Часть 8
— Гермиона. Ты слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста, Гермиона. Я чувствую прикосновение к своим волосам, слышу восхитительно-прекрасный голос — звенящий, умоляющий — и кто бы мог подумать, что разрушение бывает таким прекрасным? Мягким. Поглощающим. Или я уже была разрушена, и этот некто, с прекрасным голосом, пришёл после? Кто-то вдалеке кричит, спрашивает, сквернословит — я многое слышу, но ничего не понимаю. Кто ты? Я знаю, что попала в руки психа, знаю, что он надругался над моим телом и моим разумом. И знаю, что скоро перестану это знать.
Если бы мои мысли были достаточно связными, чтобы сложиться в предложения, я бы сказала, что думаю о жизни, и она разворачивается передо мной, словно прямая лента с точками. Вот люди рождаются, растут под заботливым крылышком родителей, получают некое письмо — откуда же... забыла. В общем, потом люди идут... вспомнить бы это слово. Я каждый день тщательно готовилась перед походом туда. Там было четыре разных факультета. Четыре цвета. Много красивых мальчиков. Один из них считал, что мир вращается вокруг него. Школа. Вот это слово. А после неё вы находите работу. Лента разворачивается, и вот вы женитесь. Заводите... как их там? Не помню. Прекрасные маленькие существа. Дети! Если вам везёт, то вы живёте долго и счастливо, стареете в окружении тех, кто вас любит. А потом гробы. Блеск лакированного дерева. Друзья... Я плачу. Погибшие друзья? Плохо! Это воспоминание причиняет боль! Отбросить его прочь! Соберись. Это важно. Найди слова. Глубоко дыши. Не думай о том, что с тобой происходит. Колдовать. Служить. Защищать. Другие в опасности. Слишком многие погибли. Нельзя, чтобы они остались неотомщёнными. Думай о Гарри. Думай о Джинни. Они наверняка ищут тебя. Вспомни Его — того, кто пришёл за тобой в темноту и ищет в сумрачной мгле твою руку, чтобы вытащить отсюда. Кто ты, чёрт возьми, такая? Кто-то недавно выкрикнул моё имя, кто-то, чья фамилия от меня ускользает. Кто-то, кто меня хотел. Кто вызывал жгучий интерес в ответ. А жизнь-то не похожа на прямую ленту. Она прорежена вспышками молний. Такими быстрыми, такими яркими, что ты не замечаешь приближающейся опасности, пока не окажешься раскатанным в лепёшку на дороге, как перебегающий койот перед колёсами маггловской машины. Друзья погибли. Мне в наследство достались тонны лжи. И магическая кровь. И миссия. И чудовище, хоть и ослабевшее, но всё же неимоверной силы. А от того, победит ли его Гарри, зависит судьба всего мира. Возможно, судьба всех миров. Глупая ведьма. Ты была так уверена, что всё идет как надо. Здесь и сейчас — не на дороге, с которой можно встать, и есть хоть мизерный, но всё же шанс собраться из лепёшки обратно, а на холодном земляном полу каменного грота, побитая, потерянная, — я чувствую, как моё самое мощное оружие, которое я клялась никогда не терять, — надежда — ускользнуло от меня. Палочку я потеряла уже давно. Моя воля... Воля? Что такое воля? Что значит это слово? Я знала его когда-то? Когда всё вокруг рушится, когда мир разваливается, имеет значение только один вопрос. Кто ты? Я воняю мужской спермой, я смержу им — едким, удушающим запахом. Я не чувствую больше ни пространства, ни времени. Зверь был во мне, и я не могла от него избавиться, и какой же дурой я была! Я всё ещё надеялась, что в последний миг, пока мой мир ещё не уничтожен, меня спасут: примчится на белом коне рыцарь в сияющих доспехах, или аппарирует с громким щелчком, или появится во вспышке света — в ответ на сорвавшееся с моих губ имя. На чём там меня воспитывали — на сказках? Не на тех, что нужно. Нужные сказки о зверях в людском обличии мы должны рассказывать своим дочерям. О лжи, опасности и важности доверия. И мы так и делали, когда-то. Но как-то стали беспечными и самодовольными... Мы наслаждаемся торжеством магии в крови и забыли о самом важном. Кто ты такая, дракл тебя раздери? Здесь, на полу, в последние мгновения — последнее «ура!» Гермионы Грейнджер — я узнала ответ на вопрос о том, кто я такая и кем я была. Я никто. Я сгусток боли. Я больше, чем боль. Я агония. Я по другую сторону смерти — мне отказано в милосердии. Я жизнь, которой никогда не должно было быть. Всё, что я есть — это кожа. Кожа, которая живёт, хочет, жаждет забыть, чтобы прекратить боль. Я катаюсь, катаюсь, но этого недостаточно. От этого только сильнее болит. Моя кожа в огне, её свежуют тысячи раскалённых лезвий. На холодном полу этой клетки я провела всю свою жизнь, сколько себя помню. Я не знала ничего, кроме соломенного настила. Я полая внутри. Пустая. Безмозглая. Я не знаю, зачем продолжаю жить. — Гермиона... — Она ни хрена не реагирует, Малфой. — ... прошу, вернись ко мне. Некто продолжает создавать звуки, что причудливо складываются в слова, воспроизводя речь. Этот некто говорит со мной? Я не могу ответить — я не умею. Я дрейфую. Я одинока. Потеряна. Всегда была одна. Никогда не существовало ничего, кроме холода и боли. Что-то тёплое касается моего... лица? Приятное покалывание расходится от этого касания, обозначая мою физическую форму — моё лицо. У меня есть лицо, и я чувствую это. — Слушай мой голос, иди на мой голос — не смей потерять его. Да, да — голос. Низкий, с намёком на хрипотцу — он кажется мне смутно знакомым. Я знаю этот голос? Невозможно, ведь я есть только сейчас, а раньше меня не было. Ах, да — идти на этот голос. Я иду, конечно, я иду. Хватаюсь за него, и он тянет меня куда-то, но я не отпущу — хочу узнать, что это за голос. У меня есть уши, раз уж я в состоянии слышать и воспринимать звуки. А ещё я чувствую руки — две, ноги — тоже две. Ух ты, как забавно получается. Надо же, а я и не знала, что такие вещи могут появиться — это чудо. Магия. Я знаю это слово. Знаю слово «магия». — Давай же, приди в себя, давай — иди ко мне. Он так просит. Разве можно отказать этому просящему голосу? Не знаю, откуда мне это известно, но я уверена, что никогда раньше не слышала, чтобы этот голос так просил. А ещё пальцы — да, я знаю и это слово — продолжают порхать на поверхности моей кожи, вливая в меня жизнь. У меня есть тело — оно болит и саднит, но я сама есть боль, так что мне привычно. А ещё оно, тело, дрожит, хоть и прикрыто чем-то тёплым и тяжёлым. Пахнет. Втягиваю запах душистых трав и чего-то родного. Ох, да у меня же нос есть, и я могу чувствовать запахи. Плохо пахнет вокруг меня! Не хочу вдыхать этот запах! Не хочу знать! Зарываюсь носом глубже в плотную ткань, что на мне, и снова возвращаюсь к травам и родному чему-то. — Молодец, Гермиона, ты знаешь меня. Ты знаешь. Теперь посмотри на меня, пожалуйста. Посмотреть? А я могу разве? Я не хочу смотреть. Не хочу видеть. Но он так просит. А я не могу ему противиться. Никогда не могла. Раз, два, три — веки открываются и закрываются. Я вижу, правда только одним глазом, но... Мерлин, вижу я. Передо мной, на моём земляном полу, присыпанном соломой — на коленях сидит владелец голоса, что звал меня, что был проводником. Я любопытна, ведь такие вещи мне ранее не ведомы — познала сегодня в первый раз. Поэтому разглядываю этого... мужчину, не стесняясь. А раньше стеснялась разве? Я тоже такая красивая, как он? Потому что если нет, то это в высшей мере несправедливо. Почему-то он решил замолчать. Я сделала что-то не так? Я могу быстро моргать, смотря прямо на его лицо. Почему он молчит? Светлые волосы отсвечивают в пламени пылающих факелов. И глаза, тоже светлые, неотрывно смотрят на меня. Он напряжён и, кажется... переживает? Руки всё ещё касаются моих щёк и не дают возможности повертеть головой, чтобы рассмотреть окружающий мир вокруг меня.
Он хочет, чтобы я смотрела только на него? Хорошо, пусть только не молчит. Скольжу взглядом опять по его лицу, так как больше некуда смотреть. Светлые волосы отсвечивают в пламени факелов, и я знаю, что они практически белые при свете дня. И глаза, тоже светлые, неотрывно смотрят на меня, и я знаю — они глубокого серого цвета и меняют свой оттенок в зависимости от эмоций, что бушуют в нём в тот или иной момент. Мне знакомы эти острые скулы и этот подбородок. Эти губы — тонкие, но с чувственным изгибом, и черты лица тоже мне знакомы. Губы. Рот. У меня тоже есть. Я могу попробовать поговорить с ним, раз уж он не хочет говорить со мной. Размыкаю свои губы и открываю свой рот — моя челюсть двигается, а горло напрягается, но я уже не удивляюсь и не считаю это чудом. — Я помню тебя, — выдыхаю ему в лицо. — Я знаю, кто ты. Ты — Драко Малфой. Он же заводит руку мне за шею, аккуратно минуя рану на голове — да, мне известно, что я ранена — и прислоняется ко мне практически вплотную, касаясь лбом моей макушки. — Да, ты помнишь. Ты знаешь. Это я, Гермиона, это я. Почему-то в голосе слышны колебания, а рука, обнявшая мою шею, едва уловимо дрожит. Краешком глаза замечаю некую груду, лежащую бесформенной кучей неподалёку от меня. Я даже не осознаю, что бы это могло быть. Но увы, убежать от реальности мне уже не удастся. Мерзкая субстанция, обжигающая прохладной липкостью на внутренней стороне бёдер, напоминает о себе. Саднящая, ноющая боль раздирает мелкими острыми заточками мою промежность. Все раны на теле, на лице, на голове — напоминают о себе нарастающей пульсацией. Сломанная палочка, плен, запугивания. Боль, слёзы, страх. Паралич, насилие, смерть. Всё сразу и в один момент накрывает, и я начинаю биться в руках держащего меня. Я вырываюсь, я хочу сбежать, но он лишь перемещает руки, обхватывая меня в крепкие тиски. Меня колотит мелкой дрожью — зубы стучат друг о друга, тремор рук неудержим, а крик, так и не родившись, срывается на тихий писк. — Тише. Успокойся. Я здесь, я пришёл. Больше никто тебя не обидит, никто — обещаю. Я заберу тебя отсюда, заберу. Мне холодно, и мне больно. А ещё я хочу покинуть это место и сжечь дотла. — Драко, ты можешь забрать её в мой коттедж — там даже эльфов нет, — узнаю голос Забини и предполагаю, что где-то рядом присутствует также Нотт. У меня нет сил смотреть на присутствующих, я не уверена, что могу даже подняться на ноги без чужой помощи. Но эта проблема отпадает сама собой, когда моё тело поднимают мужские руки и прижимают к своей тёплой груди. Я прислоняюсь к нему, в поисках опоры, и он удерживает меня практически на весу. Мантия Драко укутывает всю меня, даже ног не видно — это странным образом успокаивает нервы. Не успев даже подумать, утыкаюсь лицом в его грудь. Он поддерживает одной рукой мою талию, а второй взмахивает древком волшебной палочки. И аппарирует. В маггловском мире существуют весьма забавные куклы — мягкие, набитые полифиллом. Чаще всего игрушечные личики этих куколок выражают радость, удивление или застенчивость — одна эмоция застыла на их мордашках, та, что дарована им создателем. И когда вредные детишки распарывают тканевый бок этих малышек — просто так, чтобы увидеть, что внутри — набивка рваными кусками безжалостно потрошится маленькими ручками и теряется где-то понемногу. Эмоции на личиках этих кукол остаются неизменны — всё та же радость или удивление. Неважно, что тело раскурочено, неважно, что вывалены внутренности и целостность распорота жестоко... Лицо всё то же — застывшая маска. И даже если найдётся добрая душа, что, жалея, заштопает распоротый бочок — уже как раньше никогда не будет. Потому что внутри покопались чужие руки — перебрали, разорвали... И сейчас, ощущая под ногами твёрдый пол, а телом — теплоту живой опоры, я чувствую себя такой же куклой. Меня так же разодрали чужие руки. На моём лице так же застыла одна неизменная эмоция. Мне всё равно, где я сейчас, мне неважно, что происходит вокруг меня. Я шла к этому так долго — не чувствовать ничего — что достигла, наконец-то, конца своей дороги. Это жило во мне, копилось, нарастало и вот поглотило меня полностью. Безразличие. Кто ты? Я никто, уже ведь говорила. Никто, наполненная болью, с нарисованным безразличием на лице и раскуроченной целостностью. Играйте со мною, трогайте меня, используйте, пачкайте... Ведь я — бездушное создание, и мне не больно — боль моя внутри. Ноги подкашиваются, будто в один миг лишились костей, и сила земного притяжения тянет меня вниз. Но я не достигаю пола — меня подхватывает парень, что привёл меня сюда. Его объятия привычны, поэтому я не испытываю страха от его прикосновений. А, может, я и вовсе больше ничего не боюсь? Кто знает... Может, я проникла в глубину страха своими корнями и с тех пор не боюсь того, чего боятся другие люди, ведь я побывала в темноте. Время покажет. Он поднимается по лестнице — я понимаю это, так как чувствую движения его мышц и слышу шаги. Я не смотрю по сторонам — мне неинтересно. Мне так же без разницы, в какую комнату он меня принёс и на какую кровать опускает. Как только его руки покидают моё тело — я перемещаюсь и сажусь на край, опустив ноги на пол. Он садится на корточки напротив и внимательно изучает меня своими серыми глазами — смотрю в ответ, не отводя своих. — Мы в коттедже одного из бывших мужей миссис Забини — о нём мало кто знает. Ты здесь в безопасности, — говорит вроде спокойно, но в голосе проскальзывают эмоции, далёкие от этого понятия. Странный. Он ждёт взаимодействия от меня, но я продолжаю смотреть на него так же, как и перед этим — незаинтересованно. — Необходимо обработать твои раны и осмотреть тебя, ты позволишь мне? Мне всё равно, что он там собрался со мной делать — какая мне разница? — Но для начала ты должна принять ванну и смыть с себя запёкшуюся кровь, хорошо? А он упрям, однако. Продолжает говорить со мной, хотя от меня не дождётся ни слова. Мне неинтересно говорить. Всё же веду свои глаза вслед его передвижениям. Я слышу, как он сообщает о том, что наберёт для меня ванную, при этом открывает одну из дверей, что находятся в этой комнате и, не закрывая за собой, исчезает в помещении. Он продолжает говорить что-то ещё — я уже не слушаю. Я занята — рассматриваю стену, что напротив. Её поверхность обклеена шёлковыми обоями пастельного тона. Красиво. Склоняю голову набок и усмехаюсь сама себе. Если содрать эту красивую обивку, то пред глазами предстанет обычная, грязная, вся в мелких неровностях и шероховатостях стена. Теряю интерес к созерцанию. Он — Драко Малфой, возвращается в комнату и протягивает мне свою руку. Я впиваюсь глазами в вытянутую ладонь и отмечаю, что на верхней части её образовались едва заметные мозоли, наверняка от постоянного скольжения кожи о деревянную поверхность волшебной палочки. У меня тоже есть такие — вот только палочки больше нет. Он говорил что-то там о ванне? Я бы помылась — смыла бы со своей кожи смог копоти от чужого небрежного отношения. Ведь кукол тоже надо мыть, время от времени.
Поднимаюсь сама, игнорируя его помощь, так же игнорирую боль, что выдаёт моё сопротивляющееся тело. Мантия так и остаётся сиротливо лежать на кровати. — Грейнджер, — он впервые называет мою фамилию за сегодня и только этим привлекает внимание к себе. — Мне нужно проверить территорию и поставить охранные чары, кроме того, необходимо найти нужные зелья и лекарства. Он говорит со мной, как с умственно отсталой — тихо, спокойно и медленно. Это раздражает. — Пойдёшь со мной? — заминка слишком заметна. — А потом я помогу тебе, чтобы ты не задела раны. Я раздену тебя — вот что я слышу. Как хочешь, мне без разницы. Но я никуда не пойду. Поворачиваюсь к нему спиной и подхожу к окну, демонстративно отказываясь идти с ним. Что-то шевелится во мне, копошится — мне интересно, как он поступит? Ему необходимо обезопасить дом, но и меня оставить одну он не может. Хочу избавиться от него. — Иди. Я подожду твоего возвращения, — это первые слова, произнесённые мной после того, как он перенёс нас. — Грейнджер... — Иди, Драко, я никуда не денусь. Я не знаю, какое у него выражение лица, о чём говорят его глаза именно в этот момент, но знаю — он сдастся. У него и выбора-то нет. И он сдаётся. Как только закрывается входная дверь — вхожу в наполненную паром и теплом комнату, стены которой сплошь украшены плиткой — мозаикой, но моё внимание привлекает большая чугунная ванна. Прозрачная вода медленной струёй льётся из медного крана и блестит своей чистотой — я чувствую, что хочу погрузиться в эту неиспорченную другими примесями жидкость. Превозмогая боль в области рёбер, с шипящим звуком сквозь стиснутые зубы подцепляю низ свитера. Смердящий влажностью подземелий — вон. Футболка, мокрая от пота — вон. Персиковый бюстгальтер, что нынче обрёл окрас грязного, неопределённого оттенка с кровавым мазком по краешку и внутри одной чашечки — вон. Моя кожа поблёскивает бисеринками пота от физического напряжения, но я упрямо стягиваю со своих ног джинсы, понимая, что обувь ещё на мне. Я вынуждена ухватиться за край ванны и кое-как, превозмогая боль и не обращая внимания на искры в глазах, в полусогнутом состоянии стаскиваю обувь. Штаны неохотно сползают с моих ног, но когда я зацепляю пальцами резинку трусов и тяну их вниз — волна тошноты подкатывает к моему горлу. Я не позволяю себе этой слабости — исходить рвотой. Сглатываю ком и вперив слезящиеся глаза в стену — делаю это. Я медленно отделяю прилипшую ткань от своей кожи. Я чувствую, как это происходит — как будто отдираешь наклейку, освобождая бумагу от липкой субстанции. Не смотрю вниз. Стягиваю бельё до колен, и оно падает к джинсам. Продолжая смотреть на стену, наступаю одной ногой на джинсовую ткань, освобождая себя от ненавистной одежды, а потом проделываю это с другой ногой. Что ж, самое тяжёлое сделано. Разворачиваюсь, забрасываю ногу через бортик и не могу удержаться от стона боли. Моя рука, что крепкой хваткой вцепилась в чугунный ободок, дрожит. Глубокий вдох, губы сжать крепче, зубы стиснуть сильнее. Последний рывок — и я уже в воде. Мне хочется подтянуть ноги к груди, обхватить руками колени и смотреть в одну точку. Но я не делаю этого. Я просто зачарованно наблюдаю, как девственно чистая, кристально прозрачная вода мутнеет, приобретает тусклый оттенок. Становится грязной. Грязной, такой же, как и я. Я грязная, нечистая. Во мне нет ничего светлого, внутри меня течёт не кровь, а ржавая вода. Мерзкая поганая грязнокровка. Вода грязная во мне, вода грязная вокруг меня, но я ещё не полностью соединилась с ней, мы не стали единым целым — мы не течём в одном направлении. Это легко — согнуть колени и позволить спине скользить по поверхности вниз, глубже. Не хвататься руками за края ванны, когда волосы щекочут щёки, а открывшаяся рана на голове ноет. Не дышать, когда вода смыкается над моей головой, а глаза распахнуты. Я всматриваюсь, пытаюсь разглядеть хоть что-то сквозь толщу воды, но лишь плотная мутность с кирпичным оттенком непробиваемой стеной стоит перед моими глазами. Лёгкие требуют глоток кислорода, но мне всё равно. В клетке моего потухшего разума бьётся лишь одно. Я грязная. Я грязная. Я грязная. А как известно,от грязи нужно избавляться