Часть 5
— Мама? Где моя мама? Я хочу к маме... Просыпаюсь, резко распахнув глаза и практически упав с постели. Моментально забываю, что мне виделось во сне – лишь обрывки воспоминаний мельтешат в сознании и гаснут через несколько секунд после того, как я прихожу в себя полностью. Мне нужно защитить своих родителей – у меня есть некие предположения, как именно я должна поступить, но я не могу осмелиться сделать этот шаг. Я ещё не готова. Не готова отпустить их. Не отпустить, Гермиона – защитить. Этот учебный год подходит к концу, и я не знаю, когда вернусь в Хогвартс. Вернусь ли? Ещё один сложный год в череде опасных предыдущих... Но для меня он стал особенным. Он принёс мне новую боль, ранее мне незнакомую, на этот раз не имеющую отношения ни к моим друзьям, ни к Волдеморту, ни к волшебству в целом. Я познала тонкость душевных метаний, силу сердечных страданий и испытала весь спектр разрушающих эмоций. Просто ты выросла, Гермиона. Сгустившиеся тучи зла нависают над мирными волшебниками Магической Британии – идёт борьба за власть. Борьба за выживание видов, свободу и за право просто жить. Стараясь ступать тихо и не побеспокоить слегка похрапывающую Джинни, подхожу к стрельчатому окну и вглядываюсь вдаль. Мрачные небеса как будто всё ещё хранят проблески огней, выпущенных волшебниками, как последнюю дань уважения Великому магу, мудрому профессору и замечательному человеку — Альбусу Персивалю Вульфрику Брайану Дамблдору. Тихая печаль окутывает меня, заставляя горько поджать губы. Рассказ Гарри о смерти профессора, проникновение Пожирателей Смерти в школу и роль Малфоя в этом беспорядке отзывается тупой болью в моём сердце. Теперь он тоже с ними – ушёл во тьму, запятнал себя меткой служения и поклонения чудовищу. Горечь поднимается во мне и собирается тугим комком в моём горле, нос предательски щекочет, а в глазах плывёт. Мерлин свидетель, я не спала нормально с тех пор, как Малфой ушёл с Пожирателями. Я всё думала, анализировала и когда поняла, что уже не в состоянии выносить свои же мысли по поводу отношения его ко мне – сдалась, принимая самый тяжёлый ответ, лежащий на поверхности моих метаний. Он обманул меня. Мысленно переношусь в то место, где была счастлива, хоть этот миг продлился так недолго. Мне нужно пойти туда ещё раз и попрощаться с тем местом. Прямо сейчас. Привычно выскальзываю из Гриффиндорской спальни и бреду выученным наизусть маршрутом – кажется, если завязать мне глаза – я найду дорогу вслепую, ни разу не споткнувшись. В моей голове стоит шум, дыхание сбито, но глаза уже сухие. Я бегу, покинув стены замка, не обращая внимания на то, что грязь пачкает школьные ботинки и брызги некрасивыми потоками ложатся на мои бежевые брюки. Тонкая кофточка, в спешке наброшенная на футболку, не защищает от ночного промозглого воздуха - я всё равно не чувствую холода. Мне кажется, что я медленно перестаю чувствовать вообще что-либо. Гремучая ива находится в состоянии покоя, но мне хорошо известны её свойства. Подбираюсь ближе и нащупываю нужный мне деревянный сучок, легонько нажимая на него. Сегодня я даже не оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной не следят. Темнота подземного тоннеля внушает инстинктивный страх, но во мне даже опасений не осталось. Визжащая хижина в запустевшем, одичалом саду встречает меня заколоченными окнами и обветшалой дверью. Странное, нежилое, полузабытое место, где обитают только призраки, судя по широко распространённым сплетням. Но для меня это место имеет совсем иное значение... Не страх я здесь почувствовала, не боязнь. Это место стало для меня средоточием воспоминаний и девичьих переживаний, первых прикосновений и первых признаний. Пьянящих поцелуев с ноткой горечи и обречённости во вкусе. Касаний, которых я не знала раньше. Они оставили горячие следы на моей коже. Мужского запаха, что теперь во мне, течёт в моих венах. Я смогу узнать его среди тысячи других. Замираю у двери и не могу заставить себя войти внутрь. Потому что знаю — покину это место совсем другой. Трусливое желание развернуться и уйти, сделать вид, что ничего не было, и забыть, как сон – охватывает всю меня. Так было бы проще — забыть и двигаться дальше. Но я — Гермиона Грейнджер, и я не привыкла убегать. Толкаю полусгнившую дверь и вхожу в помещение, минуя маленький коридорчик. Тусклый свет горящей одиноко свечи освещает единственную комнату, распуская по обшарпанным стенам причудливые тени – они пляшут, танцуя, сталкиваясь и поглощаясь друг другом. В который раз за этот вечер замираю, вперившись взглядом в стройную мужскую спину. Он тоже пришёл. О чём он вообще думал, заявляясь сюда после того, что натворил? Как посмел? А что же ты здесь делаешь, Гермиона? Зачем пришла? После того, что он сделал. Сердце глухими ударами бьётся где-то там, в груди, а я не в силах вымолвить и слова – стою и не могу оторвать глаз от ровной осанки. Он даже не шелохнулся с момента моего прибытия, но нет сомнений — ему известно, кто именно стоит за его спиной. Так и застыли: он впереди, спиной ко мне, не оборачиваясь, и я, идущая за ним следом, позади. Сердце сжимается в спазме от того, как эта картина отображает наши отношения. Шаткие, иллюзорные, покрытые тайной и обоюдным позором отношения. Во мне нет истерики, я не хочу кричать во весь голос, требуя объяснений, выслушивая оправдания — для этого уже слишком поздно и изменить ничего нельзя. Мне кажется, я не осознаю всю степень тяжести на моих плечах, но я уверена — понимание догонит меня в тот миг, когда я уже не смогу нести этот груз. Одна слезинка срывается из моих глаз, и я смахиваю её так быстро, что легко могу поверить – эта солёная капелька мне показалась. — Что из происходящего между нами было правдой? — мой голос вопреки моему замороженному состоянию души разливается дрожащей трелью в пустоте этой хижины. За что ты причиняешь мне такую боль? Он не мог так поступить со мной — не после того, что было. Просто не способен на это. Он способен попытаться лишить человека жизни, а вот завладеть разумом девушки, дабы отвести её взгляд от своих деяний – нет? Это смешно, Гермиона. Но вопреки логике, своему разуму и фактам, что упорно смотрят в моё лицо, я не верю, не могу принять то, что являлась частью его лжи. Он поднимает голову, реагируя на мой голос, и, наконец, поворачивается ко мне. Игнорируя собственный рассудок, я не могу оторвать глаз от его лица, отмечая тени усталости, что так явно проступают на светлой коже под его глазами, замечая потухший взгляд серых глаз. В отличие от моего, его взгляд подвижен — он осматривает всю меня: от носков потёртых ботинок до завитка волос на моей макушке. И молчит. Он молчит, и слёзы унижения наполняют мои глаза. — Это был твой изначальный план, так ведь? — Завладеть моим вниманием, переключить все мои мысли на себя, чтобы ты мог спокойно проворачивать эти гнусные вещи, а я, ослеплённая твоей ложью, не смогла ничего заподозрить. — Я чувствую подступающий ком в горле, но не могу позволить себе расплакаться перед ним. Не могу ещё больше унизиться. Хотя куда уже больше. Я так хочу, чтобы он опроверг все мои слова, нуждаюсь в его заверениях о том, что всё было реальным, искренним, настоящим. И чтобы не растечься солёной лужицей из слёз у его ног, продолжаю говорить — лишь бы не предаться жалости к себе. — Что ж, Драко Малфой, наследник древнего рода, получивший Тёмную метку – ты добился своего, — мой голос наполняет яд, и я рада этому. Эта отрава — внутри меня, и я хочу её выплеснуть, выплюнуть и избавиться от этого гадкого чувства.
Чувства, когда ты думаешь, что тебя использовали. — Расскажи мне, как тебя тошнило в туалете после моих поцелуев, как ты не мог отмыться от моих прикосновений, — мой голос всё же переходит на высокую частоту, обнажая все мои догадки, навеянные самовнушением вперемешку с реальными событиями. — Расскажи, как заставлял себя спать с той, кто отвратительна тебе, ради выполнения задач Волдеморта. Мне больно, мне обидно. Я презираю сама себя за слепоту и за свою вечную черту характера — доверчивость. Я верила ему. Верила его поцелуям, прикосновениям, горящему взгляду. Думала, что небезразлична ему... Я вижу, как с каждым произнесённым мной словом в потухшем взгляде Малфоя проявляются злобные проблески, делая его глаза более живыми и насыщенными. Парень в одно мгновение сокращает разделяющее нас расстояние, цепляет своими пальцами ткань моей кофты и тянет на себя. Характерный треск вынуждает подняться на носочки и смотреть прямо в его лицо. Так близко. Я зацеловала каждый сантиметр этой бледной кожи. Мои губы помнят ощущение мягкости его век, гладкость лба и лёгкой щетины в конце дня. Я запускала свои пальцы в эту светлую шевелюру, перебирая каждую прядь. Я зарывалась пальцами в эти волосы в моменты, когда он бродил своим языком по моей шее, практически придавив своим телом. Скажи что-нибудь, не молчи, останови поток грязных обвинений. Успокой меня, прошу. Не дай поверить в твою ложь, не позволяй усомниться в искренности твоих чувств. — Догадалась, значит. Тогда к чему все эти вопросы? — его голос тоже наполнен ядом. — Тебе стоило сохранить хоть каплю своего достоинства и не приходить сюда. Вот как, значит... Мне неудобно стоять на носочках — икроножные мышцы сводит в лёгкой судороге, но слава Мерлину, как только эта мысль мелькает в моей голове, Малфой слегка расслабляет руки, позволяя вернуться в нормальное положение. Он прогуливается развязным взглядом по моей фигуре и одобрительно хмыкает. — Хотя, — он отвратительно растягивает это слово, — вполне очевидно, почему ты прибежала сюда спустя пару дней моего отсутствия. Соскучилась? Последнюю фразу он произносит насмешливо и уничижительно, тем самым распалив мою злость до уровня ярости. Я отпихиваю его так резко, что он делает непроизвольно шаг назад. — А что ТЫ здесь делаешь, Малфой? Зачем пришёл сюда, рискуя? Я могу отплатить той же монетой этому заносчивому слизеринцу. В моём сердце боль, в моих глазах слёзы — но я поплачу потом, когда буду одна, а сейчас же ни одна грёбаная слезинка не покинет моих глаз. Я не слабая и никогда таковой не была. А в эту игру могут играть двое. Беру себя в руки, собирая остатки моего достоинства, и понижаю голос до проникновенного шёпота. В этот раз сама подаюсь вперёд, ближе к нему. Провожу неспешно пальцем по затянутой чёрной водолазкой груди, опускаясь до низа живота и — вот оно — замечаю, как его зрачки слегка расширяются. Ещё ближе. Поднимаю голову, и он неосознанно опускает свою, чтобы быть ближе. — Неужели ты пристрастился к сексу со мной, Драко? — имя произношу на выдохе, опаляя дыханием его лицо. Малфою не нравятся игры, тем более те, в которых его обыгрывают. Он перехватывает мою блуждающую ладонь и сжимает до ощущений лёгкой боли. Секундный интерес в его глазах меняется на холодный блеск металла. — Мы трахались, Грейнджер, — если бы голосом можно было убивать, то я лежала бы бездыханной сейчас на полу с десятками порезов. — Даже тараканы трахаются. А потом жрут друг друга. Мне кажется — я ненавижу его. Он выводит меня из себя вот такими грубыми, холодными, безжалостными разговорами. Убивает своим безразличием и своей заносчивостью. Я нуждаюсь в том, чтобы разбить это надменное лицо и посмотреть — такая ли его кровь кристальная, как о ней говорят? В отличие от него я не могу сдерживать свои эмоции, и Малфой, конечно же, видит меня насквозь. Он безусловно замечает, что ранит меня, причиняет боль своими словами — его глаза блуждают по моему лицу, считывая малейшее дрожание мускулов. Атмосфера взаимных оскорблений снижает свой градус, привнося в воздух что-то другое, нечто дрожащее и такое хрупкое, что кажется, одно лишь грубое движение разобьёт это нечто. — Ты должна покинуть пределы Волшебной Британии, Грейнджер, — сейчас его голос утратил нотки отчуждённости и звучит приглушённо. — Возвращайся в мир магглов, а ещё лучше уезжай за границу. Я всё ещё стою так близко к нему, что чувствую присущий лишь ему запах: смесь душистых трав и его естественный. Меня немного ведёт от нахлынувших воспоминаний, и я заставляю себя отойти, выдернув свою ладонь из его хватки. Он следит за каждым моим движением. — Уезжай как можно быстрее и не возвращайся, слышишь? Он пришёл предупредить меня? Значит ли это, что он...? Нет же, дурочка, остановись. Стряхиваю с себя эти глупые мысли и призываю весь свой рациональный ум, всю свою хвалёную мудрость, и что там ещё обо мне твердят люди, которые знать не знают, что я собой представляю. Потому что рядом с ним я становлюсь глупым карликовым пушистиком, а не той, самой умной ведьмой. Он сверлит меня своими невыносимыми глазами, вынуждая прекратить разговоры с собою же. Что ж, раз он принял серьёзный вид, то и мне стоит. — Ты знаешь меня, Малфой. Я никуда не сбегу — не имею права, точно так же, как и ты не имеешь никакого права просить меня о подобном, — я всё же пускаю ядовитые стрелы глазами. — А после твоего низкого поступка в отношении меня — я не желаю тебя не только слышать, но и видеть. Я думала, что он уже злой, но, видя его реакцию на мои слова, понимаю, что слегка недооценила всю обширность эмоционального диапазона Драко Малфоя. — Да, я знаю тебя, Грейнджер — ты дура с суицидальными наклонностями. Твоя голова битком набита книгами и бесполезными мыслями, — он повышает голос, и мне это не нравится. — Ты даже не представляешь, что тебя ждёт — магглорождённую подружку Поттера. За ним охотятся даже низшие отбросы магического общества — что станет с тобой, если тебя поймают? Вот сейчас я уверена, что ненавижу его. Он говорит о том, что мне и так известно — я давно приняла последствия того, что может случиться со мной во время войны. Но я живу в соответствии со своими убеждениями и не намерена изменять им. Мы на разных сторонах. Мы не должны встречаться под покровом ночи в старой хижине. Мы вообще не должны были быть на расстоянии менее чем в несколько метров друг от друга. То, что он сделал с Кетти Белл, то, что он запустил Пожирателей в школу — все его деяния против Дамблдора вызывают во мне волну горечи и разочарования, затапливают моё естество, что противится принятию таких вот ужасных поступков. Но я ненавижу его не из-за них. Я не могу принять, но всё же понимаю, почему он вынужден был сделать это. Да, я прекрасно представляю всю силу давления на этого парня, что стоит передо мной в своей привычной высокомерной манере с надменным выражением лица. Пускай мир рушится — Драко Малфой будет стоять и смотреть на это с таким видом, будто вынужден присутствовать на скучном светском приёме.
Я ненавижу его за другое. Моя ненависть имеет женское лицо. Её черты искажены его ложью, губы искривлены его притворством, лицо горит его неискренностью. Но вместе с этим, он как никто другой имеет все шансы доставить Гарри к Реддлу, использовав меня — вот она я, Гермиона Грейнджер — хватай, получишь славу и почёт. Но Малфой не делает этого — он стоит напротив и вопреки всем логическим доводам просит меня, хоть и в своей малфоевской манере, сбежать от грядущей войны. Догадка мелькает в моей голове, и Драко, замечая изменения на моём лице, стискивает челюсть и как будто подбирается весь. Подступаю к нему. — Что ты чувствуешь ко мне? — а вот и главный вопрос сегодняшнего вечера. Он лишь насмешливо приподнимает левую бровь. — Ничего. Абсолютная пустота. Ложь. Подхожу ещё ближе. — Что ты чувствуешь ко мне? Он смотрит прямо в мои глаза. — Ни.Че.Го. Мой смех вырывается звонкой песней и бьёт Малфоя по лицу силой своего звучания. Наверное, это истерика, но в этот миг я реально чувствую веселье. Боже, он сведёт меня с ума. Хохот прекращается так резко, что Малфой невольно сводит брови, придавая хмурости своему облику. Ещё ближе. И только сейчас я понимаю, что мои губы находятся в паре жалких миллиметров от его. Если я приоткрою рот — они соприкоснутся. И я делаю это. Выдыхаю прямо в него, оставляя микрочастички себя в полости его рта, оседая призрачным вкусом на его языке, заставляя впустить в лёгкие мой запах. — Ложь. И отхожу от него. От греха подальше. Но всё же лёгкое касание его губ к моим отзывается щекочущей нуждой внизу живота. Надо признать, что он обескуражен и на секунду теряет над собой контроль — радужки его глаз приобретают цвет грозового неба, зрачки расширяются, на скулах проступает едва заметный румянец, а выражение лица принимает хищный вид. О, я знаю этот взгляд и это выражение лица. Я неоднократно наблюдала такого Малфоя. В те моменты он в нетерпении сдирал с меня одежду. — Ты страдаешь выборочной потерей памяти, Грейнджер? Ты сама сказала, что я использовал тебя – так к чему эти вопросы, — он быстро приходит в себя, как будто ластиком стирая предыдущее лицо, нацепив очередную маску. Да, я бросила ему эти слова — пришла к таким выводам, ночами раздумывая и раскладывая на составляющие каждый его жест и каждый взгляд. Но ведь он и не отрицает моего обвинения. Меня бросает из крайности в крайность, от жалости к себе до жгучей злости с проблесками животных инстинктов. И это всё на протяжении лишь одного разговора с одним и тем же человеком. Он невыносим. Но его поведение... Сердце начинает биться быстрее, а мозг лихорадочно подкидывает картинки прошлого. Руки, изучающие моё лицо. Губы, целующие мои колени. Дыхание, опаляющее мою кожу. Движения, наполняющие моё тело. Воспоминание о нашей первой ночи особенно красочно предстаёт перед глазами — когда его трясло от переживаний, что он может причинить мне боль, его взгляд, не отпускающий мои глаза ни на миг, касания, ощущение тяжести его тела. Если я сгораю, может, и он тоже рвёт себя на части, пытаясь спастись от самого себя? Я так хочу увидеть в его глазах искренность по отношению ко мне, узнать, кто я для него — очередная игрушка или та, о которой он беспокоится, хоть и не смеет показать степень своей привязанности? И я прекрасно понимаю, что Драко Малфой, тот, что обзывал меня, унижая моё происхождение, ни за что в жизни не прикоснулся бы ко мне, не говоря о том, чтобы целовать. Да если бы на его незапятнанную, чистейшую аристократическую кожу попала бы хоть капля моей крови — он бы выблевал все свои внутренности и вылил на себя ведро отбеливателя. Этот же Драко Малфой, что сейчас передо мной, весьма охотно и крайне профессионально избавил меня от некой преграды, пачкая своё мужское достоинство в багровых мазках крови, принадлежащей магглорождённой ведьме. Анализирую факты, те, что уже были в моих руках до того, как я пришла сюда, и те, что получила сегодня — тасую их, объединяю, свожу в одну плоскость. Получаю результат. И смотрю на общую картину. Будь смелой, Гермиона, скажи ему. — Ты эгоист, который боится своих чувств и заставляет других показывать их, — он хмурится, но ничего не отвечает на мой выпад, а я уже не могу остановить поток слов. — У тебя внутри всё горит, да? Гложет, не даёт спать ночами. Ты душишь своё сердце, Малфой, насильно не даёшь биться. Отказываешься от любви — не принимаешь её и не даришь ничего взамен. Я честна с собой и требую такой же честности от него — хотя бы сегодня. Я говорю, что думаю, и его задевают мои слова. Они неприятны и некрасивы, но несут в себе истину — вызывают острую необходимость октреститься от сказаного, но и деваться некуда. Потому что это правда. И он срывается. Наконец, обнажает истинные эмоции и окатывает меня ими. — То, что ты веришь в любовь — не романтика, Грейнджер. Это истощение — то, что съедает тебя изнутри. Хочешь, объясню? — рычит он, обхватывая моё лицо руками и наклоняет свою голову. Ниже. Ближе. Боже... Малфой всматривается в мои глаза, и я чувствую, как большие пальцы его рук слегка поглаживают мою кожу. Скорее всего, он и сам не замечает движений своих пальцев. — Это то, что временно, то, что имеет жизнь — оно смертно. Сегодня оно полыхает, сжигая всё на своём пути, а завтра, отгорев, осыпается горсткой пепла, оставляя лишь привкус горечи и осознание потерь. Это всё временно, Грейнджер. И ради чего-то смертного, того, что имеет срок, я ни себя, ни своих родителей — всю свою семью, не буду подставлять под удар. И не позволю другим сделать подобное. Понимаешь? Я понимаю. Драко Малфой только что донёс до меня свою позицию — всё, что было между нами — не имеет для него значения. Вот теперь у моей боли есть основания – вот она, подкреплённая доказательствами из первых уст, без домыслов, слепых пятен, недомолвок. Но чего ты хотела, Гермиона, на что ты рассчитывала в глубине своей души? — Что он оставит родителей на произвол судьбы, а сам возьмёт тебя за руку и вступит в Орден? Он всё ещё прикасается ко мне. Смаргиваю, пытаясь задержать влагу в глазах, не дать ей выплеснуться за край, и тихо, без резких движений отхожу от Малфоя. Его руки опускаются и сжимаются в кулаки. Глаза серебряными нитями привязывают меня к нему, взывают смотреть, не отрываясь, но я безжалостно рву эти непрочные связи. — Что ж, не могу сказать, что мы расстаёмся — ведь мы всего лишь как тараканы, — я хмыкаю своей же шутке, но звук так и остаётся одиноким, теряясь в стенах этой комнаты. — Полагаю, больше нет надобности видеться — мы на разных сторонах в этой войне, Малфой. Он лишь кивает в знак согласия и с нечитаемым выражением лица обходит меня, оставляя пялиться в стену подозрительно расплывающимся взглядом. — Я ненавижу тебя, Драко Малфой, — шепчу тихо, но он всё же слышит. — Не забудь об этом, когда во время боя направишь свою палочку на меня. Хлопок аппарации не даёт возможности ответить на его последние слова. И стоя в этой оглушающей тишине, которую иногда нарушает лишь тихое потрескивание догорающей свечи, я наконец даю волю своим слезам.
Я плачу, понимая, что не хотела этого всего. Я глотаю горькие слёзы, осознавая всю тяжесть своего положения. Я всхлипываю, полностью принимая тот факт, что люблю его настолько сильно, что это чувство причиняет реальную боль.