, но жгучие отметины, истощая её волю, её память, её саму.
Самое страшное заключалось в бессмысленности этого противостояния. Кира не могла понять, как это работает: она убивала их, её ярость и отчаяние разрывали тени Стражей на клочья, которые растворялись в небытии. Но на смену павшим всегда приходили новые. Они словно вырастали из самой тьмы, бесконечные и безликие. Это была Сизифова работа — вечная, изнурительная и, казалось, не имеющая конца.
Но отпустить нельзя. Ни на секунду. Мысль о том, чтобы ослабить хватку, вызывала в её памяти образы тех, ради кого она всё это затеяла. Она взялась за это. Если она не завершит всё, если падёт или отступит, то пострадают её родные. Тьма хлынет в её мир, и первыми, кого она поглотит, будут те, кого она любит.
Один за другим, как мантру, она перебирала их имена в своём сознании, пытаясь согреться их памятью в леденящем холоде небытия:
Фред. Папа. Римус. Джинни. Джордж. Гермиона. Драко. Гарри. Рон.
Последних она давно не видела, но тоска по ним была острой и настоящей. И, как оказалось, они не сидели сложа руки. Золотое трио и Малфой, объединившись в странном, но решительном альянсе, устроили настоящий трёп в Министерстве магии. Она слышала отголоски их голосов, полные гнева и требований — они пытались заставить чиновников действовать, искать способы, помочь ей. Но результат, увы, был нулевым. Бюрократическая машина оказалась непробиваемой даже для них.
Откуда юная Блэк это знала?
Потому что у неё появилась новая, мучительная и странная способность — слышать всё, что говорят о ней. Это не было чётким, ясным звуком. Скорее, это были обрывки, эхо, доносящиеся сквозь толщу миров, как радиопомехи из далёкой галактики. Она слышала сдавленные рыдания Джинни, яростные споры Сириуса с Римусом, тихие, полные отчаяния монологи Фреда, который разговаривал с её пером. Она слышала даже их мысли, в которых фигурировала она, — острые, как иглы, вспышки боли, тоски и любви.
Зеленоглазая не могла объяснить, как это работает. Возможно, такая сила есть у всех, кто застрял между мирами, став частью пограничья. Кто знает? Никто не возвращался, чтобы рассказать об этом. Это знание не приносило утешения. Напротив, оно было новой пыткой. Слышать их боль, их борьбу, их бессилие и быть не в состоянии ответить, утешить, сказать, что она слышит их... это было хуже любого когтя Стража. Это заставляло её сражаться с удвоенной яростью, потому что альтернативой была не просто её смерть, а крушение всех, кто там, в мире света, продолжал бороться за неё.
Кира не сдавалась. Даже когда её теневая сущность выгорала изнутри, даже когда казалось, что каждый следующий миг будет последним, она дралась. В этой бесконечной войне на истощение её упрямство, унаследованное от отца, стало её главным оружием. Мысли о том, чтобы опустить руки, даже не возникало. Все её существо, каждая частица воли, была сосредоточена на одной цели: найти способ навеки захлопнуть Врата, чтобы однажды, сквозь эту адскую тьму, снова увидеть их. Увидеть его. Её характер, закалённый годами борьбы с Тёмными Близнецами, просто не позволял ей сдаться. Блэк никогда не бросает начатое, даже если цена — её собственная душа.
В редкие моменты передышки, когда Стражи отступали, чтобы перегруппироваться, она обращалась к пустоте, её мысленный голос дрожал от ярости и бессилия:
— Прошу, дайте мне хоть какую-то подсказку! — она вкладывала в этот безмолвный крик всю свою боль. — Что мне сделать, чтобы закрыть эти грёбаные врата?! Есть же способ! Должен быть!
И тут, к её величайшему изумлению, в голове раздался голос. Не эхо из мира живых, не искажённый шёпот, а чёткий, ясный мысленный отклик. И это был... Поттер?
— Кира, это я, Гарри. — его голос звучал сосредоточенно, с лёгким напряжением, будто он удерживал сложнейшее заклинание. — Ответь, если слышишь меня.
Шок на мгновение парализовал её. Мысли пронеслись вихрем, быстрые и хаотичные, как молния.
— Ты вообще как это сделал?! — мысленно выпалила она, не в силах скрыть потрясения. — Это... Это даже для тебя как-то слишком!
— Сейчас это неважно, — парировал Гарри, и в его тоне слышалась знакомая упрямая решимость. — Ты знаешь, как их закрыть? Только честно.
Её мысли мгновенно переключились на самое важное. Если Гарри нашёл способ связаться с ней, то...
— Папа и Фред с тобой? — резко спросила она, мысленно цепенея от одной только возможности, что они могут слышать её в таком состоянии.
— Нет. — ответ Гарри был быстрым и твёрдым. — Они ещё не знают, что я нашёл способ связаться с тобой. Пока что.
Облегчение, острое и сладкое, волной прокатилось по её сущности. Она мысленно закатила глаза, представив себе сцену: Сириус, рыча, требует подробностей, а Фред смотрит на Гарри с таким напряжённым ожиданием, что того просто разорвёт на части.
— Хорошо. Не говори им — они тебя просто затрахают потом, — мысленно вздохнула она, и в этом «вздохе» была вся её усталая нежность к ним. — А теперь отвечаю на твой вопрос: нет, не знаю.
Признание было горьким. Она отдала всё, даже саму себя, чтобы захлопнуть Врата, но этого хватило лишь на временную печать. Поиск окончательного решения казался таким же безнадёжным, как и её положение.
— Я запечатала их собой, — продолжила она, мысленный голос стал тише, усталее. — Но это... как наложить пластырь на брешь в плотине. Они всё равно пытаются прорваться. А я держу. Пока держу.
— Тогда слушай. Мы с Гермионой кое-что придумали...
Голос Гарри звучал уже чётче, но всё ещё с усилием, будто он пробивался сквозь толщу ледяной воды, удерживая связь на пределе своих сил.
— Ты — ключ. Но ключ можно повернуть в обе стороны.
Мысль Киры на мгновение споткнулась, не в силах сразу осознать смысл. Вся её жертва, вся её боль была основана на идее окончательного, одностороннего действия — запереть, запечатать, принести себя в жертву.
— Что? — мысленно выдохнула она, её невещественная форма сжалась от напряжения.
— Ты запечатала врата изнутри, но их можно закрыть и снаружи. Для этого нужен...
И тут его голос прервался. Резко, болезненно, будто невидимую нить, связывающую их миры, перерезали острыми ножницами. Связь оборвалась, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту.
— Гарри?! — её мысленный крик был полон паники, но он утонул в безмолвии, не получив ответа.
Тишина, длившаяся всего одно сердцебиение, была нарушена новым, куда более страшным звуком.
Рык.
Низкий, исходящий не из глотки, а из самой сути тьмы, полный древней, нечеловеческой ненависти.
Кира резко обернулась, инстинктивно приняв боевую стойку. И увидела их. Из гущи мрака выползали новые Стражи. Они были больше предыдущих, их формы искажены и уродливы, а из размытых очертаний «ртов» торчали длинные, изогнутые клыки, отливавшие цветом старой кости, словно у демонов с самых тёмных фресок.
— Чёрт, — мысленно выругалась она.
Она мгновенно расправила свои огромные крылья из сгустившейся ночи, готовясь к очередному, казалось бы, бесконечному бою. Её тень напряглась, заострилась, превращаясь в живое оружие.
Но в этот раз что-то было не так. Один из Стражей, самый высокий и массивный, не спешил нападать. Он стоял в стороне и... смотрел на неё. Его безликая маска была обращена прямо к ней, и на том месте, где должен был быть рот, растянулась широкая, неестественная улыбка — щель, полная мрака и обещания боли.
— ...Кира Блэк.
Его голос прозвучал в её сознании, но это был не шёпот, а скрежет, будто два куска ржавого металла терлись друг о друга. В нём не было бессмысленной ярости его собратьев — лишь холодная, расчётливая осознанность.
Она замерла, чувствуя, как по её сущности пробегает ледяная волна предчувствия.
— Ты думала, мы просто монстры? Безмозглые твари, сторожащие порог?
Его слова были отравленными кинжалами. Они били точно в цель, в её самое сокровенное предположение.
— Ты что-то скрываешь, — прошипела она в ответ, её мысленный голос стал острым, как лезвие.
Страж сделал шаг вперёд. Его теневая форма колебалась, пульсировала, будто под этим обликом скрывалось нечто иное, более сложное и ужасающее.
— Твой маленький друг прав, — проскрежетал он, и его улыбка стала ещё шире. — Ключ поворачивается в обе стороны. Чтобы запереть Врата снаружи... нужна жертва иного рода.
— Кто ты?! — мысленно крикнула Кира, отступая. Этот Страж был не таким, как все. В нём была личность. История.
Существо засмеялось. Этот звук был похож на треск ломающихся костей.
— Тот, кто был здесь до тебя. Тот, кто пытался сделать то же самое... и проиграл.
И в тот же миг тьма вокруг них сгустилась, стала плотной, как смола, и непроницаемой. Шепоты остальных Стражей стихли, и она осталась один на один с этим существом в коконе абсолютной черноты.
И тогда, с леденящей душу ясностью, Кира поняла...
Всё это — не просто борьба за выживание. Это — ловушка. И она только что в неё попала.
Мысль пронзила её с такой ясностью, что стало физически больно. Ледяной холод, не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, пробежал по её спине, заставив содрогнуться её теневое тело. Этот Страж был иным. В пустых, казалось бы, глазницах мерцал не просто инстинкт, а разум. Древний, испорченный веками изоляции и исполнения своей ужасной доли, безжалостный и всевидящий.
— Что ты такое? — прошептала она, и её мысленный голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. Её руки — или то, что служило им в этом мире, — сжались, и из сгустков тьмы вокруг неё сформировались длинные, острые как бритва когти, готовые к бою.
Существо издало звук, напоминающий скрип старых, мёртвых ветвей на ветру. В этом звуке не было ни жизни, ни веселья — лишь бесконечная усталость и презрение.
— Я был первым. — его голос прозвучал в её сознании, тягучий и тяжёлый, как смола. — Тем, кого поставили стеречь эти Врата, когда твои предки ещё ползали в грязи и учились добывать огонь. Я видел, как рождались и умирали империи, пока ты, смертная, цеплялась за свои жалкие десятки лет.
Из разорванной, пульсирующей мглы за его спиной выползли новые тени. Десятки, сотни. Но теперь, с новым пониманием, Кира видела — они не рычали, не бросались в атаку. Они стояли. Молчаливые, недвижимые, они образовывали живое кольцо, замыкая её в центре. Они ждали. Приказа? Зрелища? Её окончательного падения?
Паника, острая и липкая, подступила к горлу. Гарри... Что ты хотел сказать? — мысленно металась она, чувствуя, как песок времени стремительно утекает сквозь пальцы. «Ключ поворачивается в обе стороны». Что это значит? Какой ещё способ?
Страж-прародитель, словно читая её смятение, медленно поднял один из своих когтистых придатков. И пространство вокруг них исказилось. Стены тьмы поплыли, стали прозрачными, как дымчатое стекло. И сквозь него она увидела.
Не тени и не пустоту. Она увидела знакомый, уютный дом. Увидела Гермиону, сидящую за столом, заваленным свитками, её лицо было бледным и сосредоточенным, а пальцы быстро перелистывали страницы древнего фолианта. Увидела Гарри, стоящего на коленях на полу, с грифелем в руке, выводящего на развёрнутом пергаменте сложные, светящиеся руны. Они работали. Искали.
— Они ищут способ... — прошептала она, и в её голосе прозвучала смесь гордости и леденящего душу страха.
— И найдут, — раздался голос в её голове. Но на этот раз это был не Гарри. И не голос Прародителя. Он звучал как... она сама. Её собственный голос, но искажённый, наполненный эхом пустоты и отчаяния, лишённый всякой теплоты. — Но будет поздно.
Видение дома дрогнуло и погасло, словно отзвучавшее эхо. Кира резко встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение, этот голос-оборотень, шепчущий из самых тёмных уголков её собственной души.
— Нет, — мысленно прошипела она, и в этом слове была вся её ярость, всё её упрямство. Её когти из тьмы вспыхнули серебристым светом. — Я не дам...
Прародитель, до этого момента сохранявший ледяное спокойствие, внезапно рванулся вперёред. Его движение было не просто быстрым — оно было искажением самого пространства, мгновенным смещением реальности. Прежде чем Кира успела среагировать, его когти, холодные как сама смерть и твёрдые как адамантий, впились ей в плечи. Это была не физическая боль — её тело было тенем, — это был взрыв агонии в самой её сущности. Он выжигал её волю, её память, её самость. Мир поплыл, превратившись в кашу из боли и надвигающегося забвения.
И сквозь этот всепоглощающий рёв муки она услышала крик. Пронзительный, разрывающий душу.
"КИРА!"
Это был не её собственный голос. Это был его голос. Фред. Его крик, полный такого отчаяния и такой ярости, что он, казалось, пробил брешь в самой ткани мироздания, прорвавшись сквозь слои реальности, как луч чистого, ослепительного света в кромешной тьме. Это был не просто звук — это было прикосновение. Тёплое, живое, настоящее.
Прародитель, державший её, резко дернулся и зашипел, словно его ошпарили кипятком. Его хватка на мгновение ослабла. Свет живой любви был ядом для его древней, окаменевшей в ненависти сути.
— Они идут, — проскрежетал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на ярость и... тревогу. — Как и было предсказано.
Этот миг ослабления стал для Киры спасительным якорем. Она не стала вырываться силой. Вместо этого она собрала всю свою волю, всё, что от неё оставалось, и нанесла удар. Но не когтями и не магией. Она ударила памятью.
Она обрушила на него невыносимый для него поток света и тепла:
Яркий, солнечный день в парке. Фред, его рыжие волосы ярки на солнце, заливается своим залихватским смехом, а она не может сдержать улыбку, глядя на него.
Прохладный вечер в Гриммо-плэйс 12. Сириус, его лицо, обычно такое суровое, смягчено, он крепко, почти до боли, обнимает её впервые, и в этом объятии — годы тоски, вины и обретённой надежды.
Лицо Джинни, решительное и бесстрашное, её пальцы сжимают её руку перед лицом неизвестной опасности, в её взгляде — обещание стоять насмерть за подругу.
Джордж, его глаза сияют беззаботной радостью от начала каникул, от очередной удачной шутки, от простого счастья быть живым и быть рядом.
Тьма вокруг них взревела. Это был не звук, а содрогание самой реальности. Светлые, живые воспоминания жгли её, как кислотой.
Прародитель с силой отпрянул, его теневая форма заколебалась, стала нестабильной. В его безглазых впадинах мелькнуло нечто, похожее на шок и непонимание.
— Ты... Как ты... — он не мог вымолвить слова. Сила человеческих чувств, такая простая и такая всепоглощающая, была для него запретной, непостижимой магией.
И тогда Кира выпрямилась во весь свой рост. Её тень, секунду назад почти разорванная, снова обрела плотность и силу. Её голос, когда она заговорила, гремел, наполняя всё окружающее пространство, в нём не было страха, лишь стальная, непоколебимая воля.
— Я Кира Блэк! — прозвучало как приговор и как клятва. — Внучка великой Вальбурги Блэк и дочь Сириуса и Лии Блэк ! Со мной тебе не справиться, даже если я буду при смерти! И я не ваша жертва. Я — ваш палач!
И в этот самый момент, как будто в ответ на её вызов, Врата дрогнули.
Не здесь, в мире теней, а где-то далеко, в мире живых, за миллиарды километров реальности. По всей границе между мирами прокатилась мощная, сокрушающая волна чистой, сфокусированной магии. Где-то там, в уютном доме, Гарри и Гермиона, объединив свои силы, завершили свой ритуал.
Прародитель завопил. Это был уже не шипение и не скрежет, а полномасштабный, животный рёв ярости, ужаса и поражения.
— "НЕТ! Они не могут... ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!"
Но было поздно. Стены между мирами содрогнулись с такой силой, что, казалось, вот-вот рухнет само небо из тьмы. Кира почувствовала, как что-то рвется внутри её существа — невидимая пуповина, мерзкая связь, что удерживала её в этом аду, приковывала к Вратам и воле Прародителя. Она лопнула с тихим, чистым звуком, похожим на звон хрусталя.
Внезапная свобода была так же ошеломляюща, как и боль. В последний миг, прежде чем тьма поглотила всё, забрав с собой вой Стражей и искажённое лицо Прародителя, она успела прошептать единственное, что имело значение, единственное, что было реальнее всей этой космической битвы:
— Фред...
И затем... Тишина. Не та, гнетущая тишина мира теней, а полная, абсолютная, оглушительная пустота небытия.
***
Фред Уизли рухнул на колени, как подкошенный. Его руки, исцарапанные и окровавленные, с силой впились в холодную, влажную землю, будто он пытался ухватиться за саму реальность.
— Нет... — его шёпот был поломанным и детским. — Нет, нет, НЕТ!
Его крик, полный такого отчаяния, что, казалось, он вот-вот разорвёт ему горло, эхом разнёсся по лесу. Вокруг него стояли другие, застывшие в немом шоке. Сириус, его лицо было залито кровью из пореза на лбу, смотрел в одну точку пустым, ничего не видящим взглядом. Римус, опираясь на дерево, тяжело и прерывисто дышал, его грудь вздымалась. Джинни, бледная как смерть, сжимала в руке свою сломанную палочку, не замечая, как осколки впиваются в ладонь.
И... Она.
Лежащая без движения в центре выжженного круга, посреди чёрного пепла и опалённой травы. Белое одеяние, похожее на саван, было целым, но её тело лежало неестественно прямо, словно кукла, брошенная на землю.
Фред, не думая, не видя ничего вокруг, пополз к ней. Его ноги не слушались, он двигался на коленях, не чувствуя острых камней и веток под собой. Казалось, он преодолевал не метры, а целые световые годы.
— Киря.. — его голос сорвался на шепот, когда он, наконец, дотянулся до неё.
Его пальцы дрожаще прикоснулись к её щеке. Кожа была холодной. Мраморно-холодной, лишённой малейшего намёка на жизнь. Её глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты, но ни единого признака дыхания. Она была похожа на прекрасную, идеальную статую.
Сириус, словно сбросив оцепенение, рухнул рядом на колени. Его большие, сильные руки, всегда такие твёрдые, теперь отчаянно дрожали. Он приложил пальцы к её шее, ища пульс. Его взгляд встретился с взглядом Фреда — и в нём не было ничего, кроме леденящей пустоты.
Тишина. Давящая, всепоглощающая. В ней утонули все надежды.
И тогда...
Вздох.
Тихий, едва слышный, похожий на шёпот самого леса.
Её грудь поднялась. Сначала едва заметно, затем — глубже, с усилием, будто она заново училась дышать.
И её глаза — те самые, ярко-зелёные, полные жизни и огня, которые он боялся больше никогда не увидеть, — распахнулись. Они были полны смятения, боли и... осознания. Она была здесь. По-настоящему.
Её взгляд, блуждающий и невидящий, нашёл его лицо, склонившееся над ней.
— Ф... Фредди? — её голос был хриплым, проскреблённым, непривычным после долгого молчания теней. Но это был её голос. Тот самый.
Он не ответил. Слов не было. Было лишь всепоглощающее, дикое, неконтролируемое чувство. Он просто притянул её к себе, обхватив так сильно, что кости её затрещали, и прижал к своей груди, к своему бешено колотившемуся сердцу. Он зарылся лицом в её волосы, и его плечи сотрясали беззвучные, но яростные рыдания. Он держал её, будто хотел вдавить в собственное сердце, сделать частью себя, чтобы больше никогда не потерять.
Где-то в глубине леса, в мире, который они только что покинули, последние Стражи выли — не от ярости, а от боли и поражения. Их пожирало изнутри, они рассыпались в прах, лишённые своей цели и своей жертвы.
Но это уже не имело никакого значения.
Она вернулась.
***
Воздух в комнате Киры на Гриммо 12 был густым и тяжёлым, пахнущим лечебными зельями и остаточной магией. Занавески были плотно задёрнуты, отсекая яркий дневной свет, который казался сейчас кощунственным. На кровати, укрытая одеялом, лежала Кира, её бледность всё ещё резко контрастировала с тёмными простынями. Она спала, её дыхание было ровным, но на лице застыла тень пережитого ужаса.
Гермиона Грейнджер стояла у окна, вглядываясь в потрескавшееся стекло, но её мысли были далеко. Её лицо, обычно выражавшее сосредоточенность, сейчас было серьёзным и озабоченным.
— Мы кое-что нашли, — тихо начала она, нарушая тишину и бросая взгляд на спящую девушку. — В Запретном отделе. После того как вы вернулись... мы продолжили копать. Эти Врата... Они открылись не просто так. Не сами по себе.
Фред, не отходивший от кровати ни на шаг, сильнее сжал руку Киры в своей. Его пальцы, обмотанные свежими бинтами, бережно обхватили её холодные пальцы.
— Что ты хочешь сказать, Грейнджер? — его голос был хриплым от усталости и невысказанного напряжения.
Гермиона глубоко вдохнула, поворачиваясь к ним.
—Их открыли. Намеренно. Это была не случайность и не естественный разрыв.
Сириус, сидевший в кресле в углу с невыпитой кружкой чая в руке, резко поднял голову. В его усталых глазах вспыхнули знакомые огоньки ярости.
—Кто? — прозвучало как выстрел.
— Тот, кого Кира назвала Прародителем, — продолжила Гермиона, её голос стал ещё тише. — Он не был Стражем. Не изначально. Согласно манускриптам... он был первым. Первым волшебником, который много веков назад попытался открыть Врата из любопытства, из жажды силы. Он не смог контролировать то, что выпустил, и был поглощён, став первым узником и... стражем собственной тюрьмы. Его разум сохранился, но был искажён, превращён в орудие самой границы.
В этот момент Кира на кровати медленно открыла глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим, затем он прояснился, уставившись
в потолок. Она слышала.
—Значит... Это был... — её голос был слабым и хриплым.
— Человек, — закончил за неё Гарри, стоявший рядом с Гермионой. Его лицо было серьёзным. — Волшебник. И его, того, кем он был, больше нет. Ты молодец, Кира, что в тот последний момент стала вспоминать яркие моменты. Я просто не успел тебе об этом сказать до того, как связь прервалась. Эти твари... они питаются отчаянием и существуют в пустоте. Самые светлые и сильные воспоминания для них — как солнечный свет для вампира. В этом они похожи на дементоров, только... древнее и сильнее.
В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.
— Если честно, — прошептала Кира, глядя в потолок, — у меня в голове они пронеслись сами по себе. Я просто... цеплялась за то, что было настоящим. — Она медленно перевела взгляд на Гарри и Гермиону. — Спасибо вам. Что нашли способ связаться со мной... и что не бросили меня там. Что провели ритуал.
— Не за что, — тут же ответила Гермиона, и в её глазах блеснули непрошеные слёзы. Она смахнула их тыльной стороной ладони. —Но здесь много заслуг Кикимера, это он носился по дому с книгой и говорил «Моя Госпожа сказала вам передать это», мы сразу не обращали внимания, а потом всё-таки взяли. Но потом подумали, когда это ты успела ему это сказать. А затем просто забили. Ты и сама невероятно много сделала. Подумать только, сколько ты выстояла против них... Понимаешь, насколько ты сильна? В тех же манускриптах описаны случаи, когда люди не выдерживали и дня, их разум стирался в порошок. А ты... ты неделю.
Кира слабо улыбнулась, и в этот раз в улыбке появилась тень её старого, саркастичного «я».
—О да, — выдохнула она. — Давайте теперь хвалите меня. Как же я жила без этого все эти дни.Но вот только Кикимеру я ничего не давала и не просила передать.
— Шутишь, — фыркнул Джордж, прислонившись к косяку двери. Его голос дрогнул, выдавая облегчение. — Значит, ты и вправду в порядке.
Ещё около часа в комнате царила тихая, немного неловкая, но тёплая атмосфера. Все по очереди подходили к Кире, обменивались парой слов, пока наконец под благовидными предлогами не разошлись, оставив их одних. Дверь тихо закрылась.
Фред остался сидеть на краю кровати, не выпуская её руки. Он смотрел на неё, и в его глазах, таких обычно озорных и весёлых, плавала такая глубокая, немыслимая боль, что у Киры сжалось сердце.
— Ну, рыжик, ты чего? — тихо сказала она, сжимая его пальцы в ответ. Её голос всё ещё был хриплым, но в нём уже слышалась сила. — Я дома. Всё... всё уже хорошо.
— Кир... — его голос сорвался, и он опустил голову, чтобы скрыть предательскую влагу на глазах. — Я так боялся тебя потерять, понимаешь? Когда ты исчезла... я места себе не находил. Я... я крушил всё вокруг. Не мог думать, дышать...
По его щеке, вопреки всем усилиям, скатилась тяжёлая, единственная слеза. Она упала на их сплетённые руки.
— Тш-ш-ш, — она приподнялась на локте, её движение было немного скованным, но решительным. — Я сейчас с тобой. Я здесь.
— Стой, не вставай! — он тут же встрепенулся, его рука инстинктивно легла ей на плечо, чтобы уложить обратно. — Тебе нельзя, ты ещё слаба!
— Я хочу тебя обнять, — просто сказала она, глядя ему прямо в глаза.
— А, — он растерялся на секунду. — Сразу надо было сказать!
Он наклонился, осторожно, как будто она была сделана из хрусталя, и заключил её в объятия. Его дыхание перехватило, когда он почувствовал её реальный, тёплый вес у себя на груди. Она обняла его в ответ, упёршись подбородком ему в плечо.
— Ляг со мной, — прошептала она ему прямо в ухо. — Прошу.
Фред отстранился, вытирая лицо рукавом.
—Сейчас, только переоденусь, я весь в грязи и...
— Не надо, — перебила она.
— Но ты же не любишь, когда я в уличном в постели, — неуверенно напомнил он.
Кира посмотрела на него с такой нежностью и усталостью, что у него перехватило дыхание.
—Сейчас всё равно . Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Сейчас.
Он не стал больше спорить. Скинув ботинки, он осторожно улёгся рядом с ней на широкой кровати. Кира сразу же прижалась к нему, устроив голову у него на груди, точно в то место, где билось его сердце. Её тело полностью расслабилось, и в эту секунду в комнате воцарился такой покой, какого не было целую вечность.
— Бля, Кир, — тихо выдохнул он, глядя в потолок и гладя её волосы. — Теперь ты будешь считать меня слабаком. Рыдал тут как дитя...
Она тут же приподняла голову, чтобы посмотреть на него. В её зелёных глазах не было ничего, кроме любви и лёгкого возмущения.
—Ты идиот? — спросила она прямо. — Серьёзно? Из-за слёз? Слушай сюда, Уизли. Если ты ещё раз когда-нибудь скажешь что-то настолько тупое, я буду считать тебя полнейшим придурком. И брошу.
Он наконец рассмеялся. Тихим, счастливым, немного разбитым смехом.
—Не бросишь, — с уверженностью сказал он.
— Это да, — она снова устроилась поудобнее на его груди, закрывая глаза. — Но пригрозить тебе надо было. Для порядка.