Часть 7
Военнопленные. Члены Ордена. Члены Сопротивления. Те, кто был захвачен во время битв и спецопераций. Умереть или попасть в плен. Неизвестно, что предпочтительней. Зелье правды, пытки, что ограничиваются лишь степенью воображения пытающего, издевательство и членовредительство...
Каждый пленник подвергается обязательному допросу. Местонахождение убежищ, имена Хранителей, местоположение Гарри. Информация. Информация. Информация. Десятки покалеченных жизней, сорванной психики и необратимые последствия.
Но всё это показуха, цирк, уступка для общества — Волдеморту ни к чему брать пленных орденовцев. Он заинтересован в тотальном уничтожении каждого, кто выступает против его диктатуры. Тем не менее. Всегда есть маленькое «но». Орден тоже преуспел в захвате военнопленных из числа приспешников Тома Реддла. Стоит ли говорить, что в руки Ордена попадают иногда весьма ценные экземпляры из высокородных чистокровных аристократических семей? Гойлы, Эйвери, Яксли, Флинты — носители этих фамилий в то или иное время попадали в гостеприимные темницы Ордена. И с ними делали то же, что и с нашими ребятами на той стороне — допрашивали, пытали, заливая зелья в их глотки. Приспешники Реддла брали пленных, чтобы в итоге обменять на своих родственников, братьев, мужей, сыновей, которые имели несчастье попасть в тюрьмы противника. Мы поступали так же. Иногда я задаюсь вопросом, так ли сильно мы отличаемся друг от друга, раз методы у нас практически идентичны? Сколько в нас самих осталось света? Оправдывает ли нас то, что мы делаем это для всеобщего блага, чтобы не допустить владычества Тёмного мага, не допустить рабства и неволи? Видит Мерлин, я шепчу себе оправдания каждую ночь перед сном, когда в моих ушах всё ещё звенят крики пленников... Волдеморт не может позволить себе оставить захваченных в плен в руках Ордена — это было бы совершенной глупостью, что повлекла бы за собой недовольство приближённых. Чистокровных семей не так уж и много, и для того, чтобы удерживать авторитет и власть — ему нужен каждый, в жилах которого течёт голубая кровь. Поэтому... О том, где находится Гарри Поттер в тот или иной момент, где живёт, с кем, в каких операциях участвует — знает всего лишь несколько человек — остальные члены Ордена не располагают данной информацией. Только узкий круг людей, но даже это рискованно. О том, где находится Волдеморт, какие планы вынашивает, кроме очевидных, какие стратегии разрабатывает — знают лишь самые приближённые Пожиратели из числа тех, кто был с магом во время первой магической войны — Люциус Малфой, Рабастан Лестрейндж, Антонин Долохов и Уолдер Макнейр. Эти волшебники предоставляют защиту Реддлу, следуя за ним с тех самых пор, как мы уничтожили все крестражи. Но Гарри является последним крестражем, о существовании которого даже самому Волдеморту неизвестно. Том Реддл скрывается, постоянно перемещаясь по стране, предпочитая отправлять исключительно на важные битвы и операции своих высокопоставленных служащих, в другое время держа их возле себя, что говорит лишь об одном. Он боится. Боится, что давнее пророчество вступит в силу, и он падёт от руки Гарри Поттера. Но как бы там ни было, он ищет его, используя своих менее ценных бойцов — молодых Пожирателей, егерей, отпрысков чистокровных семей без метки на предплечье, но пополнивших ряды армии Тёмного Лорда. Он бежит от Гарри и одновременно жаждет заполучить его, чтобы казнить публично, ликвидировать напоказ — доказать, что не боится какого-то мальчишку, лишить надежды тех, кто верит в победу Сопротивления. Эти крупицы информации удалось получить слишком дорогой ценой. Ценой собственной совести, моральной составляющей и человечности. Впрочем, время от времени, на нейтральной территории встречались представители воюющих сторон. Исключительно по одному волшебнику с каждой стороны. Без подкрепления. Без применения заклятий. Этот договор был заключён между Орденом и Тёмным Лордом. Между светом и тьмой. Добром и злом. Вынужденная мера для обеих сторон. Обмен военнопленными. *** Утро сегодня выдалось на редкость мрачным и дождливым — середина лета — ещё не время сдавать свои позиции, но осень предупреждает о своём скором приходе, медленно просачиваясь в каждую травинку, листочек, цветок... Ещё немного и лето поцелует последними тёплыми касаниями, уходя, отдав бразды правления осени, что поприветствует холодными исступлёнными прикосновениями. Лето, как девушка — уже не юная взбалмошная кокетка Весна, заглядывающая в каждый уголок, интересуясь всем и вся, хихикающая глупо невпопад. Весёлая, смешливая, задорная. Нет. Лето — молодая привлекательная особа, распустившая свои косы и пахнущая васильками. Она всё еще хихикает, ловя взгляды восхищения, но может вмиг стать серьёзной и задумчивой. Она ещё многого не знает, но уже что-то видела мельком. Красивая, цепляющая, притягательная. Осень же как женщина, знающая себе цену, осознающая свою исключительность, способная свести с ума. В её глазах горит огонь, соразмерный жару в сердце и пламени в волосах. Один лишь взгляд этой особы, и ты поражён до самой глубины души. Страстная, пленительная, опасная. Зима. Она так много повидала, прочувствовала, пережила. Она промёрзла вся, заледенела. В её глазах лишь стужи вой, в словах лишь боли холод. Касания обжигают морозом, а кожа бледная, испещрена глубокими морщинами. В душе пустота, обречённость и одиночество. Несчастная, бесчувственная, одинокая... Я чувствую себя Зимой — маленькая снежинка однажды попала в самое сердце и вроде ничего страшного — растает же. Но нет, эта снежинка растёт и набирает силу, превращаясь в снежный ком, забивая все мои внутренности, припорашивая снегом все мои чувства. Во мне нет достаточно тепла, и я не в силах растопить снега в своём сердце. А дождь барабанит, стучит в оконные рамы на площади Гриммо, тревожа мысли, бередя воспоминания. Голос Ремуса вытаскивает меня из собственных безрадостных мыслей и возвращает в гостиную, что теперь используется для планирований, обсуждений и распределений заданий. Прошёл год после битвы за Хогвартс. Очередной год моей жизни... Много ли осталось у меня в запасе лет? Сколько ещё мне нужно отдать, подарить, растратить? Северус Снейп был убит Волдемортом, и мы лишились важного информатора, потеряв преимущество перед врагом в один миг. Теперь мы слепы, как котята — тычемся носами, ищем, принюхиваемся, иногда получая маленькие крохи информации — но этого недостаточно. Эта утрата потрясла весь Орден. Что же касается потрясения самого Гарри, после увиденных воспоминаний бывшего профессора — тут даже и говорить не о чем. Перевожу глаза на моего друга, и сердце сжимается от угрюмого выражения лица этого молодого парня. Его душа постарела всего за несколько лет. Она продолжает увядать, сокрытая от пытливых взглядов других. Его глаза утратили прежний блеск и не горят, как раньше. Старик в теле молодого мужчины. Но всё же, иногда проблески былого огня вспыхивают в зелёных глазах, искры взбалмошности и веселья прямо-таки летят из-под опущенных ресниц. В те моменты он смотрит на Джинни, и я осторожно улыбаюсь — не всё потеряно, надежда ещё есть. Ощутимый тычок в бедро, и я оборачиваюсь к Рону, что смотрит на меня в весёлом добродушном осуждении под названием «опять витает в облаках». Посылаю ему самую милую улыбку и понимаю, что она искренняя, а искренность нынче — большая проблема для меня. Я уже много месяцев испытываю подозрения, что все вокруг уже давно заметили отношение Рона ко мне и недоумевали о том, как я могу быть настолько слепа. Это знание заставляет испытывать неловкость.
Им невдомёк, что мои глаза застилала пелена, сотканная из серебряных нитей, обволакивающая прохладой, укутывающая ароматом, аналога которого не отыскать во всём белом свете. Но всё в прошлом. Ничего нет. Я не видела Его. Не слышала. И не думала. Старалась не думать. Пыталась. Неважно в общем. — Чья очередь забирать пленников? — голос Люпина проникает в моё сознание, и я, наконец, направляю свои мысли в правильное русло. — Мне нужно подготовить списки и получить разрешения. Обмен планируется сегодня. Гул недовольства и бубнёж раздаётся со всех углов. Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться от вида присутствующих бойцов Ордена, что не желают лишний раз выходить из убежища в этот серый дождливый день. В этот раз очередь Невилла, и он помнит, очевидно, раз посылает Ханне через стол извиняющийся взгляд. У нас не так часто выпадают свободные деньки, и стоит ли говорить о том, что времени побыть наедине со своей половинкой элементарно не хватает. Говорят, рутина убивает любовь — чёрта с два. Любовь убивает нехватка времени и расстояние — пусть даже любимый человек бок о бок проводит с тобой каждый день. Ведь расстояние не стоит понимать буквально, не так ли? Похоже, Люпин сегодня сорвал чьё-то романтическое свидание. — Я пойду, — поднимаю руку, и шум голосов прекращается. — Когда мне нужно быть готовой? Невилл и Ханна транслируют такую огромную благодарность, что я ничуть не сожалею о своей инициативности. Рон сбоку издаёт несогласное пыхтение, но ничего не говорит. — Через час, Гермиона. Я получу списки, портключ для людей, и ты сможешь забрать их в Мунго — там уже готовы к прибытию новых пациентов. Да уж, неизвестно, в каком они состоянии — им определённо понадобится медицинская помощь. Процедура обмена совершенно проста: пленников погружают в заколдованный сон, связывают Инкарцеро и с помощью портключа перемещают в обусловленное место. По прибытию производится проверка на подлинную личность каждого переданного пленника, и совершается обмен. Безопасность. Точность. Немногословность. Три основных принципа проведения этой процедуры. Каждый раз этим занимаются разные волшебники, неизменно лишь одно — место проведения обмена. Согласно киваю и вместе с другими ребятами покидаю гостиную. Ровно через час после того, как я переоделась в удобную одежду, пообещала Рону, что постараюсь управиться как можно быстрее — аппарирую в Мунго. Прохожу все необходимые бюрократические процедуры и, получая необходимые документы, узнаю, что в этот раз с пленниками негусто — всего три человека. Значит, ровно столько же наших сегодня вернутся домой. Тяжёлый выдох покидает моё тело, и я всматриваюсь в лица врагов Сопротивления, мирно посапывающих в глубоком сне. Двое из них уже взрослые мужчины, за сорок. Один же совсем юн — младше меня, наверное. Их лица всё ещё хранят следы жалящих заклинаний, а руки — мелкие порезы, и я знаю, что множество увечий, причинённых во время допросов, залечили, но кто залечит их души, искорёженные пленом и ужасным обращением? И я должна ненавидеть этих людей, что слепо служат злу, убивают, пытают, полощут руки в крови. Но я испытываю сочувствие к их боли... Наверное, потому что Орден тоже творит нечто такое, что перекликается с деяниями противника — убивает, пытает, полощет руки в крови. Разница только в том, что они — на стороне зла, а мы — на стороне добра. Но кто определяет, что есть добро и свет? И замечает ли кто, что с каждым днём понятия «добро и свет» размываются, как дождь на стекле, превращаясь в серую субстанцию, медленно приобретающую тёмный оттенок? Проверяю, прикасаются ли руками мужчины друг к другу, хватаю одного из них сама, активирую ключ и перемещаюсь на остров Скай, Шотландия. Приземление проходит мягко, и меня даже не тошнит от вихря, закрутившего четырёх волшебников в свои глубины. В уши врывается морской прибой и крики чаек, но мне некогда любоваться красотами природы — я хочу побыстрее убраться отсюда. Раздражение наполняет моё нутро, когда я понимаю — представитель другой стороны ещё не соизволил прибыть. Гадство. Нетерпеливо отбиваю ритм ногой и держу руку на кобуре с палочкой, на всякий случай. Накручиваю сама себя и ярюсь ещё больше от собственных мыслей. И когда слышу характерный щелчок аппарации, еле сдерживаю свой рот, что готов изрыгнуть ругательства, и свои пальцы, требующие ощутить древко палочки. Но как только вижу, кто прибыл вместе с тремя пленниками в бессознательном состоянии — у меня пропадает дар речи. Что ж, видимо, Малфой всё же отыскал в тот вечер своих друзей — Блейза Забини так точно. Мой бывший однокурсник невоспитанно пялится на меня, демонстрируя своим видом всю бессмысленность аристократического воспитания. Я не собираюсь с ним разговаривать. Тем более что-то спрашивать. Только отчего-то руки сжались в кулаки, и зубы крепко-накрепко сцепились, смыкая челюсть намертво. Молча вытаскиваю пергамент с именами и замечаю, как Забини раскрывает рот и похлопывающими движениями ищет что-то у себя в одежде. И не находит. Если он не взял список — я прокляну его или столкну с обрыва. Забавно, что при этом никто из нас не произносит ни звука — со стороны это выглядит как минимум странно. — Я, кажется, потерял пергамент, — парень всё же производит те самые слова, что поджигают фитиль моего гнева, и я готова взорваться прямо в этот момент. Дракл раздери этих некомпетентных слизеринцев! Хлопок аппарации справа от меня вынуждает молниеносно вытащить палочку из кобуры и направить на прибывшего. Это нарушение соглашения — никто не должен находиться здесь, кроме меня и Забини. Паника охватывает меня, и я понимаю, что должна аппарировать прочь прямо сейчас, но я не могу оставить пленников, брёвнами лежащих за спиной Забини, и не могу так быстро забрать с собой обратно тех, кого доставила. Быстро рассуждаю, как мне поступить, но звучащий голос впереди меня разом обрывает все связные мысли в голове. — Ты забыл документы. Он стоит спиной ко мне — какая самонадеянность и бесстрашие — обращаясь непосредственно к Забини. Что ж, он, по крайней мере, жив до сих пор. Я молю лишь об одном в этот миг — пусть он уйдёт, так и не обернувшись. Пожалуйста, уйди. Я не впервые молюсь, но ещё ни разу мольбы не были услышаны, и впору привыкнуть к этому, но я упрямо продолжаю надеяться, что когда-нибудь они достигнут адресата. Но это случится явно не сегодня. Видимо, он увидел нечто в выражении лица Блейза, так как его плечи напряглись, и он приосанился. Интересно, что именно известно Забини? Делаю глубокий вдох, внутренне приготовившись встретиться лицом к лицу с самым противоречивым человеком в моей жизни. Ни один мускул не дрогнет на моём лице. Ни один жест не привлечёт его внимания. Я сильная — я справилась с этим и двигаюсь дальше. Но когда он оборачивается, и врезается в меня своими глазами — я рассыпаюсь. Где же твоя сила, девочка? Где же твои выстроенные стены? Не выдержали одного лишь взгляда. Пали, громко грохочущие, превращаясь в пыль. Он размыкает слегка губы, и я постфактум нахожу свой взгляд на них.
— Драко, тебе нужно быть в другом месте, поторопись, — лёгкое покашливание за его спиной, сопровождающее слова, остаётся незамеченным. И когда Малфой делает шаг в мою сторону — я поднимаю волшебное древко в предупреждающем жесте. Не подходи. Он растягивает губы в снисходительной усмешке и продолжает двигаться. Его руки пусты. Он безоружен. Мои же пальцы настолько сильно держат палочку, что она вот-вот треснет. Прокляни его, Гермиона. Но я не могу пошевелиться даже. Не могу разомкнуть онемевшие от силы сжатия губы. Давай же. Не могу. Не могу причинить ему вред. Мерлин... И когда древко палочки упирается в его грудь — моя рука, держащая оружие, начинает дрожать. Как мне описать свои чувства? Как облечь свои эмоции в слова? Я не видела его со времён битвы за Хогвартс. Я давила его в себе, вытравливала, истребляла. Но он так глубоко пустил свои корни в меня, что я не могу вырвать из себя Малфоя и остаться собой после этого. — Отправь своих людей, Грейнджер — нам с тобой нужно поговорить. Чего? — Драко, — тон голоса Забини приобретает окрас нервозности вперемешку со злостью. — Тебя ждут. Что ты делаешь? Что ты делаешь? Малфой же не сводит глаз с моего лица, и я пропускаю момент, когда его пальцы охватывают мою ладонь, сжимающую оружие. Но когда я чувствую тепло его руки — понимаю, что теряю себя в этот миг. — Блейз — я остаюсь, — он обращается к Забини, но не сводит с меня своих проклятых глаз. — Забирай наших и уходи. Мне нужно что-то сказать, нужно что-то сделать. — Уйди, Малфой, — голос не дрожит, так как я говорю через сжатые зубы, едва размыкая губы. — Это нарушение договора, и тебя здесь быть не должно. Моя палочка упирается ему в солнечное сплетение, давя, а мои пальцы покоятся в тёплом захвате его руки. Он не должен быть таким тёплым — он должен обжигать как лёд. — Правда? Так заставь меня уйти. Гадкий. Противный. Заносчивый. Я посылаю глазами острые стрелы, щедро приправленные густым ядом, но они не достигают цели, сгорая, так и не причинив вреда. Молчу, как будто под Силенцио. — Я предлагаю договор, — он щурится, и моё сердце пропускает удар. — Ты сейчас отправляешь своих людей, а сама остаёшься. Я предоставлю тебе бонус: ещё два человека из числа пленённых. За один лишь час, проведённый со мной. Весьма выгодно, согласись. — Ты с ума сошёл, придурок, — Блейз не выдерживает и подлетает к нам, но ни я, ни Драко даже глаз не скосили в его сторону. — Я не наврежу тебе — ты ведь знаешь, — его голос вкрадчивый, призванный поверить, пойти за ним, как крысы за Гамельнским крысоловом. Боже... Я могу вытащить из плена ещё двух волшебников. Я не должна бояться Малфоя. Я — Гермиона Грейнджер, и я обязана помочь другим, если у меня появляется такая возможность. Он не причинит мне зла. Я знаю это. Вытаскиваю портключ, обёрнутый в синий носовой платок, и протягиваю в сторону Забини. — Всего один час, Малфой, — наконец, говорю уверенно. — Если я не появлюсь вместе с пленными — меня начнут искать. — Вы больные. Оба. Вы просто чокнутые, — Забини выхватывает портключ, и я разрываю зрительный контакт с Малфоем, чтобы удостовериться — пленники перемещаются в Мунго. Выдыхаю. — Вот и чудно, Грейнджер, — он усиливает хватку на моей руке и аппарирует. Чёрт его раздери, аппарирует. Я считала, что мы поговорим там же — на утёсе. Прихожу в себя и в тот же миг выдёргиваю руку, держащую до сих пор волшебную палочку, пытаясь понять, куда он меня притащил. Маленькая комната, едва ли больше моей спальни на площади Гриммо. Спартанская обстановка, включающая в себя наличие кровати, маленького шкафа и прикроватной тумбочки. Уступкой жаждущим комфорта — синего цвета плед и того же цвета занавеска на окне. Мне хочется дальше разглядывать интерьер комнаты, тянуть время и вообще, делать что угодно, лишь бы не смотреть на Малфоя. Но у этого парня — свои планы. Конечно же. — Где мы? — задаю вопрос, разглядывая стену. — Это не тот вопрос, который ты хочешь задать, — он подходит ближе за моей спиной, я чувствую его движения. — Спроси, для чего мы здесь? Признаю — от его слов табун мурашек скачет по моей коже, но я откушу себе язык быстрее, чем признаю, как его близость действует на меня. — Я выплюну каждое твоё лживое слово, Малфой, которое ты попытаешься мне скормить, — больше яда в тоне, Гермиона, больше. Он обходит меня и замирает напротив — сверлит своими дикими глазами. Не смотри на меня так.... Краешек его нижней губы прихватывается верхним рядом зубов, и он склоняет голову, демонстрируя глубокое размышление. — Я так не считаю, Грейнджер, — его брови приподнимаются, будто он говорит очевидные вещи, а я — несмышлёный ребенок, что не в силах их понять. — Думаю, ты из тех, кто глотает. Каков подлец! Он провоцирует тебя, Гермиона — не ведись. Продолжаю сверлить его взглядом, полным негодования, но он никак не ведётся на мои невербальные выпады. Я не реагирую на его слова, а вот на то, что он приближается всё ближе — да. Повышенное потоотделение, резко подскочивший пульс и сухость в горле.... Дрожащие коленки, путающиеся мысли и расширившиеся зрачки... — Ты не поблагодарила меня за своё спасение, Гермиона, — он приглушает свой голос, и у меня что-то ёкает в груди. — Поблагодари хорошенько. — Благодарю, — это всё, на что я способна сейчас. Мне нужно сконцентрироваться на своей браваде. Нужно не допустить проникновения вируса по имени Малфой в мою кровь — я уже болела, но иммунитет так и не выработался. А он наступает, пробивает брешь лишь своим присутствием, лишает воли своими глазами, своими словами. Просто собой. И когда он прижимается лбом к моему — вот так просто, без разрешения — я теряю связь с реальностью. Я чувствую теплоту его кожи — вон она, греет мою плоть, посылает мелкие разряды тока, задевая каждый нерв в моём теле, вынуждая давиться своей гордостью. У тебя не осталось гордости, глупая ты девка. Твоя гордость лежит на тарелке, обглоданная тобой же, проглоченная и забытая. Я не могу противостоять ему такому. Такому близкому. Тёплому. Родному. Я не могу. А он вдыхает глубоко, вбирая воздух носом. Хрипит в своих словах. На выдохе: — Скажи, что не вспоминала обо мне. Обманывая: — Я не вспоминала о тебе. С болью: — Скажи, что ненавидишь меня. Лгунья. Лгунья. Лгунья: — Я тебя ненавижу, Малфой. Вдыхая: — Скажи, что не хочешь меня. Скажи ему. Скажи. Скажи. Он не даёт возможности ответить, пленяя овал моего лица своими сильными руками. Он обрушивает свой рот на мои губы, сминая в сокрушительном урагане чувств и ощущений. Эти губы не спрашивают разрешения, не обращаются обходительно, его язык не изучает робко мой рот, и руки его не дрожат в нервном переживании. Нет, не дрожат. Этот поцелуй клеймит, отмечает, как собственность, берёт своё. Доказывая. Подтверждая. Его зубы кусают мои губы, язык яростно двигается у меня во рту, интригуя, зазывая, имитируя. Принуждая выбросить белый флаг и прекратить бороться.
Этот поцелуй не обещание — предупреждение. И впору мне воспротивиться, воскликнуть, оскорбиться — но перед этим мужчиной, что держит в своих руках моё лицо, целуя, я бессильна. Останови его, Гермиона... Я не могу бороться с ним сейчас. Что ты творишь?.. Я понимаю, что хочу сдаться ему. Дура, глупая девчонка. Отдаться. Раствориться в нём и растворить его во мне — смешать наши вдохи, взболтать наши стоны и влить себе в вены — пусть течёт во мне, пусть шумит, пусть будет неделим со мною. Мои чувства, будто закрытые в клетке птицы, внезапно получившие возможность улететь на волю — вырываются из моей груди и неистово трепещут своими крыльями, радостно взмывая ввысь. Они так давно были заперты в тесноте — без воздуха, без света, без тепла... Мой разум молчит, отключённый его касаниями. Моя совесть спит, убаюканная его запахом. Моя сила воли испарилась, согретая его губами. Ничто не в силах остановить меня, урезонить, привести в реальность. Я хочу его. Я жажду. Я нуждаюсь. Хочу прикоснуться к каждому шраму, поцеловать каждую родинку, прочертить каждый изгиб мужского тела. Проверить, всё ли в нём так, как я помню. Он отрывается от меня, и только после этого я понимаю, что мне для жизни нужен кислород. Всего чуть-чуть. Всего лишь миг, украденный у судьбы. Быть рядом с ним хоть на мгновение. После будет невыносимо больно. Но это будет после, ну а сейчас... Я не могу оторвать глаз от влажного блеска его губ — хочу попробовать его на вкус, смешать со своим и создать нечто невообразимое, новое, эксклюзивное... и, не удержавшись, поднимаюсь на носочки, обхватывая нижнюю губу своими. Аккуратно. Мягко. Посасывая. Разбавляя своей нежностью его напор. И краткий мужской стон, вибрируя, проникает в мой рот и движется ниже, рокочуще отзываясь нетерпеливой жаждой внизу живота. Сильные руки отпускают моё лицо, оглаживают спину и смыкаются на заднице, сжимая до сладкой боли, до тёплой влаги между ног. Он притягивает меня к себе вплотную и немного сгибает ноги в коленях, заставляя прочувствовать всю силу его желания. Силу его мощи. Я не контролирую себя — во мне осталось лишь желание. Животная страсть. Волшебное древко выскальзывает из моих ослабевших пальцев и с мягким стуком ударяется о деревянный пол. Мои руки ныряют под его чёрный свитер на спине, и холодные ладони окунаются в тепло, созданное его телом. Драко слегка вздрагивает от разницы температур, но это длится лишь мгновение, так как его губы опять терзают мои, и я окончательно теряю связь с реальностью. Я плыву. Мои ладони слишком малы, чтобы охватить всё то, к чему я жажду прикоснуться. Дёргаю вязаное, безусловно стоящее не одну сотню галеонов, но такое ненужное сейчас изделие, и отрываюсь от его губ. — Сними это, — в моем тоне не просьба, нет. Я требую. Приказываю. Добиваюсь. Он даже не ухмыляется и ничего не говорит, хоть я и ожидаю чего-то подобного от его потешенного эго. Но он серьёзен — ни намёка на бахвальство от того, как он действует на меня. В его глазах плещется голод, проблески похоти и волны сжигающей страсти. Я тону. Его скулы приобрели едва заметный румянец, а губы слегка припухли. Я горю. Драко хватается за горловину свитера и практически сдирает его со своего тела, отбрасывая куда-то. Я готова смотреть на то, как он раздевается, вечно. Глазеть на его тело. Облизывать взглядом эти руки. Давиться воздухом от того, как этот высокий, сильный молодой мужчина краснеет под моим пристальным взглядом. Мой рот наполняется слюной, а глаза жадно поедают его оголённый торс. Я больна и счастлива осознавать свою болезнь. Он похудел с момента последней подобной встречи, стал более жилистым и поджарым. Хочу проверить, изменился ли его вкус. Не вижу смысла сопротивляться самой себе. Цель задана, и я иду к ней. Делаю маленький шажочек и кладу свои руки на его грудь. Мои пальцы широко расставлены — я хочу охватить максимум его оголённой кожи. Он стоит, не двигаясь и не мешая мне. Мне кажется, что и не дышит даже. Поглаживающими движениями перемещаю свои ладони, лёгкими касаниями подушечек пальцев исследуя его тело. Ключицы, углубление у горла... Он сглатывает, и адамово яблоко дёргается, привлекая мои глаза к себе. На секунду поднимаюсь на цыпочки, целую кадык сбоку и опускаюсь, чтобы дальше продолжить свои захватывающие исследования. Ладони ниже, и его соски упираются тугими горошинами в центр моих ладоней, и когда я опускаю руки ниже — щекочу каждый своими пальцами, обводя по кругу. — Гермиона, — это не человеческий голос — звериное предупреждающее рычание. — Подожди, — в ответ лишь тихий голос в знак протеста. Я ещё не закончила. Ещё не насмотрелась. Очерчиваю рёбра, поджимаю губы при виде шрамов от Сектумсемпры и опускаюсь ниже, касаясь живота, что под моими руками напрягается и становится как камень. Его брюки сидят низко на бёдрах, и мне хочется расцеловать косые мышцы, что выступают чётче, нежели я помню, облизать, оставить свой след. Но у меня другие намерения именно в это мгновение. Я очень внимательно, дотошно и цепко слежу за движением своей руки, что минует металлическую пряжку ремня и накрывает мужской пах поверх ткани — захватывая в теплоту ладони эрекцию, что так недвусмысленно топорщит ширинку. Это всё для меня. Теплота внизу живота затапливает — я чувствую густую смазку между ног и стискиваю ноги в попытке унять свою личную жажду. И когда мужские бёдра инстинктивно делают выпад в мою ладонь, толкаясь — моя женская сущность неистово ликует. В этот же миг над моей головой слышится несдерживаемый горловой звук, и мою ладошку перехватывают пальцы Драко. Он тянет мою руку вверх и оставляет лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони, наклоняясь к моему уху. — Как же я хочу тебя, — он шепчет, легонько покусывая мочку моего уха, посылая разряды тока по всему телу. — Но, очевидно, ты и сама это понимаешь. Малфой подхватывает меня под ягодицы, и я оплетаю ногами его талию, захватывая в свой личный плен, обхватываю обеими руками его шею, а сама подставляю губы для очередного поцелуя. И он целует. Целует так, что всё вокруг становится неважным, второстепенным, ненужным — только эти губы и движения этого языка. Только эти руки, что так бережно держат меня. Только он. Когда меня опускают на кровать — я сгораю в нетерпении. Я жду, когда же он ляжет возле меня, чтобы я могла прильнуть к его телу, обнять плечи, прикоснуться губами к груди. Но у него другие планы. Он наклоняется, а я непроизвольно развожу колени, и Драко ложится меж разведённых ног, но при этом не прикасается — просто нависает. — Моя очередь, — его голос, дразнящий и вызывающий одновременно. Я хмурюсь в недоумении. Ровно до тех пор, пока он не начинает расстёгивать тонкую молнию на моей кофте. Он делает это нарочито медленно, смотря в мои глаза и не отводя своих. Он издевается. Края ткани расходятся по мере получения свободы от сдерживающих металлических зубцов, и я чувствую прохладу на поверхности своей кожи. Я покрываюсь мурашками.
Между нами — тишина, голый взгляд глаза в глаза и приглушённое вжиканье молнии. И лишь когда застёжка полностью освобождена — полы кофты раскрываются руками в очень сдержанном жесте. Эта сдержанность так ощутима, что нет сомнений — это намеренный контроль над самим собой. Я дышу быстро и поверхностно, моя грудная клетка опадает и поднимается в ускоренном темпе, а живот подрагивает в нетерпении. Мне кажется, что Драко сейчас немного отстранится, чтобы разглядеть меня, но он опускает голову, прерывая зрительный контакт, и наклоняется к моей груди. Драко Малфой не нуждается в том, чтоб женщина предстала перед ним полностью обнажённой, чтобы доставить ей удовольствие. Он использует те ресурсы, что в наличии прямо здесь и сейчас. И именно в этот момент он стягивает чашечку бюстгальтера, освобождая мою грудь, и льнёт губами к тёмной ареоле, лаская круговыми движениями, оставляя влажный след. И когда он, внезапно, прикусывает тонкую чувствительную кожу — я не сдерживаю стон. А он пускается ниже, пробуя мою кожу на вкус, хватая мурашки своим ртом, разглаживая их своим языком... Круговое движение вокруг пупка и секундный выпад в углубление — я дёргаюсь от этих ощущений, но в ответ получаю лишь усмешку и взгляд серых глаз, неотразимых в своём возбуждённом блеске. Он опускается ещё ниже — я направляю глаза в потолок. Я даже не знаю, где были до этого момента его руки — настолько сосредоточилась на движениях его рта, что слегка вздрагиваю, чувствуя уменьшение давления пояса джинсов — Драко расстегнул пуговицу и открыл молнию. Подушечки мужских пальцев порхают на следах, что оставила грубая джинсовая ткань чуть ниже талии — оглаживают, успокаивают слегка покрасневшую кожу. И когда его длинные пальцы цепляют край моих трусиков, смещая их чуть ниже — волна дрожи предвкушения накрывает всё мое тело — от поджимающихся кончиков пальцев на ногах до спутанных от постоянного трения о покрывало кудрей. Закрываю блаженно глаза, но внезапно понимаю, что его руки покинули моё тело. Уже открываю рот, чтобы недовольно заворчать, но давлюсь воздухом. Горячие губы прикасаются ко мне чуть выше лобка в дразнящем, соблазнительном поцелуе. Он чувствуется как горячий воск, растёкшийся по оголённому участку кожи. Он ощущается как жар от тысячи свечей. Я не вижу ничего — мои глаза закрыты. Я лишь чувствую, я лишь осязаю. Приподнимаю бёдра в нетерпении, но слышу довольное хмыканье и перевожу глаза на Драко. — Подожди, — возвращает мне мои же слова. Он наклоняется и освобождает каждую мою ступню от кроссовок, стягивая розовые носки с орнаментом в виде белых пушистых зайчиков, грызущих морковку. Делаю вид, что его смешок мне послышался. Понимаю, что он намеренно выводит меня из себя, заставляя томиться в ожидании. Распахиваю глаза и сжимаю губы в неодобрении, наблюдая, как Драко, выпрямившись во весь свой внушительный рост, осматривает плоды своих стараний. Я лежу на кровати перед этим мужчиной с раскинутыми ногами, расстёгнутой ширинкой и нижним бельём в беспорядке. Моя кофта в непотребном виде открывает вид на пошлую картину в виде оголённой левой груди, что торчит практически вертикально, поддерживаемая снизу поролоновой чашечкой бюстгальтера. Низ моего живота поблёскивает влажностью чужой слюны. Это до неприличия вульгарно — непристойное непотребство. До такой степени, что я разрываюсь от возбуждения. Он же смотрит, распаляя своим бесстыдным взглядом и так бушующую страсть внутри меня. Продолжает издеваться, испытывая мою выдержку. Но я же — Гермиона Грейнджер, и я так просто не сдаюсь. Подношу правую руку к своему лицу и замечаю — его глаза неотрывно следят за моими движениями. Не стесняясь, полностью вбираю указательный палец в рот, перекатываю, касаясь внутренних стенок щёк и вытаскиваю обратно с причмокивающим звуком. Я не разрываю контакт с собственной кожей и черчу путь от нижней губы до подбородка; провожу по поверхности шеи и между грудью, оставляя за собою влажный блеск своей же слюны. Не останавливаюсь и повторяю недавний путь его пальцев вокруг пупка и опускаю руку ниже. И в тот момент, когда я ныряю под резинку своего нижнего белья — он набрасывается, придавливая меня своим телом. Чувствую хватку на своём запястье и мягкое давление, призывающее прекратить свои действия. Подчиняюсь. — Приподнимись, — это слово он произносит, осыпая поцелуями мою шею, прикусывая и сразу же зализывая обиженные места. Драко заводит руки под кофту на моих плечах и скользящим движением освобождает от неё, выбрасывая куда-то себе за спину. Щелчок — бюстгальтер постигает та же участь. Он оглаживает руками мою талию и стягивает штаны вместе с трусиками. И когда он избавляет меня от последнего атрибута одежды — я начинаю испытывать неловкое смущение под его пристальным, изучающим взглядом. Видимо, он понимает моё состояние и уже наклоняется ко мне. Со смущением нужно бороться, не так ли? Поднимаю ногу и упираюсь ступнёй в его грудь, останавливая. На немой вопрос отвечаю соответственно: оглядывая его с ног до головы. Ты должен раздеться для меня. Недоумение парня сменяется хищной улыбкой, и он обхватывает мою щиколотку, пробегая лёгкими касаниями до внутренней стороны колена и обратно. Драко приподнимает мою ступню и, оставляя лёгкий, словно пёрышко, поцелуй на косточке, опускает на кровать и отходит. Мне остаётся лишь наблюдать за тем, как он сбрасывает обувь, расстёгивает ремень и стягивает брюки, а за ними и боксёры. И когда он накрывает меня собой, не оставляя ни одного сантиметра между нашими телами — я задыхаюсь. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Вдох к выдоху. Тепло. Я чувствую тепло, что плавно перетекает с его тела в моё. Снежинки тают, превращаясь в талые воды... Сгибаю ноги в коленях, обнимая его бока, скользящими движениями потирая поверхность его кожи своей. И в этот миг в его глазах я вижу не смешинки, вперемешку с дразнящими искорками, а суровую серьёзность — его зрачки перемещаются по моему лицу, подмечая каждую деталь, запоминая, заучивая. Я хочу спросить, что с ним, но он приподнимает своё тело и, направляя себя рукой, входит в меня одним движением до упора. И это... неудобно. Я замираю. — В чём дело, тебе больно? — беспокойство вспыхивает в его низком тембре, а руки в который раз обрамляют моё лицо. — Сейчас пройдёт, — сглатываю образовавшийся ком в горле. — Ты только не спеши. Он вглядывается внимательными глазами, и вспышка понимания озаряет его лицо. Он догадался, что я давно не занималась этим. Конечно же, он догадался. — Только я, — и делает первое поступательное движение. Медленно, сдерживая свою силу. — Только ты, — выдыхаю где-то на уровне его рта, но вдохнуть не успеваю, так как горячие мужские губы захватывают мои в сладкий плен. Утягивая за собой. Заставляя раствориться. Забыться. Я чувствую, как он растягивает меня, заполняя собой. Наполняя. И когда я полностью привыкаю к нему и расслабляюсь — он понимает это и начинает наращивать темп, вбиваясь всё сильнее, всё яростней. Выбивая каждым толчком мои стоны.
Как подтверждение его силы. Его желания. Мне кажется, что все мои нервные окончания собрались в единый клубок и переместились в область живота. Они крутятся, перекатываются, цепляются за все мои внутренности, вызывая отклик. Я цепляюсь за его спину, и мои пальцы скользят по прохладной испарине, покрывшей его кожу. Я хочу быть ещё ближе к нему. Хочу быть его частью. Неделимой. Неотъемлемой. Хочу принадлежать лишь одному ему. Он двигается жёстко, производя громкие шлепки при каждом ударе, но я не могу достичь вершины, не могу кончить. Я не понимаю, что со мной, и непрошенные мысли начинают мельтешить в моём сознании. Драко же тяжело дышит мне в шею, и я чувствую тот миг, когда он достигает кульминации, изливаясь внутрь меня. Я настолько восприимчива сейчас, что чувствую подёргивания его члена. Он загнанно дышит, пытаясь прийти в норму, и через несколько секунд поднимает своё покрасневшее лицо, пристально всматриваясь в мои глаза. Мне же это внимание приносит смущение, и я неловко улыбаюсь ему, пытаясь скрыть истинные чувства. — Грейнджер, ты, как всегда, упряма, — он целует кончик моего носа, а потом приподнимается, заглядывая в мои глаза. — Я не выпущу тебя отсюда, пока ты не отдашься мне полностью. Я смущена тем, что он всё понял, и не знаю, что должна ответить, но в этот момент он перемещается к изголовью кровати и подтягивает меня к себе, располагая между своих ног в полулежачем положении. Мои плечи так тесно прижаты к его груди, что я чувствую биение его сердца, что отзывается эхом в моём теле. Его левая рука перебрасывает влажную копну моих волос на другое плечо, обнажая часть шеи и ухо, а правая же скользит ниже, прочерчивая рёбра, оглаживая бок и ныряя в тёплую влажность, созданную нашими телами, вынуждая меня раскрыться для более широкого доступа. Моё сердце стучит неистово, грудь приподнимается в нарастающем темпе, а во рту пересыхает, будто я нахожусь посреди огромной пустыни и медленно сгораю от губительной температуры. Я пылаю. Я понимаю это. Но не могу остановить себя. Не могу сбежать. Осознаю, что и не хочу — хочу сгореть. И когда он касается меня своими пальцами там, внизу, перекатывая, трогая, находя нужную точку — я начинаю дрожать. — Ты как-то спросила, что я чувствую к тебе, — мужской шёпот опаляет раковину моего уха, горячий влажный язык ныряет в завитки хрящиков. Его пальцы ускоряют свои движения внизу, а левая рука поглаживает окружность груди с перерывами на стимуляцию соска. Всё, что я могу — это рвано выстанывать его имя, срывающееся с моих сухих губ. Дьявольский голос впитывается в стены этой комнаты, наполненной влажными вздохами и тихими стонами. — Мои глаза всегда следуют за тобой, стоит лишь тебе появиться где-то поблизости — будто я заколдован чувствовать тебя. Не могу оторвать свои глаза от твоего тела, ищу твой взгляд в толпе и задыхаюсь без твоего запаха. Даже если я не могу увидеть — я знаю, что ты рядом, понимаешь? Понимаю, Драко, ведь я могу чувствовать тебя точно так же. — Твой голос звенит в моих ушах, когда вокруг меня мертвецкая тишина. Только он перекрывает окружающие меня крики боли и мольбы. Столько лет прошло, но ничего не изменилось. Что ты делаешь со мной, Драко? Мои бёдра непроизвольно приподнимаются вслед за его прикосновениями, в желании усилить силу трения, и я обхватываю его локоть, чтобы не дать себе возможности ухватить его пальцы. — Вот так, Гермиона. Вот так, — глубокий голос срывается, произнося моё имя, заставляя извиваться ещё сильнее, дрожать ещё неистовей. И когда я чувствую, что внутри меня раскручивается пружина, прошивающая тело насквозь — пытаюсь соединить бёдра, но Драко прекращает свою пытку, оставляя тело гореть огнём неудовлетворения и разочарования. Он обхватывает одной рукой мою талию, а другой — лицо и, поворачивая к себе — впивается глубоким поцелуем, заглушая мой стон недовольства. Его рот горяч, и дыхание обжигающим пламенем проникает в мои лёгкие. Плавя мои внутренности. Я чувствую его возбуждённый член, что упирается в нижнюю часть моей спины, и хочу потереться о него, но позиция и крепкая хватка лишают такой возможности. В долю секунды Драко практически валит меня на кровать, оказываясь сверху, заводит руку под моё колено, приподнимая ногу, и одним рывком входит в меня. Наконец-то. Я не продержусь долго — я знаю это по жарким всполохам, что зарождаются где-то внизу живота, там, где начинается этот мужчина и заканчиваюсь я. Не в силах выносить мешанину из эмоций и чувств — закидываю голову, смежая веки, но в тот же миг мужские пальцы тянут меня за подбородок обратно вниз. — Смотри на меня — я хочу видеть твои глаза, когда ты сжимаешь меня в себе. И я смотрю. Я растворяюсь в этих серых радужках, что пленяют своим оттенком, призывают к себе своей яркостью, своей живостью. Я впитываю в себя этот цвет, я тону... И когда он особо сильно толкается в меня, с оттягом — вскрикиваю его имя и разлетаюсь на тысячи мелких осколков. Я рассыпаюсь и опадаю вниз. Я перестаю быть и собираюсь заново. Я умираю, и я живу. Как сквозь вату слышу его утробный рык и понимаю, что и он тоже перестаёт быть, чтобы собраться воедино. Всего лишь за один короткий миг. Я не знаю, сколько времени мы лежим в этой постели. Голова Драко покоится на моей груди, его руки обхватывают мои бёдра, а сам он прижимается ко мне с такой силой — что я не могу понять, где именно соприкасаются наши тела. Перебираю светлые пряди, перекидывая волосы с одной стороны на другую. Он полностью вобрал меня в себя. Он везде: на мне, вокруг меня и за мной. Я — это он. А он сидит во мне — живёт, течёт, предоставляет воздух... — Грейнджер, — Драко не смотрит мне в глаза, бездумно оглаживая пальцами кожу на моем бедре. — Я... Синее свечение прерывает Малфоя и напряжение вмиг сковывает мои плечи. Бестелесный Патронус в воплощении терьера проникает сквозь стену и голосом Рона на грани истерики произносит: — Гермиона, где ты? На убежище в Малсбери напали — Хранитель очевидно мёртв. Ответь мне, ты здесь? Я не могу найти тебя в этом аду. Гермиона, — слышен резкий выдох. — Тут чёртово кладбище и реки крови. Прошу, ответь мне, где ты... В одно мгновение происходит несколько вещей: руки Драко крепче смыкаются вокруг меня, а я пытаюсь подняться с постели. Он позволяет этому случиться. Мечусь по комнате, выискивая палочку, лихорадочно натягивая на себя одежду и в какой-то момент обращаю внимание на парня, что так и лежит на раскуроченной постели, не двигаясь. — Драко, где те два пленника, что ты обещал мне? Где-то там, в области сердца, колет, и кровоточащие куски отделяются от чего-то целого. Но я ещё не понимаю, что к чему. — У меня их нет. Я не беру людей в плен, Грейнджер, — он даже не считает нужным подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы прикрыть свою наготу. Замираю на месте, не дотянув молнию замка на своей кофте до конца. Вот оно. Вот. Осознание происходящего витает над моей головой — ещё не полностью накрывая меня, но уже осыпая мелкими крупинками понимания. Всё то тепло, что я получила всего несколько минут назад, трусливо покидает моё тело, не выстояв напора промозглого холода.
Талая вода, та, что от снежинок, покрывается тонкой корочкой льда. — Ты соврал мне, — я не знаю, что сейчас чувствую, не знаю. — Соврал в который раз. Конечно, он молчит — будет молчать, потому что нечего сказать, когда тебе в лицо бросают твою ложь. Осознание открывает свои объятия, даря мне новое открытие. — Ты знал, — я шепчу, не придавая сказанному вопросительной формы, потому что ответ уже известен. — Ты знал о нападении и ничего мне не сказал. Не предупредил. Позволил случиться этому. Слёзы обиды, не успевая наполнять мои глаза, тут же покидают их. Прижимаю свою ладонь ко рту, чтобы не дать всхлипу боли вырваться наружу. Реальность обрушивается на меня, словно ковш холодной воды на зимнем морозе. Что я наделала? Что я натворила? Одно дело — спать с Малфоем до того, как мы оказались по разные стороны баррикад, и совсем другое — лечь под него во время войны. Лечь под врага. Отдаваться ему и принимать его страсть. Делить одну похоть на двоих. Кто ты? Кто ты такая? Шлюха и проститутка, идущая по зову плоти, что заглушает голос разума. И сейчас мне так стыдно за свои слова, что были сказаны ему в порыве страсти. Мне неудобно из-за своих действий, стонов и мыслей. Мне стыдно, что он видел меня обнажённой. Мне неловко от того, что он трогал меня. Руки сжимаются в кулаки, а тёмная пелена накрывает разум и застилает глаза. — Я ненавижу тебя, — эти слова искренни, правдивы и честны. — Я ненавижу тебя, Драко Малфой. Жмурюсь, пытаясь остановить нескончаемый поток соли, разбавленной в жидкости, и слышу, как он резко поднимается. — Ты уже говорила это однажды, но посмотри, где ты в итоге оказалась — в моей постели. В очередной раз. Он злится. Какое право он имеет злиться? Он унижает, врёт и изворачивается. Бросает правду грязной мокрой тряпкой, и эта правда облепляет моё пылающее от стыда лицо, пачкая, оставляя скользкие разводы, что впитываются в кожу так, что не отмыться. Кричу, и в моём крике боль и сожаленья. Стыд и унижение. — Это в последний раз. Я поверила твоей лжи в последний раз. Я больше никогда не сдамся ни тебе, ни твоим словам. Слышишь? Никогда больше. — это не просто слова. Это моя клятва. Мой обет. Последний всхлип, и я закрываюсь — не даю чувствам разодрать себя изнутри, и они мечутся голодным зверьём, терзая клетку моей души. Ну и пусть. Пусть. Хватка на моих плечах и тормошение вынуждают открыть глаза и упереться в серость напротив меня. Он буквально встряхивает моё тело, как будто пытается заставить прийти в себя. — Ты сдалась ещё тогда, когда сказала мне «да» — можешь обманывать себя сколько угодно, но не смей врать мне... — он тоже кричит, не контролируя свой тон. Но я уже смотрю безразлично. Пусто и равнодушно. Он сломал что-то внутри меня. Я слышала этот щелчок. Когда раздаётся подобный звук, ты понимаешь — починить сломанное невозможно. Поманил, подчинил и сломал. Я смотрю на него и ничего не чувствую. Только сжимается нечто в области сердца, трепещет на последнем издыхании, и я ментальной рукой безжалостно давлю в себе этот трепет — пусть сдохнет, да не мучается... Малфой, видимо, видит мои изменения, так как расправляет свои пальцы и отходит на расстояние метра. Он неверяще вглядывается в моё лицо, ища нечто, рыская чернотой своих зрачков, и не находит. — Надеюсь, моя благодарность принесла тебе удовлетворение. Теперь мы квиты, Малфой. Это мои последние слова, сказанные перед тем, как я покидаю это место, что хранит в себе следы моего позора. *** Малсбери. Одно из самых крупных убежищ Ордена для солдат, авроров и примкнувших к Сопротивлению волшебников. Хранители менялись ежемесячно. Охранные чары обновлялись ежедневно. Здесь находился маленький госпиталь, больничные койки в котором никогда не пустовали. И вот я смотрю на горящие строения, и прямо перед моими глазами пламя пожирает белоснежный флаг с крупным красным крестом. В то время, как на убежище напали Пожиратели, я трахалась с одним из них. Подбородок начинает трястись, а в носу неприятно щиплет. Шлюха. Предательница. Падшая женщина. Прохладная липкость между ног и саднящая боль лишь подтверждают это. Стискивая зубы и палочку в руках — направляюсь в само здание. Битва окончена, и я пришла, когда уже пользы от меня никакой. Вижу Рона и мчусь к нему, не замечая, что слёзы буквально слетают с моих щёк. И когда добираюсь к нему, то замечаю тело у ног моего друга. Боюсь опускать глаза, но всё же делаю это. Коллин Криви, мальчик, которому только недавно исполнилось семнадцать. И пусть ему не позволяли участвовать в боях — он приносил не меньшую пользу в мини-госпитале Малсбери. Мальчишка, что просил меня потренироваться с ним в неких заклятиях, делился со мною всякой информацией, подцепленной из прочитанных им книг, и неважно, что я уже давно знала то, о чём он говорит — я любила слушать его. И вот он лежит на земле с перерезанным горлом и отсутствующим стеклянным взглядом всматривается в потемневшее небо. Он не успел пожить даже — судьба не дала такой возможности. Ты могла спасти его — если бы пришла вовремя. Если бы предупредила — у него был бы шанс. Сажусь на колени перед телом Коллина и дрожащей рукой закрываю его веки. Прости меня, Коллин. Прости, что позволила случиться этому. Прости, потому что я себя простить не смогу. Уже глубоким вечером, пребывая на площади Гриммо, я узнаю, что на Малсбери напали не простые солдаты Волдеморта, а подготовленные бойцы во главе с Люциусом Малфоем. Искали они Гарри, или просто воспользовались возможностью нанести удар по Ордену — информации нет. Когда о нападении стало известно — было слишком поздно — Люциус Малфой покинул поле битвы вместе со своим войском, прихватив десятки пленников. Итог: тридцать волшебников захватили в плен, пятьдесят были убиты. Выживших нет. Нападение произошло сразу перед тем, как я аппарировала в Мунго, и длилось около часа. Я слушаю эту информацию, принимаю её, обрабатываю. Сочувствие ещё живёт во мне. Жалость ещё скребётся в грудной клетке. Но именно в этот момент я понимаю, что с сегодняшнего дня моя разодранная душа будет остывать день за днём. День за днём. Пока не превратится в лёд. Пока мои чувства не превратятся в прах. Пока от моей души не останется и маленького клочка. Остаток вечера провожу в своей комнате, и ни одной слезинки из моих глаз, ни одного горестного вскрика из моего горла. Я приняла душ, докрасна растирая мочалкой свою кожу, выбросила одежду и свела все следы чужих прикосновений — без единого сомнения. Ничего нет. Во рту непонятный привкус — наверное, так чувствуется вкус пепла — как грязь, оседающая на поверхности зубов и скрипящая, забивающая глотку. Ты забудешь его, Гермиона Грейнджер. Ты забудешь всё, к чему он имеет отношение. Надеюсь, что смогу сомкнуть глаза, и хоть сегодня кошмары оставят меня. Но стоит мне лишь прикоснуться головой к подушке и провалиться в сон — я слышу голос, зовущий меня в темноте: — Гермиона. Ты слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста, Гермиона.
Я знаю этот голос. Знаю, кому он принадлежит...