Часть 4,2
И сейчас, находясь в шоковом состоянии от неожиданного нападения, заставшего меня врасплох, я чувствую оцепенение — я тоже не могу дать отпор.
Я ищу в себе нужные эмоции, перебирая их, пытаясь найти ту, что поможет мне выбраться из крепкого захвата сильных мужских рук. Ищу и не могу найти — всё не то, не подходит... Ужас сковал мои мышцы, не позволяя двигаться. Истерика заглушает глас разума, не позволяя думать. Страх захватывает моё тело, не позволяя сопротивляться. Не то, Гермиона, не то. Ты не сдашься — не имеешь права. А чужие руки мерзкими касаниями проникают под футболку, шарят по телу, проникают под бюстгальтер, больно стискивая оголённую грудь. Паника берёт верх над разумом. Она истерически вопит о том, что нужно сдаться, просит расслабиться и переждать — стерпеть, выдержать. Я чувствую его восставшую плоть, что плотно упирается ниже моей поясницы. Нет, нет, нет. Он прижимает меня к полу, а сам давит своим весом на спину, приподнимая лишь немного в сторону, для своего удобства. Его левое предплечье фиксирует заднюю часть шеи, а правая рука лапает меня под одеждой. — Я ещё никогда не трахал волшебницу — интересно, между ног у тебя тоже бурлит магия, м? Он ржёт отвратительным колючим смехом, обдавая меня зловонием своего рта. Я не слабая. Я не слабая. Я не слабая. И в тот миг, когда он срывает пуговицу на моих штанах, проникая рукой ниже, я, наконец, нахожу в себе стержень, пропитанный эмоцией, в которой я нуждаюсь больше всего. Ярость. Прижимаю свой подбородок к груди и резко ударяю затылком в лицо насильнику, игнорируя собственную обжигающую боль. Слышу лёгкий хруст и чувствую, как его хватка уменьшается, но он всё так же продолжает лежать на мне. Завожу правую руку себе за спину и, не дав себе даже секунды на сомнения, наощупь нахожу мужскую мошонку, обхватывая её. Я сжимаю свой кулак так крепко, как только могу. Крик боли рассекает темноту, нарушая тишину, эхом отбиваясь от каменных стен и улетая вдаль. Я вырываюсь из-под пропитанного потом тела и молнией бросаюсь к выходу из темницы. Адреналин переполняет меня, кровь стучит набатом в ушах, и я действую чисто на автомате, находясь во власти чувства собственного самосохранения. Всего шаг отделяет меня от возможности выбраться из собственной темницы, но крепкая хватка на волосах пресекает все попытки к бегству. Он тянет меня за волосы и силы его захвата вполне достаточно для того, чтобы снять мой скальп вместе с волосяным покровом. Боль затапливает до рези в глазах, прошивает до слёз... Пытаюсь обхватить его руки, чтобы уменьшить натяжение, но я слишком слаба физически. — Сука, — он приближает своё лицо практически вплотную, и я вижу, что из его носа хлещет кровь. — Ты пожалеешь, что родилась на свет, я обещаю тебе это, тварь. Резкий удар кулаком сокрушительной силы сбивает меня с ног, и я падаю на холодный пол, усыпанный соломой. Правая часть моего лица горит огнём, и тоненькая струйка крови стекает по подбородку. Я хочу сплюнуть накопившуюся слизь во рту, но не могу заставить себя сделать даже вдох. Мой мозг отключается, всё происходящее вокруг перестаёт иметь значение, и я понимаю — моё тело и мой разум сдаются. И когда я чувствую удар, что приходится в область живота, ближе к рёбрам — падаю на спину без единого шанса на то, что смогу подняться когда-либо. Мой мучитель наваливается сверху, коленом раздвигая мне ноги, и задирает свитер вместе с футболкой, прихватывая бюстгальтер. Я чувствую, как холодный сквозняк гуляет по моей груди и понимаю, что сегодня я встречу свою смерть. — Сама виновата — не нужно было дёргаться, — он звучит самодовольно, и его голос сочится возбуждением. И когда его зубы с несдерживаемой злостью смыкаются на нежной коже моей груди, я кричу от невыносимой боли, разливающейся во мне мучительно рекой. Руки скребут пол в поисках чего-то, но я у меня нет никакого преимущества перед грубой физической силой. И в тот миг, когда он проникает пальцами за пояс моих штанов, я перестаю чувствовать на себе вес чужого тела. Я вообще перестаю чувствовать что-либо. Я могу лишь повернуть голову и наблюдать сквозь пелену слёз за тем, как парень, имя которого мне неизвестно, отбрасывает в сторону неудачливого насильника, нанося последнему удары в область лица и хватая за воротник потасканной рубашки. — Ты что творишь, Рой? Какого хрена? — его баритон становится выше на октаву от еле сдерживаемой злости. Рой, видимо, потеряв ориентир в пространстве, обхватывает руки держащего его за воротник парня. Лицо мужчины — сплошное месиво и он сплёвывает бурую жидкость на пол. — Тебе-то что, Николас? Она — пожирательская подстилка. Наверняка в ней побывал не один чистокровный член — одним больше, одним меньше — ей без разницы, — Рой обращает мутный взгляд своих глаз на меня, и я нашариваю дрожащими руками свитер, прикрывая свою наготу, даже не поправляя бюстгальтер. Этот жест не связан с моей мозговой деятельностью — я действую чисто рефлекторно. Слова, что вырываются изо рта этого мерзавца, повисают тяжёлым облаком в спёртом воздухе и оседают липкими каплями на поверхность моей кожи. Унижение настигнет меня потом, сейчас же я просто сломанный, безвольный клубок из агонии и пульсирующей боли. В моей голове — пустота, и только слёзы крупными горошинами скатываются из моих глаз и теряются в висках, падая на сырую землю. Правая часть лица онемела, и я плохо вижу одним глазом из-за гематомы, что наливается горячим огнём в эту же секунду. Грудь нещадно жжёт от сильного укуса, а в живот будто воткнули десяток раскалённых кинжалов. Я чувствую прохладную влажность в области затылка и понимаю, что старая рана открылась и кровоточит. Боль опоясывает меня — ноет, режет, тянет. Не могу сдержать стона вперемешку со всхлипом. И подняться тоже не могу. Парень, которого, оказывается, зовут Николас, встряхивает моего мучителя, поднимая на ноги, и толкает к выходу. — Ты забыл о нашей цели, дракл тебя возьми. Мы так близко, а ты чуть всё не испортил, — молодой человек со всей силы выталкивает и так не особо сопротивляющегося Роя из камеры. А после оборачивается ко мне. До этого момента я думала, что не способна даже шевельнуться, но я ошибалась. Стоит ему сделать шаг в мою сторону, как я, позабыв о боли, поднимаюсь и бегу в свой тёмный угол, сжимаясь и обхватывая коленки руками. Пытаясь слиться со стеной. Стать её частью. Стать камнем, и остаться навсегда неподвижной в своей неприкосновенности. — Он больше тебя не тронет, — Николас, видя мою реакцию на его движения, замирает с поднятой рукой. — Ты слишком хорошенькая, а он никогда не пользовался спросом у женщин, вот и не удержался. Последняя фраза звучит так легкомысленно, будто мы ведём непринуждённую беседу за чашечкой чая. Меня только что чуть не изнасиловали, а он ведёт себя так, будто Рой позволил себе лёгкую вольность в мою сторону. Как будто не пытался оторвать кусок моей плоти своими гнилыми зубами. Я не понимаю происходящего. Я лишь смотрю исподлобья в тревожном ожидании на человека, стоящего напротив меня. Если он подойдёт ещё немного — я начну кричать. Это не спасёт, я знаю, просто моя психика не выдерживает, и нервный срыв маячит на горизонте, мчась ко мне на всех парах.
Николас поднимает обе руки и отходит в свой ранее насиженный угол. Я не выпускаю его из поля своего зрения ни на секунду. Всё моё тело пребывает в оцепенении, и мне тяжело дышать, хотя, вполне вероятно, проблема в треснувшем ребре — я не знаю. — Почему ты спас меня от него? — я должна знать, я хочу понять. Наверное, я окончательно съехала с катушек, но кто осудит меня? — У Роя нет права трогать тебя. Он всматривается в моё лицо, а потом резко отворачивается в сторону, явно задумавшись о чём-то своём. — Рой — единственный человек, которому я могу доверять. Розалина была его племянницей. У него больше никого не осталось — так же, как и у меня. Волшебники лишили его семьи, надругались, опорочили, уничтожили её остатки. Когда Рой смотрит на тебя, он видит магглорождённую, пришедшую к нам из другого мира. Магия клокочет в твоей крови, хоть ты чужая, в то время как он, появившийся на свет в Волшебном мире, лишён того, что должно принадлежать ему по праву рождения, — голос Николаса становится выше от злости, и я отмечаю проскальзывающие в нём нотки истеричности. — Но даже не этот факт беспокоит его, а то, что ты, будучи защитницей обездоленных и нуждающихся — течёшь по прихвостню Тёмного Лорда. Ты поедаешь своими огромными глазищами мерзкого, испорченного Пожирателя Смерти, чья кровь не так чиста, как он пытается показать. В голосе Николаса так явно слышится осуждение, в его глазах плещется такая ненависть, что я теряюсь и не могу различить — озвученное касается Роя или эти мысли принадлежат самому Николасу. — Тебе не стоило приходить в наш мир — ты чужая здесь. Так не должно быть, Гермиона. Это немыслимо — слышать подобное от того, кто не является чистокровным волшебником, не владеет магией, и который, по всем законам логики не должен взращивать в себе такие предубеждения, произносить речи, что так перекликаются с идеологией Волдеморта. Но вот он — перед моими глазами, с горящим в презрении взглядом говорит, что я не принадлежу этому миру, что я недостойна, намекает, что я украла нечто ценное у него — полноправного жителя Волшебного мира. — Но благодаря этому грязному секрету, который вы оба храните, я нахожусь у своей цели настолько близко, как никогда раньше, — он так внезапно меняет тему, возвращаясь к Малфою, что я просто теряю нить разговора в целом. — И хоть это отвратительная мерзость — признаю, что ваша порочная, больная связь мне на руку, — он успокаивается так внезапно, что я просто не успеваю за сменой его настроения. Боль невыносимо пульсирует во всём моём теле — мне кажется, что я — сплошная рана. Хочу свернуться калачиком и плакать, зализывая свои увечья, но у меня нет такого преимущества — я не могу позволить себе развалиться кучкой на этой холодной сырой земле. Я хочу кричать ему в лицо, что между мной и Малфоем ничего нет — то, о чём он говорит — плод его больной фантазии, не более. Но на деле же пытаюсь сдержать рвущиеся слова. — Это крайне самонадеянно, использовать меня, как приманку, только из-за одного увиденного тобой эпизода. Как ты собираешься сообщить обо мне? И почему не сделал этого раньше? Эти вопросы давно мучают меня, не дают покоя, и я даже немного подаюсь вперёд в нетерпении узнать ответы. Николас лишь хмыкает, без сомнений заметив моё маленькое движение. — Ты права — я пошёл на риск, — он поднял свою руку, пытаясь разглядеть нечто интересное на своих пальцах. — Пришлось немного понаблюдать за твоим Пожирателем. Я видел, в какой растерянности он крутил в руках твою разломанную палочку. Всё время, что ты здесь — он рыщет в округах, заглядывая под каждый камень, суёт свой нос в каждый покинутый дом, заброшенный сарай, допрашивая всякого сквиба, что попадается ему на пути. Не рассказывай мне басни, девочка — я знаю, что видел. Нет надобности искать с ним встречи — он сам придёт сюда. Я дрожу от услышанного, зажмуриваю глаза так сильно, что кажется, вся влага, скопившаяся в моих глазницах, выливается через край. Драко... ищет меня... Несмотря на своё состояние, на пылающую жарким огнём боль — я чувствую, как во мне шевелится то, что заставляет просыпаться по утрам, то, что не даёт скатиться окончательно во мрак и затеряться там навечно. Я всей своей растерзанной душой верю, что Драко придёт — не могу не верить, не могу утратить то единственное, что держит меня на этом свете. Надежда. Но что-то не сходится — я как будто вижу кусочки пазлов, перебираю их в руках, примеряю, но картина никак не складывается в цельное полотно. Что-то не так. Николас поднимается на ноги, и все мои размышления вмиг вытесняет очередной приступ паники. Но парень, слава Мерлину, направляется прочь из моей камеры. — Ты не боишься, что он не станет отвечать на твои вопросы и просто убьёт? — я не могу удержаться от волнующих меня вопросов и, по правде сказать, боюсь остаться одной — вдруг Рой вернётся, чтобы закончить начатое? Мой спаситель замирает на секунду, раздумывая, а потом достаёт из кармана полотняный мешочек, размером с ладошку, и демонстративно размахивает им. — Не убьёт, ведь для этого ты мне и нужна — как гарантия. Я прекрасно понимаю, что, если бы не ты — я не смог бы добраться до такого высокородного прихвостня Тёмного лорда. А после того, как мы закончим, — Николас трясёт содержимым в своей руке, — я получу то, за чем шёл всё это время. Я недоуменно таращусь на руки парня, не понимая, о чём он вообще говорит. У меня сложилось чёткое впечатление, что Николас имеет некие психические отклонения, протекающие на фоне посттравматического стресса. Судя по его рассказам, Николас и до трагедии не отличался стойкой психикой, раз Розалин «успокаивала его злобу» и «удерживала демонов, живущих в голове». А произошедшая трагедия могла сломать его окончательно. Такие люди непредсказуемы и опасны. Но какая-то часть меня понимает боль Николаса, сочувствует его горю. Утрата вызывает отклик в моём сердце. В конце концов, он спас меня от изнасилования. Приняв моё напряжённое выражение лица за интерес, видимо, Николас с непонятным мне детским восторгом решает объясниться. — Бабушка Розалины была волшебницей и когда она узнала, что кровь её единственной внучки лишена и толики магии — преподнесла ей первый и единственный подарок. Старуха наложила заклятие на четыре камня, которые могут скрыть человека от глаз любого существа — стоит только окружить себя ими, и ты просто скрываешься под защитными чарами. На открытой местности такой трюк не сработает — только в помещении или в лесу. Благодаря этим камушкам я следил за тобой, оставаясь незамеченным. Зачарованные предметы. Я читала об этом ещё до того, как попала в Хогвартс — это была примитивная магия, не требующая огромных затрат, что-то на уровне напоминалки, подаренной Невиллу его бабушкой. В мире волшебства маленькие дети играют в прятки, используя зачарованные таким образом предметы. Но для таких людей, как Николас, лишённых магии, такие вещи, безусловно, имеют ценность. — Почему же Розалина не воспользовалась камнями во время нападения Пожирателей? — этот вопрос вылетает из моего рта прежде, чем я успеваю обдумать его.
Да, я жалею о том, что спросила, едва увидев страдальческое выражение лица Николаса. — Потому что посчитала, что мне, идущему в лес, где рыскает всякий сброд, камни пригодятся больше, нежели ей, ожидающей моего возвращения. С этими словами он тихо выходит в коридор и тонет во мраке. Оставив меня наедине со своей болью и страхом — сидящую на холодной земле, слегка присыпанной соломой. *** Кажется, я задремала, потому что прихожу в себя лишь в тот миг, когда лязганье замка неприятной волной ударяет по моим ушам. Николас стоит прямо передо мной, и в его руках холодным светом, отбивая блики пламени, потрескивающего в факелах, мерцает металл тонкого лезвия. Я бьюсь в истерике, накрывшей меня в одно мгновение — вот я только что пребывала в некой прострации, сейчас уже кричу неистово, испуганно, исступлённо. — Заткни её, Николас, иначе они услышат, — мой не заплывший глаз выхватывает силуэт Роя за спиной застывшего надо мной мужчины, и я кричу ещё сильнее, отбиваясь руками от протягивающего ко мне руку Николаса. Крепкая хватка. Вспышка боли в области внутренней стороны локтя, и я чувствую, как прозрачная жидкость проникает в мою вену, разнося странное онемение по всему телу. Вот и пришёл мой конец. Вот и всё — я умру здесь, и никто даже не узнает, что со мной произошло. Господи, помоги мне. Николас хватает меня за волосы и единственным резким движением отсекает одну прядь. От неожиданности я даже перестаю вопить, как баньши — реальность происходящего накрывает, и я просто ломаюсь. Не выдерживаю всего того, что происходит вокруг меня. Кто все эти люди? Чего они хотят от меня? — Действуем по плану. — Николас, давай оставим всё как есть — Розалину уже не вернуть. — Ты должен следовать плану, Рой. Иди же, уноси свои ноги. — Он убьёт тебя, когда увидит, что ты с ней сделал. — Я уже мёртв давно — ты знаешь это. Прощай, друг. Перед моими глазами разворачивается некое действие, ведётся, несомненно, важный разговор — но я уже не в состоянии различать происходящее. Я — зритель, сидящий в первом ряду и смотрящий пьесу, но не понимающий, о чём идёт речь. Язык немеет. Руки теряют ощущение твёрдости и чувствуются бескостными, мягкими, податливыми. Я чувствую себя тяжёлой, неповоротливой, способной вдыхать воздух через нос мизерными порциями. Ужас наполняет мои внутренности, пропитывает каждую пору, просачивается в каждый сантиметр моей кожи. Я не контролирую своё тело. Я не могу пошевелиться. Топот убегающего прочь мужчины отбивается пульсом в моей голове, стуча молотком внутри черепной коробки. В безуспешной попытке пытаюсь пошевелить губами, но всё попусту. Всё, что я могу делать — следить за происходящим, на большее меня не хватает. В поле моего зрения появляется сосредоточенное лицо Николаса — эмоции меняют черты его лица, но я не пытаюсь разглядеть их, мне не до того — в его глазах я читаю свой приговор. — Ну что, красавица, пришла твоя очередь быть главной героиней сегодняшнего вечера. Всё, что я могу делать, когда он поднимает меня и вытаскивает с моего безопасного места — беззвучно плакать. Моя голова опирается на плечо Николаса, а его рука держит меня за талию — он волочит меня тряпичной огромной куклой к выходу из камеры и ныряет в темноту каменного алькова, расположенного в стене одного из коридоров, прямо напротив моей камеры. Парень вытаскивает мешочек, который показывал мне ранее, и бросает четыре камушка на границу перехода коридора в нишу, где мы находимся. Остаток моего разума пытается понять суть происходящего — но то ли я уже не могу чётко мыслить, то ли безумие, разворачивающееся вокруг меня, не поддаётся никакому объяснению. — Запоминай каждую секунду происходящего в этот вечер — он будет стоять перед твоими глазами всю оставшуюся жизнь, — голос Николаса обжигает моё ухо, и мне хочется оттолкнуть его тело от себя, избавиться от этой тяжести, но я не могу и пальцем пошевелить. Эхо шагов привлекает моё внимание, и я всматриваюсь напряжённо в темноту. По мере приближения я различаю силуэт. Свет, что дарят факелы, освещает прибывшего, словно поклоняясь ему — сперва выхватывает его ботинки, поднимаясь благоговейным освещением по длинным ногам, по узкой талии, оглаживает бликами грудную клетку и останавливается на его лице. Тёмная мантия, что может потягаться в своей мрачности с самой чёрной ночью, закреплена на его широких плечах, правая рука уверенно сжимает древко волшебной палочки, а глаза, не зная усталости, осматривают каждый проём, каждый каменный свод. Его же волосы как первый снег, выпавший посреди ночи — ослепляет глаза, отбивает темноту, не позволяя той сожрать его во мраке. Он всё же пришёл. Он пришёл за мной. Меня трясёт внутри, но внешне нет ни единого признака моей агонии — я как восковая фигура в маггловском музее, с той лишь разницей, что мягкая — ломай, лепи, делай, что душе угодно. Внутри себя я неистово захожусь в крике. Я зову его. Призываю. Умоляю услышать. Драко. Драко. Драко. Вижу, как он ходит по моей камере, осматривая каждый угол — останавливается напротив тёмного закоулка, где я искала для себя убежища и напряжённо всматривается, будто чувствует, что именно там чаще всего пряталась Гермиона Грейнджер. Он не найдёт ни единого намёка на моё присутствие — где-то там валяется моя оторванная пуговица, и это — самое большее, что я оставлю после себя. Он хмурится и выходит в коридор. Напряжение Николаса становится ещё явственней, но мне нет никакого дела до моего похитителя — я смотрю на единственного мужчину, которого любила больше, чем свою жизнь. И люблю до сих пор. И продолжу любить после смерти. Ещё мгновение и он уйдёт. Все покидают меня. Рано или поздно. Не оставляй меня. Я не могу пошевелиться, не могу вскрикнуть — я не могу подать ни единого знака, что я здесь. Внутри себя я разрываюсь в неистовом крике, захожусь в безумной истерике, бьюсь в тщетных попытках освободить себя. Драко, не уходи, прошу... Я заперта в своём же теле, бесформенной кучей повисшая на руках у своего похитителя. Только слёзы текут сплошным потоком — но это же ничто — слёзы не услышишь. И он не слышит. Он не видит меня, упрятанную насильно в тёмном закоулке. Он не знает, как я молю его в мыслях — посмотреть в мою сторону, почувствовать меня. Но этого не происходит. Не оставляй меня, Драко... Не оставляй. Не покидай. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Жидкость скапливается в моём носу и стекает на сжимающую рот руку. Наверное, Николас делает это по привычке, ведь я не могу даже пальцем шевельнуть — я едва ли в состоянии удерживать свой здоровый глаз открытым. И всё, что я вижу — это нахмуренное лицо Драко, что осматривает каждый уголок, но не замечающий каменный альков, где притаился мужчина с безвольной девушкой в своих руках. — Драко, здесь никого нет, — голос Тео Нотта доносится из глубин коридора, привлекая внимание парня. — Давай проверим округу — темнеет. Мы только теряем зря время. Малфой в последний раз обводит взглядом место, которое стало моей личной тюрьмой, пропиталось моей болью, и разворачивается с намерением уйти.
И когда он проходит в метре от алькова, я издаю тихий писк. Николас позади меня сжимает тело до такой степени, что я чувствую, как мои внутренние органы смещаются со своего естественного положения. Его рука давит так на мой рот, что, кажется, ещё чуть-чуть и костная структура моего лица треснет, рассыпаясь на части у ног держащего меня мужчины. Давай же, Гермиона, попытайся ещё раз. Но Драко и так застывает на месте. Моё сердце бьётся ещё быстрее, отдавая эхом в висках. Я здесь. Я здесь. Я здесь. Он смотрит прямо в мои глаза, и я вижу в его взгляде выражение тревоги и беспокойства. Он смотрит на меня сверху вниз, снизу вверх. Он смотрит, но не видит. Не видит моих слёз, не видит, в каком я состоянии — для него я всего лишь каменная стена, каких тут неисчисляемое количество. Я вижу это лицо в последний раз — я понимаю это. Эти глаза — единственный свет, который мне суждено узреть перед смертью. Серебряные отливы, ледяное сияние и металлический блеск... Я знаю, что не покину этот грот — он станет моей могилой. — Драко, ты идёшь? Не уходи. Не уходи. Не оставляй меня... Но он не слышит. И с каждым удаляющимся шагом, я чувствую, как внутри меня умирает то, за что я держалась всё это время, одиноким огоньком гаснет, сдаваясь темноте. Во мне умирает надежда. И когда в гроте тишина опять вступает в своё правление — Николас выталкивает меня из алькова и тащит обратно в мой личный ад. Что творится у меня внутри? — Я не отдаю себе отчёт. Во мне гаснут последние искры жизни. И грубое скольжение джинсовой ткани до моих колен, вместе с бельём, не пробуждают меня к жизни, нет. Это лишь приближает час моей Смерти. Я вижу его движения, слышу его дыхание, я чувствую его плоть на поверхности моей кожи. Я наблюдаю будто со стороны за тем, как огромный мужчина нависает над обездвиженной девушкой, стягивает её штаны ниже — до самых щиколоток, и располагает так, чтобы ему было удобно сделать то, что он планировал уже давно. Я вижу Смерть. Она притаилась в темноте, там, куда не может пробраться ни один лучик света. Её пустые глазницы таращатся на меня, разглядывают, знакомятся... Она ждёт, чтобы забрать меня с собой — увести на другую сторону, к тем, кто уже давно заждался меня. Резкая боль, пронзившая моё тело, возвращает меня обратно, втягивает в свою шкуру, призывая чувствовать, приказывая действовать. Но всё что я могу — рыдать кровавыми слезами внутри себя. Пусть это закончится, пусть это закончится. Прошу, забери меня, Смерть. Умоляю, избавь меня от этой боли. Но она продолжает смотреть, бездействуя. Я вижу лицо своего насильника сквозь пелену непрекращающихся слёз — лихорадочный блеск завладел его зрачками, щёки окрасились красным румянцем, а на лбу выступил пот. Он не может выдержать мой прямой взгляд, выходит из меня, чтобы перевернуть на живот, приподнять безвольное тело, и опять бросает в кипящий котёл раздирающей боли. Мне тяжело дышать — жидкости из носа и слёзы перекрывают поступление воздуха. Я задыхаюсь. И в тот момент, когда я чувствую нечто тёплое, разливающееся внутри меня — я прекращаю быть. Я больше не борюсь. Гермиона Грейнджер просто перестаёт существовать. Как долго он терзает мое тело? Минуты? Часы? Вечность? Я давно потеряла счёт времени... Холодный металл касается моего горла острым лезвием, берёт под контроль мою сонную артерию. И когда я слышу хлопающие щелчки аппарации прямо в каменном гроте — никак не реагирую. Драко влетает в проём камеры и застывает столпом. Его палочка замирает в приподнятой руке. Я знаю, какая картина предстала перед его глазами, знаю. Опухшее, зарёванное лицо и гематомы — безвольная, со спутанными волосами и безголосая. Слабая. Парализованная. С приспущенными штанами... Но он смотрит лишь на нож у моего горла, больше никуда. В его левой руке зажата прядь каштановых кудрявых волос. — Ну здраствуй, мразь, — голос Николаса сочится ядом. — Я так долго искал встречи с тобой. До тебя добраться было непросто. Ни один мускул на лице Малфоя не дрогнул — я наблюдаю за ним с больным интересом — он вообще не двигается, будто его тоже парализовало. — Отпусти её. Я обещаю, что не стану бороться с тобой, — голос Драко тоже не дрожит. Лающий смех за моей спиной даже для моего потухшего разума звучит нездорово. Драко на мгновение переводит взгляд на Николаса, но потом возвращается, будто он боится — если отведёт глаза — мне перережут горло. — Палочку на пол и скажи своим псам свалить. Даже отсюда я вижу их туши. Драко мгновенно, без раздумий, выбрасывает древко из своей руки, и палочка с глухим звуком катится вглубь камеры — но никто даже не следит за её маршрутом. — Малфой, — я не вижу стоящих позади Драко людей, но мне знаком этот голос. — Дай мне прикончить этого выродка. Лезвие прижимается ощутимей, и мне кажется, что если я вдохну — кожа на шее разойдётся идеально ровной линией, мгновенно наполненной алым. Драко не отводит глаз от кинжала, кажется, он даже не моргает — только челюсть сомкнута до такой степени, что ещё немного и его зубы сотрутся в труху. — Уходите, — в ответ лишь молчание и повисшее в воздухе несогласие. — Я кому сказал — уйдите сейчас же! Два хлопка аппарации, и нас остаётся только трое. Если считать моё тело без души за живой организм. — Как я полагаю — тебе нужен я. Отпусти девушку, — голос спокоен, холодный, с ноткой охлаждающей злости, с привкусом горечи, приправленной яростью. Николас на предложение Малфоя реагирует тремором в руках и бешенством в голосе. — Занятно, когда я висел под потолком своей лачуги, то так же умолял глазами тебя прекратить то бесчинство, что свершалось перед твоим носом. Я не смог добраться до тех тварей, что надругались над моей Розалиной — они подохли, я знаю это. Но я жил ради встречи с тобой, грезил об этом, планировал — и этот час настал. Остатки разума доносят мысль, что всё это время Николас играл со мною в игры, правила которой известны лишь ему: что из рассказанного им правда, а что вымысел — мне не дано понять. Мне это уже и не нужно. Не сейчас, когда я перед лицом смерти, в полусознательном состоянии валяюсь в грязи, и меня удерживает мой личный палач. — Я понятия не имею, о чём ты толкуешь, мать твою, — Малфой всем своим видом демонстрирует непонимание, и от того яд в его голосе слышится ещё выразительней. — Ты был там, в северной деревушке шесть с половиной месяцев назад, когда искал мерзких приспешников Ордена. Пока ты ходил из дома в дом — твои малолетние дружки насиловали девушку — и ты видел это. Видел, но ничего не сделал, чтобы помочь — просто ушёл. Ты просто развернулся и ушёл, мерзкое животное! Ты ничем не отличаешься от них, слышишь, ты такой же! Понимание сверкает холодным блеском в глазах Малфоя, расплёскиваясь по всей радужке, заполняя сознание, не оставляя след сомнениям. — Ты хочешь разобраться со мной — отлично, я здесь. Но отпусти девчонку, и она уйдёт вместе с моими людьми — даже палочку заберут. Мы останемся один на один — разве не этого ты хочешь? Они говорят обо мне — я понимаю, но мой разум, мои чувства и восприятие заторможены до такой степени, что происходящее вокруг кажется каким-то неестественным. Единственное чего мне хочется — выйти из своего тела и уйти туда, где нет боли, нет ощущений чужой
плоти в моём влагалище, ненавистных касаний, что навечно оставили свои грязные отпечатки на поверхности моей кожи. — Боишься за свою магглорождённую? Я не собираюсь её убивать — никогда и не планировал. Высшие силы благоволили мне, сведя с ней на одной дороге. Капли слюны летят во все стороны, оседая на поверхности моего свитера, но что такое эта жидкость на текстиле в сравнении с тем, что он оставил внутри меня? — Когда ты рыскал здесь в её поисках — она видела тебя, смотрела в мольбе — но ты даже не заметил. Ты был слеп в своём бессилии. Таким, как я был в тот день — неспособный помочь. Ты знаешь, она плакала, когда ты развернулся и ушёл, оставив её мне на растерзание. И я сделал это — сломал её. Сломал так же, как когда-то ты позволил сломать мою Розалину. Отныне эта девушка никогда не будет прежней. Отныне ты будешь жить, зная, что мог спасти свою любимую от насилия — был рядом, но упустил этот шанс. Советую приглядывать за ней — не сегодня-завтра можешь найти с перерезанными венами. Хотя, сомневаюсь, что после сегодняшнего она позволит тебе даже посмотреть в свою сторону, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Драко стоит, не двигаясь, и крылья его носа раздуваются в ярости, бледная кожа приобрела пунцовый оттенок, хотя, возможно, это всего лишь отблески пламени на его щеках. Неизменно лишь одно — взгляд на лезвии ножа у моей шеи. Николасу нравится, как реагирует Малфой на его слова: он упивается чувством власти над ненавистным Пожирателем, смакует каждую букву, каждое произнесённое слово. — Она — хороший человек, и даже то, что её кровь незаслуженно насыщена магией, не изменит этого. Вина её лишь в том, что она связалась с таким дерьмом, как ты — за что и пострадала по итогу. И Драко не выдерживает — я вижу, как маска спокойствия и хладнокровности трещит по швам: покрывается мелкими трещинками, теряет свою целостность и рассыпается мелкой крошкой. — Я убью тебя, клянусь — тебе не жить в этом проклятом мире. Я отрежу твой грязный член и засуну в глотку, пока ты будешь визжать как свинья, истекая кровью. Я сделаю это без единого проклятия — только с помощью своих рук. Отпусти её, иначе ты пожалеешь о том, что твоя мамаша не выбросила тебя на помойку сразу же после того, как ты вылез из её утробы, — слова Малфоя наполнены обещанием, священной клятвой — не голос вовсе, а глас возмездия. Но единственное, чего добивается Драко своими свирепыми высказываниями — заливистый смех безумного человека. — Ты так ничего и не понял, верно? Тебе не победить в этой игре — ты проиграл ещё в тот момент, когда обнажил свои чувства. И этим навлёк катастрофу. Она будет жить в отвращении к твоим прикосновениям, а ты захлебнёшься в мутных водах собственной вины, — Николас за моей спиной расслабляет руку и легонько смещается в сторону. — Даже убить меня не выйдет — ты не получишь ничего для себя, в то время, когда я, даже будучи мёртвым, отберу у тебя всё. Я буду рядом, когда ты решишь подойти к ней, моё лицо она будет видеть, когда ты надумаешь прикоснуться к ней... — Николас выдыхает слова злобы, и его голос срывается на последующих словах. — И это лучшее отмщение, которое я мог пожелать. Парень отталкивает меня и одним резким движением вонзает лезвие ножа себе в живот. Это выглядит... занятно: металл протыкает кожу и входит в полость, как столовый нож в слегка растаявшее масло — вроде и легко, но с некой долей сопротивления. Руки, сжимающие рукоять, окрашиваются тёмной кровью, обильно хлещущей из раны — она набирается вокруг клинка и стекает вниз. Я бесполезным мешком заваливаюсь на пол и первое, что делаю — забиваюсь в свой угол, машинально натягивая джинсы, прикрывая своё истерзанное тело. Я — сплошная боль, но чувствую её будто издалека — всё моё внимание сосредоточено на сцене, разворачивающейся перед моими глазами. Я даже не осознаю, что могу двигаться. Один взмах ресниц, и Николас прижат к каменной стене телом Малфоя: его тяжелые вздохи предсмертным храпом разносятся по всему гроту сквозь перекрытую чужим предплечьем гортань. Я словно в замедленной съёмке наблюдаю, как вторая рука Драко обхватывает руки Николаса, что до сих пор удерживают рукоятку ножа и одним выверенным, чётким движением вспарывает брюшную полость последнего до рёберных хрящей. Малфой не даёт ни единого шанса Николасу выпустить крик боли — он сжимает горло до фиолетовых разводов, до множества кровоизлияний в слизистую оболочку глаз, до синюшности кожного покрова. Это отвратительное зрелище. И прекрасное. Истерзанная часть меня, та, что кровоточит, та, что болит — мысленно катается в грязи этого места, пачкается в обилии земли и крови, втирает эту смесь в свою кожу с безумным ликованием, наслаждаясь возмездием, упиваясь чужой смертью. Я дикая в своём безумии. Безумная Гермиона Грейнджер. Другая же часть меня, та, хорошая девочка, рациональная, сострадательная, умеющая любить и принимать любовь — оцепенела от ужаса происходящего, от реки крови, что лужами разлилась под ногами, от людской жестокости, ненависти и равнодушия. Смерть скалится беззубым ртом, молчаливо отказывая мне в моём желании умереть, растворяется во тьме, оставляя меня с моей болью. Она приходила не за мной... И когда кислород беспрепятственно проникает в мои лёгкие — я кричу. Я кричу. Мои глаза застилает тёмная пелена — я не вижу ничего. Мой слух пропадает — я не слышу звуков. Моё сознание гаснет — я не воспринимаю реальность. Мой крик обрывается так же внезапно, как и раздался мгновением раньше. Меня нет. Меня нет. Меня нет. Остался только голос — слабый, беспомощный и испуганный. — Мама? Где моя мама? Я хочу к маме....