Шикарное начало

Фред взял пожелтевшую фотографию из рук Драко. Бумага была шершавой на ощупь, пахла пылью и временем. На снимке застыло лицо мужчины — худое, с впалыми щеками, глазами-пустошами и нездоровой, почти гнилой улыбкой, обнажавшей испорченные зубы. Лицо, несущее на себе все следы порока и разрушения.

— Где ты это нашёл? — проговорил Фред, его голос был низким и напряжённым. Взгляд метался между фотографией и невозмутимым лицом Малфоя.

— Не важно, — отрезал Драко, его губы скривились в лёгкой, презрительной гримасе. Он явно не собирался раскрывать свои источники. — Оказывается, этот подонок уже пять лет как покоится в могиле. Передоз.

Воздух вырвался из лёгких Киры резким, обжигающим горло вдохом. Её мир, который уже пошатнулся, теперь перевернулся с ног на голову.

—Но... кто тогда... — она не могла договорить, мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Его брат-близнец, — холодно, словно констатируя погоду, закончил Малфой. — Который, кстати, уже в розыске за мошенничество. — Он повернулся к Кире, и в его обычно ледяных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с давней, затаённой неприязнью к тем, о ком шла речь. — Ты шесть лет боялась призрака. А вернее, тебя шантажировал его брат — Ворон. Только вопрос: как он о тебе узнал? Сокал обычно не делился своими делишками. — Драко сделал небольшую паузу, чувствуя на себе вопрошающие взгляды. — Не спрашивай, почему я знаю — просто пересекались в детстве. Он ещё тогда был ублюдком.

Он лгал. Вернее, не договаривал. Малфой не хотел делиться истинными источниками своей информации — тёмными, грязными каналами, оставшимися от прошлой жизни его семьи. Он немного привирал, прикрываясь детством, но одно было чистой правдой: близнецов Сокола и Ворона он знал с отрочества. И уже тогда, даже будучи сам не ангелом, понял, что они — подонки особой, низменной пробы.

В комнате повисла тишина, более громкая, чем любой крик. И вдруг её разорвал звук, от которого у всех сжалось сердце. Кира засмеялась. Это был не весёлый смех, а горький, истеричный, срывающийся на высоких нотах, полный облегчения и одновременно — горькой, невыносимой иронии. Смех быстро перешёл в судорожные, глухие рыдания, от которых содрогались её плечи. Всё это время... все эти годы...

Фред, не раздумывая, обнял её, прижал к себе, пытаясь своим теплом остановить эту дрожь. А Драко... совершил неожиданный, почти неловкий жест. Он протянул руку и коротко, по-братски, потрепал её по волосам. Жест был неуклюжим, но в нём читалась вся его, пусть и странная, поддержка.

— То есть этот Ворон всё знал и просто шантажировал меня? — с тем же истеричным смехом, прерываемым рыданиями, проговорила она, уткнувшись лицом в грудь Фреду. — СЕРЬЁЗНО? То есть я всё время думала на мёртвого человека, пока этот... — Слова потонули в новых потоках слёз, которые лились градом, смывая годы страха и стыда.

Гарри и Рон стояли в полной прострации. Они впервые видели Киру такой — абсолютно разбитой, беззащитной. Обычно девушка была твёрдой, как закалённая сталь, её воля гнулась, но не ломалась. А сейчас она рассыпалась на глазах, и это зрелище было пугающим.

— Ну вот, — тихо, почти шёпотом, пробормотал Драко, отступая на шаг и давая Фреду пространство. — Теперь можешь жить спокойно, сестрёнка. Оставь всё остальное нам.

— Нет, нет, — она резко вытерла лицо, её голос дрожал, но в нём зазвучали знакомые стальные нотки. — Я сама должна отомстить за испорченные годы.

— Киря, прошу тебя, — Фред говорил мягко, но настойчиво, гладя её по спине. — Не нужно. Мы сами всё сделаем, ты просто отдохни. — Он поднял взгляд на сестру, и в его глазах читалась безмолвная просьба. — Джинни... Бери с собой Гермиону и идите в комнату, прошу вас.

Рыжеволосая лишь кивнула, её собственное лицо было бледным от сдержанной ярости. Она готова была собственными руками придушить того, кто посмел довести её железную подругу до такого состояния. А ведь Блэк было невероятно трудно вывести на эмоции — а тут она рыдала навзрыд, и это было страшнее любой истерики.

Джинни, стиснув зубы, сделала так, как сказал брат, хотя каждое её волокно рвалось в бой, чтобы разбить лицо этому Ворону. Но она понимала: желающих сделать это в сто раз жёстче и профессиональнее было предостаточно. Её место сейчас — быть рядом с Кирой.

Фред, видя, как содрогается в его объятиях его девушка, чувствовал, как внутри него закипает холодная, безжалостная ярость. Его пальцы инстинктивно сжались в кулаки, а в глазах, обычно таких весёлых, вспыхнул холодный, стальной огонь, обещающий расправу. Он был готов разорвать этого мерзавца на части, но сейчас его главной задачей была она.

— Ладно, — тихо, успокаивающе прошептал он, продолжая гладить её по спине. — Но если он посмеет хотя бы приблизиться к тебе снова... — Он не договорил. Звучавшая в его голосе тихая угроза была красноречивее любых слов.

– Он не посмеет, – резко, словно отрубая, оборвал Драко. Его голос был холодным и плоским, не оставляющим места для дискуссий. – Потому что мы найдём его первыми.

Но его слова повисли в воздухе, не успев осесть, как их пронзил новый голос – твёрдый, как сталь, и полный неугасимой решимости.

– Нет, стоп.

Все обернулись. В дверном проёме стояла Кира. Следы слёз ещё виднелись на её щеках, но глаза горели сухим, яростным огнём. Она вошла обратно на кухню, и её осанка, её взгляд – всё в ней говорило о том, что период сломленности закончился. Его сменила холодная, собранная ярость.

– Я не буду сидеть сложа руки, пока не узнаю, что этот конченый ублюдок не поплатится за каждую мою слезинку, – заявила она, и каждый слог отдавался чётким ударом по натянутой тишине. – Я буду не я, если не сделаю то, что должна.

– Блять, Кира, иди в комнату! – рявкнул на неё Драко, его собственное терпение лопнуло. Он видел её сломленной, и это было одно, но видеть её бросающейся сломя голову в новую битву, едва оправившись от старой раны, было невыносимо. В его окрике была не злоба, а отчаянная, грубая попытка защитить.

Блэк медленно повернула к нему голову. Её взгляд был не огненным, а ледяным. Таким холодным, что, казалось, воздух вокруг неё покрылся инеем.

– Не ори на меня, это раз, – произнесла она с убийственной вежливостью. – Второе: что ты ещё знаешь?

Её голос стал чёрствым, отстранённым, лишённым всех привычных оттенков – насмешки, усталости, тепла. Это был голос тактики и расчёта. В этот момент она была её точной копией. Она была такой же, как бабушка – аристократичной, непроницаемой и опасной. Она была Вальбургой Блэк...

Фред стоял, застыв, в полном шоке. Он смотрел на неё и не узнавал свою малышку. Та, что только что рыдала у него на груди, исчезла, а на её месте стояла эта холодная, прекрасная и пугающая статуя. Его сердце сжалось от странной смеси гордости и страха.

Драко, хоть и окинул её взглядом, полным ярости и раздражения, понял, что спорить бесполезно. Сжав челюсти, он с отвращением, словно беря в руки что-то гадкое, развернул потрёпанный конверт и извлёк из него пожелтевший, истрёпанный по краям лист пергамента.

– Есть кое-что, – сквозь зубы произнёс он, бросая на Киру взгляд, полный немого вопроса: «Ты уверена, что готова это увидеть?» – Дневник Сокола. Правда, половина страниц вырвана, но кое-что интересное осталось.

Фред нахмурился, шагнув ближе. Он взял лист и начал разбирать кривые, нервные строчки, выведенные когда-то рукой того, кто сам жил в страхе.

– «Если что-то случится со мной, Ворон знает, где искать...» – прочёл он вслух, и слова повисли в воздухе, зловещие и многозначительные. – Что это значит?

– То, что Сокол готовился к худшему, – мрачно проворчал Гарри, тоже подходя. Его опыт в охоте на тёмных магов подсказывал ему, что это классическая уловка – оставить зацепку для мести или страховку. – И оставил брату подсказки. Инструкции.

Но главный вопрос всё ещё витал в воздухе, жгучий и неразрешённый. Кира медленно подняла глаза с пергамента на Драко. В её взгляде, сквозь ледяную броню, проглядывала детская, невысказанная боль.

– Но как он узнал обо мне? – её голос дрогнул, выдавая ту самую девочку, которую так жестоко использовали. – Я же была... ребёнком.

Она искренне не понимала. Что она могла сделать в двенадцать лет? Чью тень задеть?

Драко молча перевернул страницу. Его палец, бледный и ухоженный, указал на одно из имён, которое было старательно, но не до конца, зачёркнуто чернилами.

– Здесь упоминается твой отец. Сириус.

Воздух снова вырвался из груди Киры, но на этот раз беззвучно. Её глаза расширились.

– Они пересекались в прошлом – возможно, Сокол что-то знал о его делах, о его связях, – продолжил Драко, его голос был безжалостно аналитичным. – А Ворон просто использовал это. Этот идиот всего лишь пешка в руках кого-то. Потому что, как я знаю, сильным умом он никогда не блистал – все дела, все настоящие схемы за него вёл и продумывал сам Сокол. Ворон – всего лишь жалкий подражатель, который нашёл готовую удочку и решил порыбачить.

Рон резко выдохнул, и этот выдох прозвучал как стон в гробовой тишине. Его мозг, медленно переваривавший информацию, наконец-то сложил пазл.

—То есть это не просто шантаж... — прошептал он, и в его голосе прозвучало леденящее душу осознание. — Он что-то искал? Что-то конкретное?

Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неразрешённый. И в этот самый момент тишину разрезал резкий, оглушительный звон разбитого стекла. Окно на кухне вздрогнуло, и в его грязном стекле на долю секунды мелькнула чёрная, нечёткая тень, скрывшаяся так же быстро, как и появилась.

Все вздрогнули, как от электрического разряда. Сердца замерли, а потом забились в унисон с криком адреналина. Гарри, с рефлексами, отточенными войной, рванул к подоконнику, его палочка уже была наготове. Он резко распахнул створку, высунулся наружу, озираясь по сторонам... но там никого не было. Только вечерний ветерок гулял по пустынной улице. Его взгляд упал на подоконник. Среди осколков стекла лежало одно-единственное перо. Длинное, глянцево-чёрное, как воронье крыло. Оно лежало там, словно насмешка, зловещий визитный знак.

— Он уже здесь, — тихо, с ужасом, прошептала Гермиона. Её пальцы сжали край стола, побелев.

Но Кира не отпрянула. На её лице не было и тени страха. Было лишь ледяное, безраздельное решение. Она медленно, с неестественным спокойствием, подошла к окну. Её взгляд был прикован к перу. Она протянула руку, её пальцы вот-вот должны были коснуться глянцевой поверхности...

— Кира, нет! — рявкнул Фред, но было уже поздно.

Её пальцы сомкнулись на пере. И в тот же миг пространство вокруг неё исказилось. Не громкий хлопок трансгреггиции, а тихая, но ослепительная вспышка зеленоватого света, которая на мгновение выжгла сетчатку всем присутствующим. Когда зрение вернулось, на том месте, где только что стояла Кира, никого не было. В воздухе плавала лишь легкая дымка, а на полу лежал аккуратно сложенный клочок пергамента.

Наступила секунда ошеломлённого, оглушённого молчания. Мозг отказывался верить в произошедшее.

— ЧТО ЭТО, БЛЯТЬ, БЫЛО?! — рёв Фреда разорвал тишину. Он бросился вперёд, к тому месту, где только что виделась её тень, его руки схватили пустоту. — Эй, хорошо, Блэк. Посмеялись, круто разыграла, вернись! — его голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. Он развёл руками, озираясь по углам, словно ожидая, что она выскочит из-за шкафа с той своей дерзкой ухмылкой.

Потом до него дошло. Магия. Он судорожно выхватил палочку.

—Алкунция провайт! — его голос дрожал. Ничего. Пустота молчала в ответ. — Алкунция провайт! — он кричал уже отчаяннее, вкладывая в заклинание всю свою волю, всю свою ярость и страх. Но комната оставалась пустой.

Тут его за плечо взял Джордж. Его хватка была твёрдой, но голос — непривычно тихим и полным боли.

—Фред, её нет, — сказал он, заглядывая брату в глаза, пытаясь до него достучаться. — Её нет.

В этот момент всеобщего ступора вперёд рванула Гермиона. Её ум, всегда работавший быстрее эмоций, уже анализировал ситуацию.

—Что вы стоите? Вот же записка! — подбежав, она осторожно, словно боясь, что и она исчезнет, взяла в руки кусок бумаги. Она и Джинни, бледные как полотно, наблюдали за всем этим, застыв у двери, с того самого момента, как Кира ворвалась обратно на кухню с решимостью в глазах.

Гермиона развернула записку и начала читать вслух. Её голос, обычно такой уверенный, теперь был напряжённым и прерывистым.

«Это был портал. Он в одну сторону. Я был уверен, что Блэк сама пойдёт и возьмёт его. Так что, олухи, не ищите свою подругу — её больше не будет. Удачного дня. А, и точно: передайте Сириусу, что он не смог уберечь дочь. От В.»

Последние слова прозвучали как приговор. Когда она закончила, в кухне воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Фреда.

Гермиона, собрав всю свою волю, положила записку на стол, как будто она была отравлена.

—Срочно нужно сообщить Сириусу, — произнесла она, и её голос снова приобрёл стальной оттенок. — Я пошлю ему патронуса — думаю, он сразу прибудет.

И, не теряя ни секунды, она развернулась и почти выбежала из кухни, оставив за собой группу людей, в сердцах которых бушевала смесь из шока, ярости и всепоглощающего ужаса.

– Я его собственными руками убью, – проговорил Фред, и слова его были похожи на тихий, надтреснутый шепот, доносящийся из глубины расколотой души. Он стоял, не в силах пошевелиться, его взгляд был прикован к пустоте, где только что исчезло всё его солнце. В ушах стоял оглушительный гул, заглушающий все другие звуки. Он не видел ничего, кроме её лица в последний миг – озаренного вспышкой, полного решимости, а не страха. Его девочку. Вырвали из-под носа. Прямо в его крепости, в его логове. А он, Фред Уизли, чья жизнь была сплошной импровизацией и выходом из немыслимых ситуаций, чья храбрость не раз граничила с безрассудством, – он оказался беспомощным статистом. Это осознание жгло его изнутри, как раскалённый шлак, оставляя после себя лишь пепелище стыда и всепоглощающую, слепую ярость, которая искала выхода и не находила его.

Гермиона вернулась в кухню спустя несколько минут, показавшихся вечностью. Она была бледна, как полотно, под глазами залегли тёмные тени. Губы её беззвучно шевелились, повторяя только что отправленное сообщение, а пальцы дрожали, сжимая и разжимая складки платья.

–Сириус уже в пути. Он... он не один. С ним Римус.

– Как это «не один»? – нахмурился Рон, его мозг, затуманенный адреналином и шоком, с трудом цеплялся за логику. – Они же должны быть в Италии, на той вилле у моря, отдыхать. Ладно, не суть. – Он бессильно махнул рукой, отбрасывая ненужные сейчас детали. Единственным фактом была пропажа Киры.

– Видимо, успели вернуться, – пожала плечами Гермиона, и в её голосе прозвучала тревожная нота. – Сириус сказал, почти не объясняя, что они почувствовали «нарушение семейных чар», срабатывание какого-то родового оберега, и сразу же, не собирая вещь, отправились назад.

Не прошло и десяти мучительных минут, в течение которых воздух в кухне казался густым и непроглядным, как в кризисном барьере, как камин внезапно издал глухой, протяжный вздох. Не привычный треск, а скорее угрожающий рёв. Языки пламени взметнулись ввысь неестественно высоко, окрасившись в ядовито-зелёный цвет, и осветили застывшие в ужасе лица присутствующих. Из самого сердца этого магического пожара, не дожидаясь, пока огонь утихомирится, вышли двое мужчин. Они были в дорожных плащах, помятых и покрытых дорожной пылью и золой, словно они мчались сюда без остановки, преодолевая пространство на пределе сил.

Сириус Блэк, не сделав и шага, чтобы отряхнуться, длинными, яростными шагами пересёк комнату. Его взгляд, дикий и острый, как у волка, учуявшего кровь, мгновенно выхватил на столе злополучный клочок пергамента. Он схватил его, и его пальцы – сильные, с жилистыми венами, привыкшие сжимать рукоять палочки или кружку с виски – впились в бумагу с такой силой, что та затрещала по сгибам. Глаза, горящие лихорадочным огнём, пробежали по строчкам, и с каждой прочитанной буквой его лицо, благородное и испечённое жизнью, искажалось всё сильнее, превращаясь в маску первобытной, неконтролируемой ярости. Казалось, сама тень вокруг него сгущалась и шевелилась.

– Этот ублюдок... – прошипел он, и его голос был низким, хриплым, похожим на предсмертный рык. – Я прикончу его. Собственными руками. Разорву на куски. Он не посмеет... даже дышать в её сторону... тронуть мою кровь... мою девочку...

Он сжал записку в комок с такой свирепой силой, что бумага почернела по краям, вспыхнула и рассыпалась в пепел у него на ладони, обжигая кожу. Он даже не моргнул.

– Стоп, Сириус, – голос Фреда прозвучал резко, срываясь на фальцет. В нём бушевала гремучая смесь отчаяния, страха и злости на собственную беспомощность. – Объясни, что он не посмеет? Что это значит? Почему он её забрал? Чего он от неё хочет, чёрт возьми?!

– Закрой рот, – грубо, почти машинально, отрезал Сириус, его взгляд был прикован к пеплу на его ладони, словно он видел в нём лицо врага. Весь его вид, каждая напряжённая мышца кричали о том, что он уже мысленно там, в погоне, и что любые объяснения – это непозволительная роскошь, крадущая драгоценные секунды.

Но тут на его плечо легла спокойная, твёрдая рука. Рука Римуса Люпина. Крёстный отец Киры стоял чуть позади, его плащ тоже был в пыли, но осанка была прямой, как клинок. Его лицо, обычно несущее печать усталой мудрости, сейчас было подобно высеченному из гранита. Все морщины казались глубже, но в его глазах... его глаза горели холодным, ясным, абсолютно безжалостным огнём. Вся его обычная, оберегающая сдержанность испарилась, уступив место той глубинной, первозданной силе волка-оборотня, которую он так тщательно скрывал всю жизнь. Это была не ярость, а нечто более страшное – ледяная, безоговорочная решимость стереть угрозу с лица земли.

– Сначала нужно понять, куда он её забрал, Сириус, – произнёс Римус, и его голос был удивительно ровным, тихим, но в этой тишине звенела закалённая сталь. Он был голосом разума в эпицентре бури. – В записке сказано про портал. Односторонний. Значит, у нас есть отправная точка. Магический след. Как бы он ни был хитер, он не может полностью стереть его. Мы найдём его. Мы найдём её.

И в этот момент, будто сама судьба решила дать им нить, Драко, до этого молча наблюдавший за происходящим из самого тёмного угла комнаты, словно призрак из прошлого, резко встал. Его бледное, аристократичное лицо было озарено внезапной, ослепляющей догадкой.

– В дневнике Сокала... – он заговорил быстро, почти лихорадочно листая потрёпанные, засаленные страницы. – Там были координаты, набор цифр. Я думал, это просто шифр, случайные пометки на полях, но... в контексте... – Его длинный, ухоженный палец резко упёрся в ряд аккуратно выведенных чисел. – Здесь. Смотрите. 55.7558° северной широты, 37.6176° восточной долготы. Это...

– Москва, – мгновенно, без единой секунды на раздумье, как будто читала с телепромптера, отчеканила Гермиона. Её энциклопедические знания по географии, в том числе и магической, сработали безотказно. – Но это общие координаты города. Какое конкретное место? Парк? Здание?

– Чёртово кладбище, – хрипло, будто этот пепел от записки застрял у него в горле навсегда, произнёс Сириус. Он медленно поднял взгляд от своей обожжённой ладони, и его глаза, полные бури, встретились с понимающим, мрачным взглядом Римуса. В этой немой сцене промелькнула целая жизнь, общее, отягощающее знание, уходящее корнями в их собственное тёмное прошлое. – Там похоронен их отец. Старый Николай Воронов. Отпетый негодяй и торговец запрещёнными артефактами ещё со времён... первых войн. И... – Он замолчал, сжав губы в тонкую белую полоску, словно то, что он собирался сказать дальше, было настолько чудовищным, что даже ему, Сириусу Блэку, было трудно вымолвить это вслух.

– И что? – нетерпеливо, почти отчаянно, выкрикнул Фред, делая шаг вперёд. Он был готов вцепиться в отца своей девушки и трясти его, выбивая ответ. Каждая пролетающая секунда была каплей раскалённого свинца, падающей на его душу. Его Кира была там, одна, с этим маньяком, и они стояли здесь и говорили загадками.

– Там находится вход в их семейный склеп, – голос Римуса прозвучал мертвенно-спокойно, но в нём слышалось леденящее душу предзнаменование. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась вся тяжесть лет и знаний, которые он носил в себе. – Если Ворон забрал Киру туда... – Он сделал паузу, встречаясь взглядом с Сириусом, и в воздухе повисло невысказанное, ужасающее продолжение. – Там проводят ритуалы Тёмных Близнецов.

Слова «Тёмные Близнецы» упали в тишину комнаты, как камни в чёрную воду, и пошли круги, пробуждая из глубины памяти Сириуса кошмар, который он пытался похоронить навсегда.
Картина вспыхнула в его сознании с болезненной чёткостью.

... Тёмный, промозглый переулок где-то на окраине магического Лондона. Лужи на булыжнике отражали тусклый свет одинокого фонаря. Он, молодой Сириус, ещё не измождённый Азкабаном, но уже с тенями в глазах, прижимал к груди свёрток. Не просто свёрток – маленькое, тёплое, беззащитное существо, завёрнутое в его собственный плащ. Это была его дочь. Его Кира. Ему было всего несколько часов от роду.

И перед ним, перекрывая выход из переулка, стоял Сокол. Не тот измождённый наркоман с фотографии, а более молодой, но уже с теми же пустыми, безумными глазами.
-Ты украл её!– кричал он, его голос был пронзительным, нечеловеческим. – Она наша! Она часть целого!

Вспышка зелёного света – не «Авада Кедавра», а чего-то другого, извращённого, древнего – осветила переулок. Сириус, прикрывая ребёнка, отшатнулся, чувствуя, как магия, липкая и чуждая, бьётся о его собственные защитные чары.

И тогда, сквозь гул в ушах, он услышал слова, которые преследовали его все эти годы: «Они не люди. Они испытание. Ворон и Сокол... они часть Ритуала Тёмных Близнецов. Они должны были умереть в детстве, но сбежали. И теперь ищут обратно свою вторую половину».

Он понял. Понял всё. Это были не просто братья. Они были одним человеком, одной душой, насильно разорванной тёмной магией в утробе матери и обречённой на вечные поиски утраченной целостности. Два тела, одна изломанная сущность. И если Ворон, оставшийся в живых, найдёт способ воссоединиться не только с телом, но и с памятью, с силой покойного Сокола...

Он станет чем-то третьим. Чудовищем. Не человеком и не призраком, а новой, ужасной формой жизни, жаждущей завершения. И Кира... Кира была ключом. Потому что Сириус спас ту, что они считали своей утраченной частью. Ту самую девочку, которую у них украли для завершения ритуала много лет назад. Её украли потому, что она родилась 30 августа, в тот самый день, что был указан в древнем, забытом пророчестве:

«Лишь девочка, родившаяся в конце августа, когда лето уступает осени, может спасти двух людей, которые были одним. Или же навеки стать тем клеем, что скрепит их разбитое зеркало в новое, неразрушимое целое».

Он спас её тогда, вырвав из лап безумия. И теперь безумие пришло за своим долгом...

Сириус резко, словно отбрасывая от себя призраков прошлого, развернулся к камину. Его лицо было высечено из камня. Все шутки, вся бравада, всё его отчаянное остроумие – всё испарилось, оставив лишь голую, обнажённую суть: отца, готового сжечь весь мир ради своего ребёнка.

– Тогда нам некогда терять время, – его голос был низким и властным, не терпящим возражений. Он метнул взгляд на тех, в ком видел бойцов. – Фред, – его взгляд на секунду задержался на рыжем, видя в его глазах ту же ярость и решимость. – Драко, – кивок в сторону кузена, чьи холодные ум и связи могли пригодиться. – Гарри – с нами. – «Мальчик-который-выжил», чья судьба всегда была связана с битвами против тьмы. – Остальные остаются.

– Но... – шагнула вперёд Джинни, её кулаки сжались. Её глаза горели, в них читался вызов и отказ быть оставленной в стороне, когда её лучшая подруга в опасности.

– Нет «но», – его голос прозвучал не как окрик, а как приговор, обрубленный стальным лезвием. Сириус повернулся к Джинни, и в его взгляде не было ни отцовской нежности, ни привычной снисходительности. Была лишь холодная, безжалостная логика поля боя. – Если он действительно начал ритуал, – каждое слово он произносил с чёткой, зловещей ясностью, – то нам понадобятся только те, кто связан или был связан - намекая на Фреда - с Кирой кровью или клятвой. Остальные станут лишь помехой... или топливом.

Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по оставшимся – по Рону, Гермионе, Джорджу, – и в нём читалось не пренебрежение, а суровая необходимость. Затем этот взгляд остановился на Фреде. В нём был вопрос, проверка на прочность, на ту самую связь, о которой он только что говорил.

– Ты готов?

Фред не стал клясться в вечной любви или кричать о мести. Слова были пусты и бесполезны в тот момент. Вместо этого он встретил взгляд Сириуса с такой же неукротимой решимостью. Его пальцы сжали рукоять палочки с силой, грозившей раздавить дерево. Мускулы на его челюсти напряглись. Он лишь молча, резко кивнул. Этот кивок был красноречивее любой клятвы. Он говорил: «Я пойду за ней в ад. Или я приведу её назад, или мы оба сгорим».

Этого было достаточно.

– Тогда поехали, – Сириус развернулся к камину. Его движения были быстрыми и точными, без единого лишнего жеста. Он не бросал порошок, он швырнул его в самое сердце пламени, коротким, яростным движением, словно бросал вызов самому огню.

– «Чёртово кладбище, Москва!» – его голос, громовой и полный власти, прогремел в затихшей кухне.

Зелёное пламя в очаге взревело в ответ, взметнувшись до самого дымохода. Оно стало густым, почти осязаемым, закручиваясь в воронку, ведущую в неизвестность.

Сириус, не оглядываясь, шагнул в него первым. Он не колебался, не проявлял ни малейшего страха. Его тёмный силуэт растворился в изумрудном свечении, поглощённый пульсирующим светом.

Следом двинулся Римус. Он обменялся быстрым, понимающим взглядом с оставшимися – в нём была просьба быть сильными, – и скрылся в пламени.

Гарри сделал глубокий вдох. В его глазах вспыхнуло знакомое выражение – та самая решимость, что вела его сквозь все битвы. Он шагнул вперёд, и зелёный огонь поглотил его.

Драко на секунду задержался. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользнул по лицам Гермионы, Джинни, Рона. В нём читалась не неуверенность, а последняя оценка обстановки. Затем, поправив плащ, он резко шагнул в камин, исчезнув без следа.

Фред был последним. Он обернулся, бросив прощальный взгляд на брата. Взгляд, в котором было всё: и прощание, и обещание вернуться, и просьба беречь тех, кто остался. Ничего не сказав, он развернулся и шагнул в пляшущее зелёное пламя. Его рыжая голова мелькнула в огне и исчезла.

Зелёный свет погас так же внезапно, как и вспыхнул, оставив лишь тлеющие угли и запах серы. Кухня погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием тех, кого оставили позади. Они стояли, застывшие в тревожном ожидании, взирая на пустой камин, за которым теперь лежала не просто другая страна, а пропасть неизвестности и смертельной опасности.