20 Глава
Фред застыл, наблюдая за ней. Он видел, как её плечи напряглись, как взгляд, только что сиявший от смеха и поцелуев, ушёл вглубь, во что-то тёмное и болезненное. Он не знал, как реагировать на её леденящие душу слова, но его инстинкты кричали об одном: то, что она собирается сказать, вырывается из неё с болью, и любая неверная реакция может всё разрушить. Ей нужна была опора, а не вопросы.
Поэтому его рука, большая и тёплая, нашла её сжатые в замок пальцы и мягко, но уверенно обхватила их. В его прикосновении не было ни жалости, ни суеты, лишь молчаливая поддержка, якорь в надвигающейся буре.
— Ты начинаешь пугать меня, малышка Блэк, — произнёс он тихо, и в его голосе не было насмешки. Была лёгкая тревога, смешанная с готовностью разделить с ней любой груз.
— Это не шутки, — она глубоко, с видимым усилием вдохнула, словно набираясь воздуха перед прыжком в ледяную воду. Её пальцы слабо дрогнули в его руке, но не отстранились. — Помнишь, я пропадала на полгода на втором курсе?
Память услужливо подкинула образ: хмурая, обострённо-злая девочка, вернувшаяся после долгого отсутствия. Она отшивала всех подряд, её глаза метали искры, а язвительность достигла невиданных высот.
— Да, ты тогда вернулась злее дементора, — кивнул Фред, пытаясь сохранить в голосе лёгкий тон, но это получилось неестественно. — Мы ещё с Джорджем постоянно шутили над тобой. Пытались развеселить.
Горькая, кривая улыбка тронула её губы.
—Потому что я не просто пропала. Меня заперли в психушке.
Слова повисли в ночном воздухе, тяжёлые и нереальные. Фред замер. Его мозг, обычно такой быстрый и изворотливый, на мгновение отказался обрабатывать информацию. Он просто смотрел на неё, не видя её, пытаясь осознать.
Что? Мысль ударила с пугающей ясностью. Маленькую девочку двенадцати лет закрыли в психушке? В его сознании всплыл образ юной Киры — дерзкой, колючей, но живой, такой живой. Он представил её за решёткой, в стерильных стенах, среди... Он даже не мог представить с кем.
Чего, блять? За что? Вопросы, горячие и яростные, закипали внутри. За что можно было запереть ребёнка? За её острый язык? За непокорность? Это же абсурд!
Кира же нормальная, — отчаянно пытался он найти логику, — да, со своими тараканами — у кого их нет? У него и Джорджа их был целый зоопарк. Но это же часть личности, часть её огня, её силы.
Но, блять, чтобы закрывать в психушке… Это что? Осознание начало пробиваться сквозь шок, неся за собой ледяную волну гнева. Гнева на тех, кто это сделал.
Всё это промелькнуло в его голове за считанные секунды, вытеснив всё остальное. Его пальцы невольно сжали её руку чуть сильнее, не давая ей ускользнуть, не давая тому призраку из прошлого снова забрать её. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из непонимания, ярости и щемящей боли за неё.
Из его груди вырвался лишь один, сдавленный, оглушённый вопрос:
— …Что?
Слова лились из неё теперь непрерывным потоком, вырываясь наружу после долгих лет заточения в глубине её души. Она не смотрела на него, уставившись в темноту сквера, видя не его, а призраков прошлого.
— Моя бабушка, которая Бёрк. Она решила, что я «неуправляемая» после того, как я накричала на неё за то, что она оскорбляла мою мать.
Голос её был ровным, почти бесстрастным, но Фред чувствовал, какое напряжение скрывалось за этой монотонностью.
— Она орала, что моя мать — ужасная женщина, что она подстилка, что не имела права даже воспитывать меня. И всё это было на годовщину её смерти — ровно три года.
Фред сглотнул. Он представлял эту сцену: двенадцатилетняя девочка, потерявшая отца, вынужденная слушать, как оскверняют память её матери. В его груди закипала ярость, холодная и целенаправленная.
— Я, конечно же, начала защищать маму — ведь она была светлейшим человеком. У неё, кроме отца, никого не было. Никогда. А когда его упрятали в Азкабан, она совсем потерялась… Она очень любила его. Я пыталась доказать это бабушке, но она даже слушать не хотела — поэтому просто упрятала меня в психушку.
«Просто упрятала». От этой простоты становилось жутко. Фред сжимал её руку всё крепче, как будто пытаясь вернуть ту девочку из прошлого, защитить её сейчас, когда было уже поздно.
— Но это ещё не самое страшное, — её голос дрогнул, предвещая самое страшное. — Там я познакомилась с парнем по кличке Сокал. И он… подсадил меня на наркотики.
Фред резко вскинул голову. Его взгляд, полный боли и неверия, впился в её профиль.
— Что? — вырвалось у него сдавленно.
Как она смогла пережить то, что не каждый взрослый переживёт? Она же была просто девочкой двенадцати лет… Его собственное детство, наполненное шалостями, любовью и теплом , вдруг показалось ему другой вселенной. Да мы с Джорджем в её возрасте ещё с игрушками играли, а она…
— Я не знала, что это было, — продолжала она, всё так же глядя в пустоту. — Сначала мне казалось, что это просто что-то безобидное, для расслабления. Потом… стало хуже. Когда меня выпустили, у меня началась ломка — нечего было употреблять. Всё это время я скрывала. А теперь Сокал шантажирует меня, всегда шантажировал. Если я не буду помогать ему с его тёмными делишками, он расскажет всем. Это продолжается уже на протяжении шести лет.
Фред молчал. Давление его пальцев на её руку ослабло. Кира почувствовала это ослабление хватки как физический удар. Она наконец рискнула украдкой взглянуть на него. Он сидел, уставившись в пространство, его лицо было бледным и напряжённым. Он не знал, что сказать. Его мир, полный взрывов, смеха и откровенно нелегальных, но по-мальчишески безобидных проделок, столкнулся с чем-то настоящим, грязным и взрослым. Да, он тоже не был святым, но наркотики... это была другая линия, которую он никогда не переступал.
— И… ты до сих пор… — его голос прозвучал хрипло, он не мог вымолвить слово.
— Нет! — она резко встряхнула головой, и в её глазах вспыхнул огонь. — Я завязала. Ещё тогда, когда вышла из психушки. Но он всё равно держит это надо мной. Говорит, что если я ему не помогу, все узнают, какая я была «позорница»: дочь убийцы, психопатка, да ещё и наркоманка.
И тогда Фред выпустил её руку.
Ладонь, которая только что была такой тёплой и надёжной, вдруг повисла в воздухе, холодная и пустая. Кира почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Вот и всё. Сейчас он развернётся и уйдёт, — пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что у неё перехватило дыхание. Она приготовилась к этому. Ждала этого.
Но вместо этого Фред резко встал. Его движение было порывистым, почти грубым. Он схватил её за плечи, его пальцы впились в её кожу сквозь ткань пальто , и притянул к себе, заставив подняться с лавочки. Он не обнимал её. Он держал её перед собой, его лицо было искажено такой бурей эмоций, что она не могла его разобрать.
— Ты идиотка. Просто дурочка, — проговорил парень, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. Но ярость эта была направлена не на неё.
— …Что? — она не понимала. Её мозг отказывался обрабатывать эту реакцию.
— Почему ты не сказала мне раньше?! — он почти кричал, тряся её за плечи, не давая ей сбежать, не давая ей закрыться.
Кира растерялась. Её собственная защитная ярость испарилась, оставив лишь растерянность и страх.
— Я… боялась, что ты…
— Что я что? Отвернусь? — он перебил её, его глаза пылали. — Ты думаешь, мне важно, что с тобой было? Главное — что ты справилась. Ты, блять, такой сильный человек…
Он говорил это с таким невероятным, оглушающим fervor, что у неё потемнело в глазах.
— Ты не показывала никому, насколько тебе плохо и больно. Ты держала всё в себе, а ещё вела себя как обычно. Кир, ты понимаешь, насколько ты сильная? — он твердил это, встряхивая её, словно пытаясь вбить эти слова ей в голову, заставить её поверить.
И в этот момент что-то внутри неё, какая-то многолетняя дамба, возведённая из страха и стыда, дала трещину. Его слова, его ярость за неё, а не на неё, были тем тараном, который она так долго ждала, даже не осознавая этого.
Она не ожидала такой реакции. В её сценарии было отвращение, жалость, холодное отстранение или, в лучшем случае, сдержанное понимание. Но не это. Не эта яростная, всепоглощающая буря, что обрушилась на неё, сметая все её страхи одним лишь своим напором. Его слова, его гнев — не на неё, а за неё — были щитом, о котором она не смела и мечтать.
— Но… — попыталась она возразить, цепляясь за остатки своих сомнений, за привычную уверенность в том, что она одна в этой борьбе.
— Нет «но», — отрезал он, и в его глазах горел такой решительный огонь, что все возражения застывали на её губах. — Этот Сокал — мёртв. Я его на кусочки разорву и принесу тебе его ухо в подарок.
В его голосе не было бравады. Была холодная, обдуманная уверность. Кира вздрогнула, но на этот раз не от страха, а от осознания, что он говорит на полном серьёзе.
— Фред… — её голос прозвучал как шёпот, смесь предостережения и чего-то тёплого, что начало оттаивать у неё внутри.
— Я серьёзно. Он не подойдёт к тебе больше. Его просто не будет на этой земле.
— Ты не понимаешь, у него связи, он… — она попыталась вернуть его на землю, в суровую реальность, где у Сокала были козыри, а у них — лишь юношеская ярость.
— А у меня есть брат-близнец, который, если узнает это, разнесёт всё нахер вместе со мной, — парировал он без тени сомнения. — У тебя Джинни, у неё Гарри — а я тебе напомню, он же «мальчик-который-выжил». Да тот самый Малфой — у него, я уверен, куда больше связей, чем у этого ублюдка. А Гермиона? С её умом мы составим такой план, что ой-ой-ой… Да даже Рон — его силы хватит, чтобы просто отпиздить его так, что он забудет, кто он такой.
Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке была не просто бравада, а стратегия. Он не предлагал безрассудный героизм. Он предлагал сплочённый фронт, армию друзей, которую она в своей изоляции даже не рассматривала.
— Думаю, мы разберёмся.
Кира не знала, смеяться ей или плакать. Смех прорвался сквозь ком в горле — короткий, немного истеричный, но настоящий. Он видел не проблему, а решение. И это решение заключалось не в том, чтобы прятаться, а в том, чтобы нанести удар всей своей могучей, безумной семьёй.
— Ты… реально ненормальный, — выдохнула она, качая головой.
— Зато твой ненормальный, — без заминки ответил он, и его пальцы разжали её плечи, чтобы одной рукой мягко отвести прядь волос с её лица.
Она фыркнула, но внутри что-то ёкнуло от этих слов. «Твой». Это звучало как обет.
— Извини, но Джордж уже знает, — опустила она голову, чувствуя странную вину, словно предала его доверие. — Он узнал про это ещё в школе, когда мы ещё не встречались.
— Ничего, я всё понимаю, — Фред не выглядел удивлённым или обиженным. — Скорее всего, он просто был рядом, когда ты плакала или что-то вроде того. Я угадал?
— Да, — кивнула она, чувствуя, как груз вины тает. — Я тогда просто не могла держать это в себе… Так получилось.
— Ладно, герой, — она сделала шаг назад, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. — А что насчёт остальных? Если он всё-таки расскажет… Я не про друзей, а вообще в целом. А папа? Он же отвернётся от меня.
Мысль о Сириусе, о его разочаровании, была для неё страшнее любых сплетен.
— Тогда мы скажем, что он врёт. Или признаем. Не знаю. Но мы справимся, — Фред пожал плечами, как будто речь шла о сломанной метле, а не о возможном крахе её репутации. — И вообще, ты думаешь, Сириус, который ради единственной дочери готов мир в порошок стереть, будет ругать тебя? Да он просто будет мучать этого Сокала так, что мало не покажется. Он поймёт. Он сам прошёл через ад Азкабана. Он знает, что люди делают, чтобы выжить.
Его уверенность была заразительной. Он верил в её отца сильнее, чем она сама в этот момент.
— «Мы»? — переспросила она, её голос дрогнул, улавливая это маленькое, но такое важное слово.
Фред улыбнулся, и на этот раз его улыбка была мягкой, тёплой и безгранично преданной.
— Да, ты и я. Вместе до конца.
И в этих словах не было пафоса. Было простое, неоспоримое обещание. Он не просто стоял на её стороне. Он вставал с ней в одну линию, чтобы встретить любую бурю. И впервые за долгие годы Кира позволила себе поверить, что она действительно не одна.
Блэк вдруг почувствовала, как с плеч сваливается тяжёлый груз. Он был таким привычным, таким неотъемлемым, что она почти забыла, каково это — дышать полной грудью. Груз стыда, страха, одиночества в своей собственной правде — всё это растворилось в тёплом ночном воздухе, сожжённое яростной преданностью в его глазах и простыми, но безоговорочными словами: «Вместе до конца». Она не осознавала, как сильно это давило на неё все эти годы, пока не почувствовала головокружительную лёгкость освобождения.
— Спасибо, — проговорила она, и её голос предательски дрогнул. Она моргнула, и по её щекам, наконец, потекли те самые слезы, которые она так яростно сдерживала все эти годы. Но это были не слезы боли или страха. Это были слезы облегчения, смывающие с души многолетнюю грязь.
— Не за что. Эй, ты чего? — его голос смягчился, став почти шёпотом. Он увидел слёзы и его собственная суровая решимость мгновенно растаяла, сменившись бережной заботой. Он большим пальцем осторожно смахнул слезу с её щеки. — Не надо плакать. Ты молодец, что поделилась, а я знаю, насколько это тяжело для тебя.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя обратно к лавочке. На этот раз, когда они сели, её движение было осознанным. Она сама нашла его руку и вложила в неё свою, переплетая пальцы. Этот маленький жест — её инициатива, её доверие — значил для него больше, чем любые слова.
Несколько минут они сидели в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается, а городской шум становится далёким и несущественным. И тогда Кира, всё ещё глядя на их сцепленные руки, тихо спросила:
— Значит… ты не против продолжения нашего… свидания?
Голос её звучал неуверенно, почти робко. Она всё ещё проверяла почву, всё ещё не могла поверить в прочность этой новой реальности.
Фред приподнял бровь, и в его глазах снова заплясали весёлые чертики.
— Ты ещё сомневаешься? — в его тоне вновь зазвучал знакомый, любящий дразнить оттенок.
— Просто проверяю, — она пожала плечами, пытаясь вернуть себе частичку своего обычного напускного безразличия, но тщетно. Улыбка выдавала её с головой.
— Тогда проверь вот так, — он не стал спорить. Вместо этого он мягко, но уверенно притянул её за руку к себе и снова поцеловал.
На этот раз поцелуй был другим. В нём не было яростного штурма, как в переулке, и не было торжествующего завоевания, как после «Шептуна». Он был медленным, глубоким, невероятно нежным и в то же время пылким. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. В нём было «я здесь», «я с тобой» и «мне всё равно, что было раньше». Она ответила ему с той же нежностью, позволив себе полностью раствориться в этом моменте, в этом чувстве безопасности, которое он ей дарил.
Когда они наконец разошлись, её губы растянулись в самой счастливой, самой беззаботной улыбке, которую он когда-либо видел.
— Ладно, Уизли, ты меня убедил, — прошептала она, её глаза сияли в свете уличного фонаря.
Фред на мгновение застыл, делая вид, что глубокомысленно обдумывает её слова, а затем с комичным недоумением спросил:
— Я рад. Так, стоп… В чём?
Он заставил её рассмеяться — тот самый звонкий, настоящий смех, который шёл из самой глубины души. И в этом смехе, в их переплетённых пальцах и в тишине ночного сквера было начало чего-то нового. Чего-то настоящего.
— Никакого больше испытательного срока. Всё. Есть ты и я, — проговорила Блэк, и в этих словах не было ни тени сомнения или былой осторожности. Это был приговор. Оправдательный.
— Ты серьёзно? — Фред смотрел на неё, и его глаза, всегда такие озорные и насмешливые, теперь были наполнены таким тёплым, безоговорочным обожанием, что у неё перехватило дыхание.
— Да, — один короткий, ясный слог, перевернувший всё.
И тогда с Фредом случилось то, что случалось, когда переполняющая его радость не могла уместиться внутри. Он вскочил с лавочки так резко, что та заскрипела, откашлялся для важности и, сложив руки рупором, заорал что есть мочи в спящую ночь Лондона:
— КИРА БЛЭК СОГЛАСИЛАСЬ БЫТЬ МОЕЙ ДЕВУШКОЙ! А-А-А!
Эхо покатилось по пустынным переулкам, и, возможно, кто-то из маглов в окрестных домах беспокойно перевернулся во сне. Зеленоглазая тихо рассмеялась, наблюдая за его безудержным, мальчишеским ликованием. Она смотрела на него — этого большого, рыжеволосого, совершенно ненормального человека — и поняла: не зря всё это. Не зря боль, не зря страх, не зря долгая дорога, которая привела её к этому моменту, к этой лавочке, к этому крику.
Он рухнул обратно на сиденье, запыхавшийся и сияющий.
—Кир, я обещаю, ты никогда даже не засомневаешься во мне, — выдохнул он, и в его голосе не было и тени шутки. Это было клятвой, произнесённой под звёздами и застившимися окнами магловских домов.
Они ещё немного посидели в тишине, его рука лежала на её колене, её голова — на его плече. Мир был идеален и не требовал слов. Пока Фред не взглянул на часы.
— Опа. Уже почти полночь.
— Нам пора возвращаться? — спросила она без особого энтузиазма, не желая разрушать этот волшебный пузырь.
— Если ты не хочешь, чтобы Джордж начал меня искать с криками: «Верни моего брата, ведьма!» — то да, — он подмигнул ей.
Кира рассмеялась и встала, потягиваясь. Её тело было лёгким, будто наполненным гелием.
—Ладно, идём.
Они медленно пошли в сторону Гриммо, 12, их шаги неспешно отбивали ритм по брусчатке. Кира вдруг осознала, что впервые за долгое время — за очень, очень долгое время — она чувствует себя… спокойно. Не просто временно безопасно, а по-настоящему спокойно. И счастливо. Это было странное, почти забытое ощущение тепла в груди, которое растекалось по всему телу, согревая изнутри.
Неожиданно для самой себя, почти на автомате, Блэк остановилась, потянула его за руку и, встав на цыпочки, поцеловала. Это был не страстный поцелуй, а нежный, почти целомудренный, но наполненный такой бездонной теплотой, любовью и благодарностью, что Фред на мгновение застыл. Отстранившись, она, как ни в чём не бывало, сделала вид, что собирается идти дальше, с лёгкой, довольной улыбкой.
Но Уизли не позволил ей уйти. Его рука мягко, но неотвратимо остановила её.
—Этого мало, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки озорства и желания.
И поцеловал уже сам. Этот поцелуй отличался от предыдущего — в нём была некая страсть и напор, напоминание о той силе, что бушевала между ними. Девушка обхватила его за плечи, а он в свою очередь взял её лицо в обе руки. Фред любил так делать во время поцелуев. Ему нравилось чувствовать её скулы под своими большими пальцами, держать её, как что-то бесконечно хрупкое и драгоценное, при этом ощущая всю её ответную, дикую силу. И в этом поцелуе, под скупым светом уличных фонарей, был весь их союз — нежность и страсть, доверие и вызов, и обещание долгого, безумного и абсолютно счастливого будущего.