Шикарное начало

С того самого ледяного ада на Чёрном озере прошли ровно сутки. Двадцать четыре часа, которые для Фреда Уизли растянулись в вечность, полную отголосков ужаса. Он не отходил от Киры дальше, чем на вытянутую руку. Его обычно такое живое и озорное лицо было теперь напряжённой маской, а в глазах застыла тень животного, почти первобытного страха. Он боялся моргнуть, боялся отвести взгляд, боялся, что если он потеряет её из виду хоть на секунду, её снова поглотит та тьма, что забрала её тогда у озера.

Даже когда она, дрожа от остаточного холода и нервного истощения, закрывалась в ванной, чтобы смыть с себя грязь подземелья и призрачное ощущение цепей, он не уходил. Он садился спиной к двери, подтянув колени к подбородку, и сидел там, стиснув челюсти до боли, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, пока его пальцы бессознательно впивались в собственные предплечья, оставляя красные полосы.

Этой ночью его настиг кошмар.

Ему снилось, что он снова на берегу. Он держит её за руку, чувствует тёплое биение её пульса. И вдруг — её пальцы становятся ледяными и начинают таять у него в ладони, как дым. Он пытается ухватиться, кричать, но не может издать ни звука. Он смотрит, как её улыбка растворяется, а её глаза, полные ужаса, обращены к нему, пока её всю не поглощает чёрная, беззвучная пустота. Остаётся лишь ледяной ветер и всепоглощающее одиночество.

— Кира!

Фред проснулся с глухим, сорванным криком, вырывающимся из пересохшего горла. Он сидел на кровати, вся простыня была мокрой от холодного пота. Сердце колотилось в груди с такой бешеной силой, что отдавалось болью в висках, будто пыталось вырваться наружу, чтобы найти её. Дыхание перехватывало. Реальность смешалась с кошмаром, и единственной мыслью, ясной и неоспоримой, было: проверить.

Он сорвался с кровати, не замечая холода пола под босыми ногами, и почти влетел в её комнату, распахнув дверь с такой силой, что та жалобно стукнулась о стену.

И он застыл на пороге.

Она не исчезла. Она была здесь.

Кира сидела на широком подоконнике, закутавшись в большой шерстяной плед, подаренный миссис Уизли. Она обхватила колени руками, а подбородок упёрла в них, превратившись в тёмный силуэт на фоне ночного окна. Лунный свет серебрил её растрёпанные волосы и профиль, делая её похожей на призрачную фреску — прекрасную и бесконечно хрупкую.

Услышав его стремительный вход, она обернулась. В её широких зелёных глазах, обычно таких ясных и решительных, плавала тревога.

— Фредди? — её голос прозвучал тихо и сонно, но в нём явно слышались нотки беспокойства. — Что случилось?

Вид её, живой и реальной, выдохнул из него весь воздух. Напряжение спало, сменившись дрожью в коленях. Он сделал шаг вперёд, в полосу лунного света.

— Всё хорошо… — его собственный голос был хриплым, проскреблённым кошмаром. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него остатки сна. — Просто… проклятый сон. А ты чего не спишь? — Он подошёл ближе и сел на край подоконника рядом с ней, их колени почти соприкасались.

Кира не ответила сразу. Она снова повернулась к окну, за которым спал тёмный, безмятежный мир, так не похожий на тот, что бушевал внутри неё.

— Думаю о том, что произошло, — наконец прошептала она, и её голос дрогнул. Она сжала пальцы на коленях так, что костяшки побелели. — Пару дней назад… всего пару дней назад я только согласилась стать твоей девушкой. Помнишь? Мы гуляли по парку, смеялись… Ты шутил, а я пыталась сохранять серьёзность и не могла. Всё было так… просто. Так нормально.

Она замолчала, глотнув воздух, словно он стал густым и тяжёлым.

— А теперь… — она сдавленно всхлипнула, и это был звук полной потери опоры. — Печати, Стражи, эти чёртовы Близнецы… Я даже маму увидела, Фред. Её призрак, её боль… Всё это обрушилось разом. Иногда мне кажется, что тот день в парке был не со мной. Что это приснилось какой-то другой девушке.

Фред слушал, и его сердце сжималось не от страха, а от острой, пронзительной жалости и понимания. Он осторожно, давая ей возможность отстраниться, протянул руку и накрыл её сжатые пальцы своей ладонью. Его прикосновение было тёплым, твёрдым, реальным.

— Это была ты, — тихо, но очень чётко сказал он. — И это всё ещё ты. Просто теперь у нас… появились общие враги покруче Снейпа и Филча.

Она повернула к нему лицо, и в лунном свете он увидел на её щеках серебристые следы слёз.

— Я боюсь, — призналась она шёпотом, сбрасывая с себя последнюю броню. — Не за себя. А за тебя. За папу. За всех. Потому что всё это… оно из-за меня.

— Нет, — он покачал головой, его пальцы сомкнулись на её руке крепче. — Это из-за нас. И мы со всем этим справимся. Вместе. Как и всё остальное.

Он не предлагал пустых утешений. Он просто был там. Дышал с ней в одном ритме. И в этой тихой, ночной тишине, под пристальным взглядом луны, его присутствие было сильнее любых слов и страхов. Оно было обещанием. Обещанием, что какие бы тени ни подступали, он не даст ей исчезнуть. Никогда.

Её голос дрогнул, сдавленный комом страха, вины и неподъёмной тяжести происшедшего. Первая слеза скатилась по щеке, оставив на коже горячий, солёный след, а за ней вторая, тихая и беспомощная. Она пыталась говорить, но слова тонули в этом внезапном, неконтролируемом потоке.

— Тише, — его собственный голос прозвучал приглушённо и глубже обычного, когда он, не раздумывая, заключил её в объятия. Он притянул её к себе, чувствуя, как всё её тело мелко и часто дрожит. Её лёгкие, хрупкие кости уткнулись в его грудь, а запах её шампуня и что-то неуловимо её, Кирино, смешалось с запахом ночи и слёз. — Я с тобой. Мы всё переживём. Скоро это закончится.

Он говорил эти слова, вдавливая их в её волосы, но отчасти — для самого себя. Его сердце сжималось в грудной клетке невыносимой, острой болью за неё. Он видел её сильной, видел несгибаемой, и эта внезапная хрупкость, это признание в страхе, ранили его глубже любого заклинания. Он хотел забрать всю её боль, принять её на себя, чтобы она снова стала той девушкой из парка — с лёгкой улыбкой и вызовом в зелёных глазах.

— Рыжик, ты… — начала она, её голос был влажным от слёз, и он почувствовал, как она пытается собраться, найти в себе силы, чтобы утешить его.

Но слова, видимо, показались ей слишком слабыми, слишком несостоятельными перед лицом того, что они пережили. В её теле что-то щёлкнуло — сломалось напряжение, сдерживавшее бурю.

— Всё, к чёрту! — вырвалось у неё резко, почти яростно, словно она сбрасывала с себя оковы не только цепей, но и всех условностей, всей накопленной боли.

И прежде чем его сознание успело осмыслить эту внезапную перемену, её губы уже были на его. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Он был жадным, отчаянным, почти болезненным в своей интенсивности. В нём не было ничего от той игры, что была между ними раньше. Это был поцелуй-спасение, поцелуй-утверждение жизни, единственный способ убедиться, что они оба ещё живы, ещё здесь, ещё могут чувствовать что-то кроме леденящего страха.

Её руки, только что сжатые в кулаки, ожили. Они скользнули по его спине, ощупывая мышцы под тонкой тканью футболки, а затем, без тени сомнения, залезли под неё. Её ладони были горячими на его коже, а кончики ногтей впились в него с такой силой, что на грани боли, оставляя на его спине тонкие, жгучие царапины. Это был не жест страсти, а жест отчаяния — пометить его, оставить на нём физическое доказательство своего существования, своей потребности.

Фред застонал, его собственные руки инстинктивно схватили её за талию, прижимая ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. Его тело отвечало ей с той же дикой, животной готовностью, забыв всё на свете. Но где-то в глубине, в последнем оплоте рациональности, загорелся крошечный сигнал тревоги.

— Остановись… — прошептал он, его губы всё ещё были прижаты к её губам, а дыхание сбилось и стало прерывистым, горячим. — Я не сдержусь…

Он пытался быть осторожным, пытался думать, боясь, что в этом порыве отчаяния они переступят какую-то грань, о которой потом пожалеют.

Но Кира отстранилась всего на сантиметр. Её глаза, ещё влажные от слёз, горели в полумраке комнаты не пламенем, а холодным, стальным огнём решимости. В них не было ни капли сомнения или страха. Была только абсолютная, безоговорочная ясность.

— И не надо, — выдохнула она, и в этих двух словах был весь её характер — упрямый, прямой, не терпящий полумер. Это был приказ. Это было разрешение. Это было её собственное желание — сжечь кошмары в этом огне, убедиться в реальности его плоти и крови, найти в нём спасение и забвение, в которых она так отчаянно нуждалась.

Следующий поцелуй обрушился на него с новой, яростной силой, лишённой всякой нежности, рождённый из отчаяния и жажды доказать собственную реальность. Она откинула его на постель, и он позволил, покорный её воле, ощущая, как матрас прогибается под его весом. Кира взгромоздилась сверху, её силуэт вырисовывался на фоне тёмного окна, словно богиня мести или спасения. Её пальцы вцепились в его рыжие кудри, не давая отступить ни на миллиметр, а губы, горячие и влажные, смели с его губ, затем переместились к шее, к чувствительной впадине у ключицы, оставляя на коже не просто следы, а заявления — багровые росчерки и отпечатки зубов, немые свидетельства её права на него.

Собрав последние крупицы самообладания в тисках нарастающей бури, он с трудом выдавил вопрос, его руки сжимая её бёдра так, что костяшки пальцев побелели:

—Ты уверена?

— Да, чёрт возьми, — её ответ был выдохом, смешанным со стоном, и она подкрепила его, прикусив его нижнюю губу, заставив его вздрогнуть от острой, сладкой боли. — Сейчас.

Её взгляд, тяжёлый и тёмный, встретился с его. В синих глазах Фреда плясали отблески того самого костра, что она сама и разожгла. Но тут её сознание, словно сквозь густой туман страсти, нащупало холодную нить реальности.

—Подожди секунду.

Она соскользнула с него, её движения были резкими, порывистыми. Подойдя к столу, она схватила свою палочку. Шёпот, сорвавшийся с её губ, был едва слышен, но властен:

—Муффлиато.

Невидимая волна тишины окутала комнату,отсекая их от внешнего мира. Затем ещё один взмах, точный и решительный:

—Силенцио.

Двойная защита.Гарантия, что их голоса , их признания, их животные звуки не просочатся за порог. Она швырнула палочку обратно на стол с таким звонким стуком, что он отозвался в наступившей тишине, и повернулась к нему, возвращаясь к кровати .

Блэк снова вцепилась в его волосы, притягивая его лицо к своему. Её язык, настойчивый и требовательный, вторгся в его рот, и в этом не было вопроса — был лишь голодный, безоговорочный приказ. Фред ответил ей тем же яростным откликом; одна его рука впилась в её талию, прижимая к себе, другая захватила затылок, углубляя поцелуй до головокружения, стирая границы между ними.

— Ты такая… — начал он, прерываясь на полуслове, когда её пальцы резко, почти грубо, потянули вниз его майку, обнажая торс, покрытый веснушками и старыми шрамами.

— Разговаривать будешь потом, — прошептала Блэк прямо в его губы, её дыхание обжигало. И снова последовал укус в ту же губу, резкий, заставляющий его дернуться и издать сдавленный звук между стоном и смехом.

Её ладони скользнули по его груди, исследуя, вспоминая каждый изгиб. Пальцы нащупали твёрдые, напряжённые соски, сжали их — сначала с намёком на нежность, что тут же была сметена более сильным, почти болезненным нажимом.

— Чёрт… — Фред застонал, когда её ногти провели по его животу, оставив на коже тонкие, алые полосы, знаки её владения.

Уголки её губ дрогнули в вызывающей, торжествующей ухмылке.

—Нравится?

— Да… — его голос был низким, хриплым, лишённым воздуха.

— Тогда лежи.

Она толкнула его в плечо, и он рухнул на спину, не оказывая ни малейшего сопротивления, пленник её прикосновений, сводивших его с ума. Она опустилась на колени между его бёдер, и её пальцы, медленные и неумолимые, как судьба, скользнули по внутренней стороне его ног, заставив всё его тело дёрнуться от электрического разряда ожидания.

— Ки… — начал Уизли, но имя застряло у него в горле, когда её ладонь, горячая и уверенная, накрыла его через ткань боксёров, сжимая твёрдую, пульсирующую плоть.

— Ох, Фредди, — её шёпот был сладким ядом, когда она наклонилась, и её дыхание, влажное и обжигающее, просочилось сквозь тонкую ткань, заставив его извиться. — Ты уже весь напрягся…

Он закинул голову назад, когда её пальцы, ловкие и решительные, залезли под резинку и высвободили его на прохладный ночной воздух.

— Блять… — это был не стон, а хриплое признание в собственнем бессилии.

Её рука обхватила его, и первый медленный провод от основания к голове, с собиранием выступившей капли влаги большим пальцем, заставил его глаза закатиться.

— Ты…

— Я, — её ухмылка была самой вызывающей из всех, что он видел, и она, не сводя с него взгляда, приняла его в рот.

Её рот стал для него одновременно раем и адом. Она двигалась с мучительной, выверенной медлительностью, то поглощая его почти целиком, то отступая, играя языком так, что у негл перехватывало дыхание. Её пальцы сжимали его у основания, добавляя необходимое давление, и он не мог сдержать низкий, глубокий стон, вырывающийся из самой груди.

— Кира… я не… долго… — он сжал простыни в кулаках, мышцы живота напряглись в отчаянной попытке продлить это сладостное мучение.

Она засмеялась — тихо, смущённо, и вибрация этого смеха прошла по всей его длине, заставив его выругаться сквозь стиснутые зубы.

— Не торопись, — она отпустила его с громким звуком , её глаза блестели в полумраке. — Мы только начинаем.

Но он больше не мог выдерживать. В следующее мгновение, с рычанием, в котором смешались терпение и ярость, Фред перевернул её, прижав спиной к матрасу, снова оказавшись сверху, нависая тяжёлой, желанной тенью.

— Мой ход, — его голос звучал опасно низко, обещая возмездие и наслаждение.

Его губы обрушились на её шею, оставляя на бледной коже не просто следы, а тёмные, фиолетовые клейма, знаки его собственности. Одна его рука уверенно скользнула под её майку, сжав упругую грудь, а пальцы ущипнули сосок, заставив её выгнуться в немом стоне.

— ммм… — Кира застонала, когда его зубы впились в нежную кожу чуть ниже ключицы, и эта боль была слаще любой ласки. Уизли стащил с неё майку, затем, не церемонясь, и нижнюю часть , и на мгновение замер, его взгляд, полный благоговения и голода, скользил по её обнажённому телу, вырисовывающемуся в скупом свете зари.

— Ты божественна…

— Перестань глазеть и сделай уже что-нибудь, — зеленоглазая зарычала, её пальцы впились в его плечи, притягивая его к себе, требуя, умоляя, приказывая.

Фред ухмыльнулся, и в его ухмылке была вся его суть — озорная, безрассудная и бесконечно любящая.

—Как скажешь.

И он заставил её кричать.

Сначала языком, опустившись между её дрожащих бёдер и впившись в её сокровенную плоть с такой настойчивостью , что её ноги задрожали, а пальцы бессильно вцепились в простыни.

— Фред! — её крик был обрывистым, когда его пальцы вошли в неё, двигаясь в том же безжалостном, сладостном ритме, что и его язык, доводя её до самого края.

Затем, когда она уже висела на тончайшей грани, он вошёл в неё. Резко, одним выверенным, безжалостным движением, заполнив её до предела, заставив её вскрикнуть — не от боли, а от шока полного, абсолютного соединения.

— Всё хорошо? — прошептал он, чувствуя, как каждое её мышечное волокно сжимается вокруг него в судорожном объятии.

— Да… — её голос был хриплым, прерывистым. — Двигайся…

Он начал медленно, почти вынимая себя полностью, заставляя её скулить от нетерпения, а затем вгонял обратно, с каждым мощным толчком набирая скорость, выстраивая ритм, под который бились их сердца.

— Ты… так… крепко… — он рычал ей в шею, чувствуя, как её ноги сжимают его талию, прижимая его ещё ближе, ещё глубже.

Девушка ничего не ответила — её тело ответило за неё, взорвавшись внезапной, сокрушительной волной оргазма. Её спина выгнулась, голову она запрокинула на подушку, и тихий, надрывный стон смешался со звуком её ногтей, впивающихся в его спину. Фред последовал за ней, вонзившись в неё в последний раз, его собственный стон, низкий и освобождающий, слился с её шёпотом его имени, затерявшимся в подушке. И затем, полностью опустошённый, он рухнул рядом с ней, его дыхание было тяжёлым и частым.

Они лежали, сплетённые конечностями, кожа к коже, оба покрытые испариной, пахнущие друг другом и ночью. Тишина в комнате, созданная заклинаниями, была теперь мирной, а не тревожной.

— Теперь я точно никуда не денусь, — Кира усмехнулась, её голос был хриплым, а пальцы лениво водили по его потной груди, вырисовывая невидимые узоры.

— Лучше бы и не думала, — Уизли обнял её крепче, прижимая к себе, как будто даже сейчас боялся, что она растворится.

За окном ночь начинала отступать, уступая место первому, робкому свету зари. Но впервые за эти долгие, мучительные дни, оба чувствовали — что-то надломленное встало на свои места, какая-то внутренняя ось мироздания перестала вибрировать.

Даже если завтра снова начнётся ад.
Сейчас было их время.

Только вот Кира, прижавшись щекой к его груди и слушая успокаивающий ритм его сердца, понимала то, чего он пока знать не мог. Она понимала, что эта ночь, это отчаянное соединение, могло быть их последним причастием перед бурей. Их последним, пронзительно-сладостным «сейчас».

***

В затхлом воздухе кабинета, пропахшем пылью древних фолиантов и тревогой, не было слышно даже дыхания. Юная Блэк сжимала в дрожащих пальцах обломок древнего меча. Тяжёлый, холодный клинок, который Фред с риском для жизни вытащил со дна Чёрного Озера, лежал на её коленях, словно обломок иной, забытой реальности. Руны, выгравированные на тёмной стали, едва теплились тусклым, неровным светом — не живым сиянием, а скорее предсмертным отсветом, эхом былой, непостижимой мощи, угасавшей с каждым часом.

— Ты уверена, что хочешь это сделать? — его голос прозвучал негромко, но в нём была сталь. Сириус стоял в дверях кабинета, скрестив руки на груди. Его поза выдавала напряжение, а тень, отброшенная на стену за его спиной, жила своей собственной, тревожной жизнью — она колыхалась и извивалась, будто невидимое пламя, не совпадая с его неподвижной фигурой.

— Они уже нашли нас, — ответила Кира, и её голос был до странности ровным, будто все эмоции были выжжены из неё дотла. Она провела подушечкой пальца по зазубренному, неровному лезвию. Острый край оставил на коже тонкую красную линию. Капля крови, тёмная и густая, скатилась и упала на разложенный перед ней пергамент, расплываясь кляксой на чертежах сложнейшего артефакта, чьи очертания напоминали три сплетённых крыла. — Мы не можем просто ждать, пока они придут за мной снова.

Она рассказала им о ритуале, который отыскала в самых тёмных и запретных архивах библиотеки Блэков ещё в ту первую ночь после возвращения. Голос её был монотонным, как заупокойная молитва. Она изложила теорию, этапы, необходимые компоненты. Но одно, самое главное, самое страшное условие — она умолчала. Этот последний кусок мозаики она приберегла для себя, неся его в груди как лезвие, направленное в собственное сердце.

Фред не произнёс ни слова. Он просто подошёл и молча положил руку ей на плечо. Его прикосновение, даже через ткань, было якорем в бушующем море её страха. Его пальцы были туго обмотаны белыми бинтами — после той битвы в подземелье раны, оставленные цепями, не хотели заживать, словно сама тьма отравляла их, напоминая о цене, что они уже заплатили.

— Если этот ритуал сработает, мы сможем восстановить Печать, — прошептала она, глядя на кровавое пятно на пергаменте, в котором ей чудились очертания грядущего. — Мы сможем запереть это… обратно.

— Если, — Сириус резко, почти яростно развернулся к окну. Его спину снова сковало напряжение. И в тот же миг на холодном стекле за его спиной, словно в ответ на его отчаяние, проступил узор из тонких, паутинистых трещин, будто от внезапного, страшного мороза, пришедшего изнутри. — А если нет, ты не просто умрёшь, доченька. Ты откроешь врата ещё шире, чем они есть сейчас. Ты станешь тем самым ключом, который они ищут.

Внизу, в гостиной, раздался оглушительный грохот — Джордж и Римус, собирая всё, что могло послужить защитой, видимо, уронили один из древних и громоздких артефактов. Звон разбитого стекла или металла прокатился по дому, словно похоронный звон.

— У нас нет выбора, — девушка поднялась с кресла. Движение её было резким, полным той самой отчаянной решимости, что движет обречёнными.

И в этот миг это случилось.

При свете тусклой лампы её тень, отброшенная на стену, на мгновение оторвалась от пола. Она не просто исказилась — она жила, пульсировала, приняв на одно короткое, леденящее душу мгновение чёткие, неоспоримые очертания крылатой фигуры. Той самой, что они видели на фресках в подземелье и в отражении Чёрного Озера.

Уизли старший заметил это первым. Его взгляд, полный ужаса, прилип к стене. Затем вздрогнул Фред, его пальцы непроизвольно сжали её плечо. Даже Сириус, не видящий самой тени, почувствовал ледяное дуновение и замер, видя их лица.

Тишина, что воцарилась следом, была не просто отсутствием звука. Она была тяжёлым, удушающим покрывалом, осязаемой пеленой, вобравшей в себя весь ужас происходящего. Это был безмолвный приговор. Доказательство того, что время иллюзий и отсрочек закончилось. Что то, что скрывалось внутри Киры, уже просыпалось.

***

Полночь. Заброшенное капище на окраине Запретного леса погружено в неестественную, гнетущую тишину, которую нарушал лишь треск синего пламени, плясавшего на языках чёрных свечей. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим озоном и древней пылью. В центре каменного круга, выложенного обломками того самого меча, стояла Кира. Босиком, в простом белом одеянии, развевающемся как саван, она казалась призраком, уже наполовину принадлежащим иному миру. Её босые ноги ощущали леденящий холод камней, но внутри бушевал огонь решимости и страха.

— Последний шанс передумать, — голос Римуса Люпина был непривычно тонким, почти надтреснутым. В его руках древний фолиант шевелился, как пойманная птица, а слова на его страницах, написанные на языке, которого не знал ни один живой волшебник, пульсировали зловещим светом. В его глазах читалась не преподавательская уверенность, а глубокая, всепоглощающая тревога. Он видел слишком многое в своей жизни, чтобы не распознать запах неминуемой жертвы.

— Начинаем, — прошептала Кира, закрывая глаза. Её голос был тихим, но в нём не осталось и тени сомнений. Она отсекла все пути к отступлению, зная, что иного выхода нет.

Фред стоял на самой границе круга, словно раскалённый металл, отделяющий её от мира живых. Его пальцы с такой силой сжимали рукоять нового меча, скованного из обломков, что казалось, кость вот-вот треснет. Руны на клинке пылали тревожным, багровым светом, отражая смятение в его душе. Сердце бешено колотилось, предупреждая об опасности, крича, что она что-то скрывает. Он ловил её взгляд до начала ритуала, искал в её зелёных глазах хоть намёк на ложь, но видел лишь бездонную, леденящую решимость и... прощание. Он не хотел этого, чувствовал каждой клеткой, что это ловушка, но время ушло. Поезд уже мчался под откос, и он мог лишь стоять и смотреть.

Римус начал читать.

Заклинание, которое сорвалось с его губ, не было набором слов. Оно было воплощённым хаосом, звуком, от которого стыла кровь в жилах и сжималось сердце. Воздух загудел, задрожал, наполнившись невидимой, сокрушительной силой.

Девушка подняла руки, и в этот момент реальность не выдержала.

Земля буквально ушла из-под ног. Каменные плиты капища с оглушительным скрежетом оторвались от земли и поплыли в воздухе, образуя безумную, вращающуюся спираль. Из чёрных разломов в полу извиваясь, полезли щупальца чистой, живой тьмы, жадно протягиваясь к ней.

— КИРА! — закричал Фред, но его голос был крошечным, бессильным щебетом в рёве разверзающейся вселенной, в грохоте ломающегося пространства.

А она видела.

Она стояла на краю бездны, видя двоих оставшихся Стражей — безмолвных, величественных и ужасающих. Они стояли по краям колоссального разлома, за которым зияли Врата. Теперь они были почти что распахнуты настежь. И за ними, в зияющей пустоте, она видела Его. То самое существо с лицом из лунного света, чья улыбка когда-то манила её, а теперь глаза, полные вечной, ненасытной тьмы, были прикованы к ней. Оно протянуло руку, и его голос прозвучал в её разуме, сладкий и неумолимый:

— Ключ.

И тут в её душе что-то переломилось. Весь страх, вся неуверенность испарились, оставив лишь кристально ясное, холодное знание.

— Нет, — её голос, тихий, но абсолютно чёткий, прозвучал эхом по всей пустоте, бросая вызов самому хаосу. — Я — замок.

И тогда она сделала это. Часть ритуала, о которой она умолчала, зная, что никто, никогда не согласится. Правда, которую она носила в себе как занозу. Она схватила лежащий в центре круга обломок древнего меча и, не колеблясь ни секунды, с силой вонзила его себе в грудь.

Острая, разрывающая боль на мгновение ослепила её. Горячая кровь хлынула на холодные камни, и они, вместо того чтобы впитать её, зашипели и закипели.

— ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?! — рёв Сириуса был полон такого животного ужаса и отчаяния, что казалось, разорвёт его глотку. Он рванулся вперёд, но невидимая сила отшвырнула его назад, как щепку. Было поздно.

Кровь Киры, как живой чернильный поток, поползла по камням, вырисовывая новые, сияющие алым светом руны. Стражы, стоявшие у разлома, издали протяжный, леденящий душу вой — звук ярости, боли и... поражения. С оглушительным, вселенским грохотом, от которого содрогнулась земля, Врата захлопнулись.

А из-за них, из-за навеки запечатанной щели, донёсся крик. Крик того существа. Это был не звук, а воплощённая ярость и боль, волна чистого безумия, от которой в Хогвартсе, находившемся за три мили, с треском побились стёкла.

Силы покинули Киру. Она безвольно рухнула на окровавленные камни.

Фред, преодолев шок, бросился к ней, подхватив её на руки. Но тело, которое он держал, уже стремительно теряло тепло, становясь холодным и тяжелым.

— Нет, нет, нет... — его голос срывался на шёпот, а по щекам текли горячие, беспомощные слёзы. Он тряс её, пытаясь вернуть жизнь. — Что ты наделала? Почему не сказала?? — он уже почти кричал, его рыдания разрывали тишину. — Кирочка, прошу, не закрывай глаза! — он метнул дикий взгляд на замерших в ужасе Сириуса и Римуса. — Что вы стоите?! Сделайте что-нибудь!

Сириус стоял на коленях, его лицо было серым и пустым, словно из него вынули душу. Римус, бледный как смерть, бессильно опустил фолиант.

— Всё... в порядке... — слабая, но безмятежная улыбка тронула губы Киры. И в этот миг её тень на окровавленных камнях чётко, недвусмысленно расправила огромные, крылатые очертания.

— Ты умрёшь! — Сириус схватил её за руку, но его пальцы ощутили не теплоту кожи, а странную, зыбкую прохладу. Кожа под его пальцами становилась прозрачной, как дым.

— Нет... — её взгляд, полный безграничной любви и печали, нашёл глаза Фреда. — Я стану тем, чем должна была быть...

И тогда тьма, не внешняя, а та, что была частью её крови и души, мягко и неумолимо поглотила её. Тело в его руках стало невесомым, а затем... растворилось, оставив лишь запах озона, крови и тишину, более страшную, чем любой крик.

***

Когда рассвело, серый, бесприютный свет залил опустевшее капище. Ночь отступила, унося с собой следы бури, сотворённой человеческими руками. На потрескавшихся камнях не осталось ни капли её крови, ни сияния рун, ни очертаний магического круга — лишь чёрные, обугленные подпалины, будто это место выжгли калёным железом. И тишина. Глухая, немая, всепоглощающая тишина, в которой звенело абсолютное, невыносимое отсутствие.

И посреди этого пепелища, на том самом месте, где она растворилась, лежало...

...перо.

Чёрное, как смоль, с серебряным кончиком, что холодно поблёскивал в первых лучах утра. Оно было неестественно целым, идеальным, словно его только что обронила пролетавшая птица. Но в этой идеальности был страшный, леденящий душу намёк.

Фред, чьё тело было тяжёлым и пустым, словно его набили ватой, стоял на коленях. Его рыжие волосы слиплись от слёз и пота, а в глазах, красных от бессонницы и горя, плавала пустота. Он машинально, почти не глядя, протянул руку и поднял перо. Оно было тёплым на ощупь. Тёплым, как её кожа всего несколько часов назад. И в тот самый миг, когда его пальцы сомкнулись на нём, где-то в самой глубине Запретного леса, за стеной вековых деревьев, что-то огромное и незримое взмахнуло крыльями. Звука не было, но воздух содрогнулся, прошептав об этом на языке, понятном лишь душе.

— Она не умерла, — тихо, но очень чётко прозвучал голос Римуса. Он стоял поодаль, его лицо было испещрено новыми морщинами, но в его усталых глазах горела не скорбь, а понимание. Горькое, пронзительное понимание учёного, видящего логику даже в самом безумии. Он один осознавал весь ужасающий смысл её жертвы. Она не уничтожила себя — она преобразилась.

— Нет, — Сириус стоял, сгорбившись, будто невидимый груз придавил его к земле. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Вся боль была внутри. Его глаза, обычно такие яростные и живые, были воспалёнными и мокрыми. — Она стала частью этого. Частью этой древней магии, этих... Стражей. — Его голос сорвался, и в нём послышалась та самая, детская обида. — Но почему она не рассказала правду нам? Мне? Я бы... я бы не допустил этого. Я бы нашёл другой путь, сжёг бы полмира, но не отдал бы её. Почему моя маленькая девочка решила, что может справиться со всем в одиночку?

Его вопросы повисли в воздухе, не находя ответа. Это был крик отца, потерявшего дочь не по воле судьбы, а по её собственному, страшному выбору, которого он не смог предотвратить.

Фред не сказал ни слова. У него не было сил ни на вопросы, ни на гнев, ни даже на слёзы. Все эмоции выгорели в нём дотла, оставив после себя лишь пепелище, похожее на это капище. Он не понимал, почему всё так. Почему её любовь к ним, её желание защитить, обернулось таким чудовищным актом самоуничтожения? Он стоял, повернувшись лицом к востоку, где первые, робкие лучи солнца пробивались сквозь разорванные тучи. Они золотили край леса, и ему казалось, что он видит там отблеск чего-то серебряного, мелькнувшее в вышине.

Где-то там теперь была она.

Его девочка. Та, что смеялась его шуткам, чьи губы всего вчера шептали его имя в темноте, чьё тело было тёплым и живым у него на руках. Теперь она была там — в холодных просторах между мирами, в теле тени, в облике, который он даже не мог представить.

Страж.
Её тень.
И её война.

Он посмотрел на перо в своей руке. Оно было не просто сувениром. Оно было знаком. Напоминанием. И... обещанием.

Он медленно поднял голову. Пустота в его глазах стала заполняться. Не надеждой — она была слишком хрупкой и несбыточной для этого утра. Не местью — это чувство было слишком простым для той сложной сущности, в которую она превратилась.

В его взгляде зажёлся огонь абсолютной, несгибаемой решимости.

— Мы найдём её, — сказал Фред. Его голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота.

И это была не надежда. Не мечта.

Это была клятва.