Часть 9
Вокруг меня вода и сердца стук, и раны на душе — они же на поверхности всей кожи тоже.... Щемят, ноют. Болят. Саднят... Глаза мои распахнуты и устремлоены ввысь, в попытке разглядеть цвет всей моей жизни сквозь толщу водной глади, тишину которой нарушают лишь маленькие пузырьки, что тонкой ниточкой тянутся туда, куда глядят мои глаза. Я вижу свет, но не вижу очертаний — я понимаю, чтобы увидеть всё — мне нужно вынырнуть из глубины, вдохнуть и осмотреться. Мне нужно... Плотная тень закрывает обзор, моё тело внезапно оказывается в чьих-то руках, и меня тянут вверх.
Я покидаю подводную тишину и окунаюсь в прохладный воздух, судорожно делая свой первый вдох и давясь им. — Что ты творишь, твою мать?! Грейнджер, что ты...?! Приступ кашля заглушает мужской крик, и я буквально роняю свою голову на плечо Малфоя, который... находится в ванне? Очевидно, так и есть. Его хватка на моей талии одной рукой не уступает силе той, которой он сжимает мою шею, придерживая. Он полностью одет, и только сейчас я чувствую, как его одежда под водой неприятно трётся о мою голую кожу. Откашливаю воду, что попала в лёгкие, когда он внезапно потянул меня вверх, а мои ногти цепляются за ткань его рубашки, сжимаясь, скользя по мокрой ткани, ища и не находя неровностей, чтобы можно было за них зацепиться. Он, кажется, дрожит — я не уверена, потому что вполне возможно, это моя дрожь передаётся ему. И когда приступ кашля прекращается, он поднимается и быстро покидает чугунную посудину, ловко перемахивая длинными ногами через бортик. Не теряя времени, Малфой наклоняется и просовывает одну руку под мои колени, вынуждая обхватить его за шею, а второй сжимает мой бок. Он напрягается, поднимает меня на руки, вытаскивая из тёплой воды, и несёт в спальню. Сажает на кровать и невербальным заклинанием призывает огромное пушистое полотенце, что подобно перепуганному дикому зверьку вылетает из ванной, приземляясь прямо в его руки. Он не смотрит на меня, лишь прикрывает нагое тело, лихорадочными движениями укутывая мои плечи. И когда он, совершенно внезапно для моего заторможенного восприятия, падает на колени передо мной, будто из него выпили всю жизнь — я почти пугаюсь этого порыва. Драко обхватывает моё тело руками и буквально роняет голову на мои колени, вжимаясь лицом в мокрую, местами не прикрытую махровой тканью кожу. Я же тупо смотрю на его макушку и чисто на автомате прихожу к выводу, что всё же ранее замеченная дрожь принадлежит ему. Мои руки должны прикоснуться к его волосам? Должна ли я успокоить его? Сказать что-то? Потому что мне без разницы. Драко резко поднимается и отходит в сторону окна, где я стояла в последний раз, когда он меня видел. Парень упирается руками в подоконник, опустив голову, и я вижу, как его пальцы впиваются в резное дерево с такой силой, что белеют, а суставы сгибаются от ярости — вот-вот оставят вмятины в плотной твёрдости дерева. Резкий разворот. Бешенство в глазах. И капающая вода с поверхности одежды. Раз. Два. Три. — Какого хрена, Гермиона?! Какого, я спрашиваю?! — он сокращает и без того мизерное расстояние между нами и орёт во весь срывающийся голос. — Если бы я знал, что ты такая идиотка — привязал бы к себе и волочил за собой, как мешок с костями. Ты настолько немощна? Настолько слаба? — голос срывается до едва слышного шёпота. — Как ты могла? Как могла подумать о таком? Его руки взлетают, и длинные пальцы ныряют в светлые волосы, сжимаясь, путая пряди, создавая беспорядок. Он дёргает руки, и ещё мгновение — вырвет с корнями весь свой блондинистый волосяной покров. Его дыхание рваное, движения тела неконтролируемые, эмоции не заглушённые. Я наблюдаю за его метаниями и чувствую, как напитываюсь его энергией. Волны исходящего от него отчаяния бьют в мою грудь, и я поглощаю их. Мой рот растягивается в оскале, а руки подрагивают от возбуждения, вызванного настолько явной тревогой. Я наполняю свою пустую оболочку эмоциями этого мужчины. Я пью их словно вампир, присосавшийся к яремной вене невинной жертвы. Пачкаю свой рот алой яростью, впиваюсь клыками в мягкое, неприкрытое отчаянье. Кончики пальцев покалывает, и я тру их друг о друга, чтобы уменьшить силу тока, излучаемого моим телом. Я купаюсь в малфоевском беспокойстве, втираю в себя его тревожность, насыщаюсь удручённостью. Мелкая дрожь распространяется по мне, пальцы на ногах поджимаются, и я чувствую это. Я ощущаю. Я пробую на вкус и перекатываю на языке. Почти содрогаюсь. В удовольствии. Я познаю удовольствие от чужих страданий. Я бьюсь в экстазе от боли, что испытывает кто-то, кроме меня. Прикрываю глаза от переизбытка чувств. Я сыта. Я почти довольна. Дай мне буквально ещё чуть-чуть. Внезапная тишина, застывшая в воздухе, словно переваренное желе, прерывает праздник внутреннего я, заставляет открыть веки и упереться в глаза, что сверлят меня, втыкая серебряные лезвия в мягкую плоть. О, нет. Он так некстати замолчал. Не смей. Его руки, что теперь опущены, сжимаются в кулаки. Да чтоб тебя. Дыхание выравнивается, и он поворачивает голову направо, слегка наклоняя, натягивая мышцы шеи, плавный полукруг — и аналогичное движение в левую сторону. Нетнетнет.... И когда он возвращает свой взгляд обратно — в его глазах, застывшей позе, на его лице — во всём облике не остаётся ни намёка на то, что с ним происходило несколькими мгновениями раньше. Он будто переоделся, сменил рубашку, переобулся. Проклятый окклюмент. Но мне мало. Мне не хватило. Еле сдерживаю голодное и злое рычание. Малфой же хватает свою волшебную палочку, которую я, к слову, не заметила, и накладывает на себя осушающие чары. Угрюмо наблюдаю за ним, лишённая необходимого мне лакомства. Я не собиралась топиться — я даже не подумала об этом — честно говоря, я вообще ни о чём таком не думала. Но я не собираюсь сообщать данный факт Драко Малфою, потому что... Хочу его боли. Страданий. Хочу настолько сильно, что сила данного желания сравнима лишь с жаждой жизни, когда ты под водой и нуждаешься хоть в капле кислорода. Он молча подходит к постели, так же молча высушивает мои волосы и поднимает с пола средней величины деревянный сундучок. Его магия, что соприкоснулась с моей, чувствуется колючей и злой — такой же, как и её хозяин. Пасу глазами все его движения с надеждой уловить хоть какую-то эмоцию. Но он холоден и отстранён — в его движениях ленивая собранность, а руки уверенны. Злость появляется во мне, крутится, вихрится... — Повернись, я залечу рану на голове. Безжалостно бесстрастен. Оставив полотенце в компании его мантии, поднимаюсь на ноги и встаю перед ним. Голая. Только кожа, да глаза. Дай мне эмоций, накорми меня! Но он смотрит всё так же равнодушно — даже не опускает взгляд ниже моего лица. Фыркаю и разворачиваюсь спиной. Что ж, осторожные, на грани ласки, движения его рук противоречат всему остальному, что он так явно демонстрирует. Драко собирает мои волосы в хвост и, приподнимая, придерживает мои кудри одной рукой. Шиплю от боли, когда тампон с антисептиком прижимается к моей ране, но стойко терплю острую вспышку, что сопровождается саднящей пульсацией. Всё же, когда тихое бормотание и лёгкое движение палочки пронзают воздух — испускаю тихий вздох облегчения. Практически невесомое касание подушечками пальцев на моей правой лопатке и последующая боль говорят о том, что у меня, вероятно, есть множество ушибов, о которых мне неведомо. Он залечивает их тихо, неспешно, выверенно произнося каждое слово заклятия и взмахивая палочкой в такт. Я не понимала, насколько сильна моя физическая боль, до тех пор, пока он не избавил меня от неё.
Злость, что вихрится внутри, сворачивается в клубочек, затихая, засыпая. Драко обходит меня, и его зрачки оценивающе осматривают гематому на правой стороне лица, что не даёт мне возможности видеть двумя глазами. Взмах. Слова. Готово. Возможность бинокулярного зрения сложно переоценить. Во мне зарождается лёгкий интерес, когда Драко обращает внимание на мою левую грудь. Его глаза застывают на фиолетовом синяке, там, где чётко виднеется след от человеческих зубов. Прокушенная кожа воспалена, и хоть вода смыла застывшую корочку крови — свернувшиеся сгустки всё же покрывают покрасневшую рану. Он перестаёт дышать и не моргает. Я жадно всматриваюсь в его лицо и вижу, ох, я вижу, как плотно сомкнутая челюсть сжимается ещё сильнее — настолько, что впору раскрошиться. Дай мне ещё. Дай мне. На скулах проявляются алые пятна, а веки опускаются, прикрывая серые радужки. Восхитительно. Вены на шее вздуваются, и их проявляющаяся синяя объёмистость — услада для моих очей. Я могу взлететь. Могу взлететь, да не успеваю — он резко поднимает руку и уничтожает след чужого творения. Ещё разочек и мои рёбра в порядке. Мне становится легче дышать, моё тело ощущается более крепким и сильным. — Садись. И всё? Он даже не проявил интерес к тому, что ниже пояса. Я что, зря оголилась? Но он уже отвернулся от меня и не видит моего бессловесного возмущения. Плетусь к кровати и сажусь, как было велено. Драко роется в комоде, что может вместить в себя взрослого мужчину, и возвращается ко мне, опять садясь у моих ног. Он тянется к одиноко лежащему полотенцу и в очередной раз набрасывает махровую ткань мне на плечи. Скрип моих зубов слышно, наверное, далеко за пределами этого коттеджа. Малфой даже бровью не ведёт и протягивает несколько пузырьков с разными по цвету и консистенции жидкостями. Я знаю вкус каждого из них. Рябиновый отвар, что заживляет раны — для повреждений, мелких разрывов, что могут быть внутри меня. Умиротворяющий бальзам — чтоб успокоить нервы и снять тревогу — глотаю и приподнимаю бровь в иронии. Смешно. И ещё одно — насыщенного тёмно-зелёного цвета, густое — настолько, что расплывается по стенкам пузырька. Противозачаточное зелье. Конечно. Как же без него? Внезапное воспоминание вспыхивает в голове, и я готова попытаться ещё раз получить от Драко Малфоя кусочек пирога в виде его жирных эмоций. Тихонько выдыхаю и смотрю на то, как этот высокородный, чистокровный волшебник, единственный наследник древнего рода и приспешник самого тёмного мага в истории, сидит у ног грязнокровой ведьмы и с помощью магии уменьшает в размере мужские носки, выуженные из недр комода. Волдеморт от вида этой картины заавадился бы, а Люциус Малфой выбросился из окна, сверкая своей длинной шевелюрой. Когда пальцы Драко касаются моей щиколотки, приподнимая ногу — где-то там, под пустотами во мне, дребезжит что-то, тоненько так, несмело. И не отрывая глаз от его руки, натягивающей носок на мою ступню, я делаю это — вытаскиваю ментальный острый нож из-за спины... — Я была беременна, — его рука замирает на полпути, так и не дотянув манжету. — Я потеряла этого ребёнка, — вдох — выдох. — Он был твоим, Драко. ... и наношу колотую рану — всего одну, зато какую — прямо в сердце. Вокруг и так было тихо — я не слышала ни пения птиц, ни шума ветра. Но сейчас эта тишина превратилась в нечто плотное, неестественное и удушающее. Даже я внутри онемела, глядя на парня, застывшего у моих ног. Я никогда не видела, как рушатся стены Окклюменции, а владеющий этим умением волшебник продолжает при этом сдерживать себя, контролируя собственные чувства и эмоции внутри, пытаясь словить их, как стаю бабочек, собрать и запереть обратно в коробку. Но сейчас, наблюдая за тем, как тремор захватывает руки Драко, распространяется выше, берёт верх над его телом — я даже не могу и вообразить, что творится в его голове. Я должна радоваться, что произвела эффект — впитывать в себя его реакцию, упиваться ею, но всё, что я чувствую — это глухая, забитая боль, ноющая тупо, как одинокий волк посреди холодного, вымершего зимнего леса... И пустота. Но не та, что поселилась во мне после нечеловеческой жестокости, а та, что заставляет испытывать утрату, сожаление и скорбь... — Когда? — если бы я не знала его голос, то испугалась, потому что живые не произносят такие звуки. — В тот день, когда Рон погиб. Ткань, что натянулась на его плечах — мелко колеблется, повторяя амплитуду подёргиваний тела, что прячется под ней. Не знаю почему, но моя рука поднимается, и, вопреки моей воле, движется в сторону светлой макушки. Что-то внутри меня просит прикоснуться к нему, пригладить торчащую от ранее небрежного обращения прядь, провести пальцами по краешку уха, разделить его боль, забрать половину себе. Что-то щемит во мне... И глаза так странно режет... Руки Драко приходят в движение, и он быстро заканчивает натягивать на меня носки. Он поднимается, и я пытливо всматриваюсь в его лицо, но он не смотрит на меня. Не обращает внимания. Моя рука так и находится в подвешенном состоянии... На кровать приземляется уменьшенные футболка и спортивные штаны. Предполагаю, что все эти вещи принадлежат Забини — но я не в том положении, чтобы перебирать. Тут же, на прикроватный столик, Драко практически кидает поднос с закусками в виде сэндвича и стакана молока — моя наблюдательность застряла где-то на уровне роста садового гнома, раз я даже не заметила этот поднос раньше. Громкий удар дерева об дерево заставляет меня тут же подскочить на месте. Пузырёк с зельем без сновидений материализуется рядом с подносом. Он не смотрит на меня. Как будто меня здесь нет. Я потерянно наблюдаю за тем, как он движется к входной двери и застывает на месте. — Ты должна поесть и выпить зелье. Не беспокойся ни о чём, — он хватает дверную ручку. — И ещё... Он поворачивает голову и смотрит на меня испытующе. Но этот взгляд в целом пустой — он ничего не несёт в себе — разве что предупреждение. — Если ты надумаешь сделать очередную глупость — я приду и сам тебя придушу, слышишь? Только посмей. Распахивает настежь дверь и выходит, так и не прикрыв её за собой. Не нужно быть суперумной, чтобы понять — он будет следить за каждым моим шагом и открытая дверь тому лишнее подтверждение. Надеваю чистую одежду, и мне сложно передать, что я чувствую, когда чистая, приятно пахнущая ткань ложится поверх моей кожи. Медленно поглощаю пищу, запиваю молоком и опрокидываю в себя пузырёк с зельем. Усталость накрывает меня, просит прилечь в уютную постель, от которой я уже отвыкла, проведя немалое количество ночей на сырой земле. Укрываюсь одеялом и подтягиваю коленки до самого подбородка, согнув при этом спину. Сейчас я могу это сделать — моё тело не болит. Мои веки смыкаются, дыхание выравнивается... *** Распахиваю глаза и вскакиваю с постели — сердце колотится, и я дико оглядываюсь по сторонам. Успокойся. Успокойся. Успокойся. Я в тепле. В чистоте. Я в безопасности. Стараюсь дышать размеренно, осматривая окружающую меня обстановку. Моё внимание привлекает высокий стул со спинкой, с мантией на подлокотнике, которую я отлично помню.
Я почти уверена, что перед тем, как уснула, этот стул не стоял возле моей кровати. Рыскаю глазами в поисках Драко и не нахожу. Где же он? Я не знаю, почему, но ступаю аккуратно, на носочках, будто боюсь, что он услышит моё перемещение, или выйдет прямо на меня из темноты в любой момент. Подхожу к двери, выглядываю в коридор, вертя глазами, и замечаю тусклый свет, что льётся жёлтым маревом и разгоняет тени из комнаты, что в конце пролёта. Выхожу из спальни и тихонько двигаюсь вперёд — к свету. Если бы он хотел — то заметил бы меня, стоящую в дверном проёме на границе света и тьмы. Но его лицо спрятано в ладонях, руки опираются на колени, что согнуты, а сам он сидит на полу. Пустая бутылка из-под алкоголя валяется на полу, но это никак не удивляет меня, а вот разбросанная мебель, порванные портьеры и разбитые вазы, осколками усыпавшие деревянный пол — вызывают разнообразные ощущения: от недоумения до лёгкого испуга. Заглушающие чары плотными нитями оплели комнату, потому что не было ни единого шанса проигнорировать грохот, который, несомненно, стоял здесь. А вот дверь он не закрыл — видимо, чтобы проверять меня время от времени, или по другой причине — впрочем, я не зацикливаюсь на этой мысли надолго. Я не свожу своих глаз от мужской фигуры, что сжалась на холодном полу, прислонившись к стене. Я вижу горе в его позе — оно пришло к нему, как старая подруга. Оно накрыло его плечи дырявой шалью, сотканной из несчастья. Поцеловало в губы болью, не стесняясь. Сковало руки страданием, и вложило скорбь в голову. Скорбь о том, что ушло и уже никогда не вернётся. Горе говорило с ним на языке печали и распило с ним огневиски, смешав коричневую жидкость с грустью, осевшей вязкой горечью на языке. Я не знаю, что мне делать, как поступить — в последнее время, это чувство постоянно со мной. Чувство беспомощности. Я знаю — он не хочет, чтобы хоть кто-нибудь увидел его в таком разбитом состоянии, но часть меня не может оставить его в таком виде. Решаюсь войти внутрь и объявить о своём присутствии, но тихий звук прибивает мои ноги к полу намертво. Приклеивает. Цементирует. Заставляет застыть. Мне нечасто доводилось видеть, как мужчины плачут, и все случаи я могу пересчитать на пальцах одной руки. Папа плакал, когда умерла его мама — моя бабушка. Я была тогда маленькой, но очень хорошо запомнила момент, когда он вытирал лицо, залитое слезами. Когда погиб Рон, только Чарли плакал открыто, не стесняясь своих слёз, остальные же мужчины Уизли стойко продержались до окончания похорон. Я уверена, они плакали за закрытыми дверями. В одиночестве. Мы, женщины, льём свои слёзы по поводу и без, часто используем их даже как оружие... А скупая мужская слеза дорогого стоит. Почему? Потому что женщина плачет открыто, громко, не таясь. Она плачет глазами. А мужчина плачет скрытно, беззвучно, лишь наедине с самим собой. Он плачет душой... И сейчас я не могу ступить и шагу вперёд, потому что стала свидетелем того, что не предназначено для моих глаз, чего вообще не должна знать и слышать. Драко Малфой, спрятавшись в своих ладонях, издаёт странный, до сих пор незнакомый мне звук — всего лишь один, короткий и едва слышный. Всхлип. Не отрывая от него глаз, тихо, бесшумно, так же как и пришла — возвращаюсь в свою комнату. Стягиваю мантию со стула и, ложась обратно в постель — накрываюсь ею. Ко мне приходит озарение, новое знание, открытие. Страдания Драко Малфоя не приносят больше мне удовольствия. Более того — я никогда не хочу видеть его в таком состоянии. Я не выношу наблюдать за ним таким — сломленным, разрушенным... Возможно, во мне есть что-то большее, чем пустота. Возможно, я нашла и вставила один кровавый пазл в пустую рамку моей души? Зарываюсь носом в привычно пахнущую ткань и засыпаю. *** Следующее утро встречает меня пасмурно и дождливо — зима в Англии мало чем отличается от осени, разве что отсутствием красок и ещё большей склонностью одарить депрессией любого, кто надумает выглянуть в окно. Чужое присутствие заставляет волоски на моём теле вздыбиться, а нервные окончания превратиться в оголённые провода. Тело действует быстрее, чем мозг обрабатывает информацию, я кидаюсь на край постели, но запутываюсь в простынях и замираю как олень перед фарами автомобиля, прижав руку к сердцу. — Успокойся, Грейнджер. Это я — Драко. Тише... Его голос словно бечёвка, что держит меня между реальностью и миром грёз — он натягивает нитку, и я потихоньку возвращаюсь в настоящее. Я в безопасности. Я в порядке. Всё хорошо. В глазах светлеет, и я перевожу дыхание, сумев разглядеть Малфоя, расположившегося на стуле, что я приметила вчера. Смотрю на него, пытаясь разглядеть в нём того, ночного, разрушенного парня, обвожу глазами его руки, что прятали лицо, осматриваю рот, из которого прозвучал скупой мужской всхлип — и не нахожу доказательств. Мне кажется, что это мне приснилось, но мантия, в которую вцепились мои руки, подтверждает, что произошедшее было реально. — Ты всю ночь здесь просидел? — Нет, только что пришёл. Ага, и стул переставил, видимо, только что. Я не знаю, как мне себя с ним вести: как разговаривать, о чём спрашивать. За эти несколько лет много чего произошло — мы виделись всего несколько раз, я пыталась справиться со своими чувствами к нему и... Мерлин, Гермиона, ты была от него беременна. Но мир вокруг изменился. И мы изменились. Всё, что было до войны — превратилось в воспоминания, затянутые дымкой. У меня вообще такое ощущение, что война была всегда, а то, что до неё — лишь воображение измученного мозга, что пытается справиться с вечным напряжением, стрессом и нагрузкой, выдавая разноцветные радостные картинки. — Ты хочешь выйти на улицу ненадолго? Как он может быть настолько невозмутимым? Какую выдержку нужно иметь, чтобы быть настолько холодным? Малфой направляется к выходу, и я, прихватив его мантию, плетусь за ним. Он даже не дождался моего ответа. Я не была на свежем воздухе... не знаю сколько времени. В последнее время я вдыхала влажный, спёртый смрад подземелий. Спускаюсь на первый этаж, боковым зрением косясь на комнату, где вчера обнаружила Драко. Что ж, слава магии — Репаро очень удобное заклинание. Когда я несмело выхожу во двор через панорамное французское окно и ступаю на неестественно зелёный газон — замираю в этом мгновении. Я поднимаю голову к небу и подставляю своё лицо навстречу мелко моросящему дождю. И хоть в моих руках мантия — я не надеваю её — я не хочу прятаться под лишним слоем одежды. Хочу в полной мере прочувствовать этот ветер, что швыряет мои волосы, дождь, что умывает лицо, и эти звуки, что вокруг меня. Звуки жизни. Я нахожусь рядом с этими звуками — среди шума, журчащего где-то неподалёку ручья, среди птиц, что, взмахнув крылом, улетают, потревоженные присутствием людей. Должна ли я так же улетать от своих тревог, убегая? Согревающие чары укутывают моё тело, но я не обращаю внимания на волшебника, что позаботился о них. — Расскажи мне, — поворачиваю голову и смотрю прямо в глаза, цвета облаков над моей головой. — Расскажи о том, как нашёл меня.
Он не хочет — я вижу это по напряжённым плечам, стиснутым зубам и подрагивающим пальцам. Он не хочет, но он расскажет. — Тут особо не о чем говорить, Грейнджер — я выследил твою группу через восемь дней после нашей встречи, но тебя не было с ними. Не составило труда узнать, что именно произошло. Они искали тебя, но было слишком рискованно оставаться на месте, тем более, лишившись сильной волшебницы. Сопровождающие ушли, а я вернулся на то место, где тебя видели в последний раз, и нашёл части твоей палочки. — Николас сделал это специально, — несмотря на согревающие чары, меня знобит от упоминания имени этого человека. — Они следили за тобой с того самого момента, как ты пришёл во время битвы. — Я так и думал, что эта мразь действовала не в одиночку, — его голос становится похож на тот, каким он разговаривал в гроте с Николасом, и неприятное чувство дежавю пробегает по мне своими холодными касаниями. — Как они вообще смогли добраться до тебя? — он говорит обвиняюще, наверняка уже оценив мои любые действия в своей голове и заведомо прикрепив ярлык «идиотка». — И кто был тот, другой? Он сделал что-то...? — Нет. Нет. Он не насиловал меня, Малфой. Хоть и попытался один раз, — Драко вскидывает голову и делает ко мне шаг, но я останавливаю его взмахом руки. — Это неважно уже. Сколько я провела времени в гроте? — я не смотрю на него, отвернувшись и разглядывая тоненькие травинки, что гнутся под тяжёлыми каплями. — Пятнадцать дней. Зажмуриваюсь. Мерлин, более двух недель я провела в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, потерянная, испуганная и одинокая. Орден наверняка считает меня погибшей. Гарри... Господи, да он же, наверное, с ума сошёл. Мне срочно надо найти способ сообщить, что я жива. Необходимо вернуться, но как это сделать? У меня нет палочки, нет возможности отправить письмо, и, естественно, я не могу рисковать, попросив Малфоя перенести меня близко к любому из убежищ. — Я не мог сосредоточиться в полной мере на твоих поисках. Это было... рискованно. Мне даже не было за что зацепиться — я действовал вслепую. И когда я пришёл — было уже поздно, — заминка в рассказе заставляет посмотреть на него. — Прости меня, Грейнджер. Он поднял голову. В тусклом свете пасмурного дня его лицо, кажется, состоит из одних углов и чётких линий, которые ничего не выражают — он продолжает скрывать эмоции. Я хочу сказать ему, что, если бы не обстоятельства — меня бы просто передали в руки Пожирателям, и страшно представить, что со мной произошло бы дальше. Малфой просит прощения, но я не могу выдавить из себя ни слова — не могу ответить ему, потому что мы не дошли до конца этой истории. — Этот грот тянется под землёй на десятки километров, иногда заканчиваясь тупиками. Через пять километров на юг находится ещё один вход. Мы решили проверить и его — поэтому так спешили — хотели успеть до темноты. Но когда мы подошли — прямо у входа обнаружили клочок бумаги, обёрнутый твоими волосами. — Что там было написано? — мне нужно знать. — «Ты только что упустил свою возможность спасти её. Возвращайся и забери то, что от неё осталось». Слишком много тишины. Слишком много недосказанности. Слишком много всего. Это так натурально давит, что я чувствую на себе вес тяжести — мои плечи опускаются, не выдерживая этого груза. — То, что сказал... Николас, правда? Это правда? — Да. — Да? И это всё, что ты можешь мне сказать? Только это? — Только это. — Он держал меня в клетке. Он изнасиловал меня, а ты ... — жалкие слёзы проявляются в моих глазах, и мне так тяжело осознавать свою участь, что я просто позволяю им скатиться вниз. — Я знаю, что он сделал! Я был там, и я видел последствия. Я до сих пор их вижу... — он рычит, теряя выдержку, но я уже не обращаю внимания на изменения его настроения. — Скажи мне! Скажи, как ты мог? Ты настолько потерялся в темноте, что потерял себя? Как ты мог допустить... — не могу слушать его, не могу выдерживать. — Чем я заслужила это всё? Что я сделала, чтобы переживать всё это? Эти вопросы мучают меня на протяжении последних лет. Они съедают мой разум, преследуют меня во снах. Испытывают мою совесть. — Мерлин... Господи... Лучше бы я не знала тебя, не узнавала. Жила бы себе с мыслью о том, что являюсь для тебя одной из тех, кого ты так презираешь. Что ты делаешь со мной? Что? Пытаешься убить меня во время моей жизни, меняя меня, заставляя изменять себе же? Это твой метод? Меня несёт на волнах истерики, возмущения и безысходности. Взрывная смесь в одном сосуде, который трясут, что есть мочи. И вопрос лишь времени, когда он взорвётся. — Я сказал тебе покинуть Магический мир. — Это твоё объяснение? — Да, это. — Понятно. Отлично. Замечательно, — гордо поднимаю свой подбородок и подхожу к нему ближе, смотря в лицо. — Ты знаешь, всё то, что со мной произошло — не от твоего отношения ко мне. Нет. Всё потому, что ты сам такой. Это твоя жизнь. Ты вот такой — тёмный. И я, та, что нахожусь здесь, возле тебя — становлюсь тоже такой. Я думаю, что могу избавиться от тебя, стереть из себя твою печать, что въелась в мою кожу. Бегу, пытаюсь спастись, надеюсь, что переболею .... А потом ты появляешься вновь, смотришь в глаза этим своим холодным взглядом — и я опять нахожусь вначале. Я не могу от тебя избавиться. Не могу. Знаешь, почему не могу? Я только сейчас осознаю, что приблизилась к нему непозволительно близко, но всё, что я испытываю к нему в этот момент — презрение. — Потому что ты — трясина, сплошь покрытая тиной. Всех, кто подходит к тебе, прикасаясь — ты утягиваешь за собой. Притягиваешь в свою темноту. А ведь они, те, кто возле тебя — даже не борются с твоим влиянием. А знаешь, почему сдаются и позволяют утянуть себя? Почему не могут бороться с тобой? Потому что любят тебя, — последние слова я просто выплёвываю ему прямо в лицо. — Поэтому, пожалуйста, послушай меня — не делай этого. Его глаза покраснели, но он, не мигая смотрит на меня, не отводя взгляда. А я же не могу остановиться, продолжая обнажать свою душу и изливать свои мысли, что годами копились во мне. — Если вдруг, в один день, ты решишь влюбиться в кого-то — не люби, хорошо? Не люби, — я не могу кричать, лишь шёпот срывается с моих губ и разбивается о его кожу, оседая мелкими ядовитыми каплями. — Потому что твоя любовь не спасёт — а нарисует мишень на спине той, кому не посчастливится стать твоей возлюбленной. Не люби. Потому что ты, скорее всего, даже любя — убьёшь. Я смотрю на него, положив руку себе на сердце, ощущая глухой стук, что болью отдаётся в моём теле. Не могу смотреть в его лицо. Я просто не могу выдерживать этот прямой взгляд. Разворачиваюсь и бреду в дом, полностью выгорев изнутри. Я не знаю, откуда во мне берутся силы: ещё недавно я считала, что во мне не осталось ничего, но Малфой будто находит во мне скрытые резервы и безжалостно рвёт шлюзы, заливая разнообразными эмоциями, наполняя непрошенными чувствами меня изнутри. Его голос, ударяет меня в спину, заставляя замереть и послушать то, что он говорит. — Я подавил все свои чувства и эмоции, понимаешь? Намеренно. Я каждый день вижу насилие, пытки и страдания. Вокруг меня умирают люди, Грейнджер — кто в здравом уме может выносить такое? Ты смогла бы? Или твой Поттер? Я хочу выжить, слышишь? Хочу выжить и для этого, чтобы не съехать с катушек, вынужден приспособиться — иначе я превращусь в Беллу или стану таким, как мой отец! А я никогда, никогда не буду таким как он! Да, я видел, что они сделали с той девушкой — когда я пришёл — они уже закончили, и что я должен был сделать, по-твоему, а, Грейнджер? Скажи мне, что бы ты сделала на моём месте... Пожаловалась командиру, который сам не гнушается подобными развлечениями? Обругала? Что я должен был сделать, когда вред уже был нанесён? Убить их, тем самым подставив себя? Твоё гриффиндорское сердечко испытало бы облегчение, если бы я погиб так нелепо?
Я оборачиваюсь, и недоумение звучит в моём голосе. — Но ведь ты же убил того парня, Трэверса... — Потому что он нацелил палочку на тебя и собирался произнести Непростительное, — Малфой смотрит на меня с таким выражением, будто я неисправимо глупа. — Ты настолько слепа, твои глаза настолько зашорены... — он качает головой в неверии и растягивает губы в презрительной усмешке. — Но знаешь, Грейнджер, я не стану твоим просветителем. Он приближается ко мне, но проходит мимо, даже не замедлив шаг. — Драко... — Я виноват, что не сумел вытащить тебя из лап больных ублюдков, и с этим мне придётся жить до конца своих дней, но не обвиняй меня в том, что с тобой произошло, не возлагай на меня вину за действия других людей, — он оборачивается ко мне, и отблеск металла мелькает в его взгляде, такой же холодный. — Как ты и сказала — я трясина. Но не беспокойся, Грейнджер — тебе не придётся захлёбываться со мной в темноте. Я освобожу тебя от этого. Жизнь связала меня по ногам и рукам. Крепко сцепила лодыжки и до синяков зажала запястья. Она лупит меня по щекам событиями, пытает меня потерями. Как мне выпутаться из этих сетей? Я ненавидела этого мужчину, любя одновременно. Презирала, тоскуя по нему. Я носила его ребёнка и, потеряв, оплакивала потерю. Я обжигалась о его лёд и тлела от его жара. Между мной и Малфоем так много всего, и одновременно ничего нет. Он уходит в дом, оставив меня стоять одиноко на мокром газоне, сжимающую нервно его мантию. И я не могу никак понять, почему чувствую себя такой виноватой, ведь на самом деле пострадавшая сторона — это я?