Часть 4 ,1
Я прихожу в сознание, чувствуя во рту кисловатый химический привкус. Судя по всему, меня накачали какими-то лекарствами: пылающая боль в затылке сопровождается странной неподвижностью и тяжестью. Моё обоняние забивает вонь влажных, поросших мхом и плесенью, камней. Я не открываю глаза и стараюсь дышать в том же ритме. Таким образом я пытаюсь понять, где нахожусь и в каком состоянии, прежде чем те, кто, возможно, за мной наблюдают, поймут, что я очнулась. Я замёрзла. Я босая и из одежды на мне остались только джинсы и футболка. Обувь, свитер и куртка куда-то исчезли.
Я лежу абсолютно неподвижно и прислушиваюсь. Если кто-то притаился поблизости — у него наверняка всё тело затекло от попыток не выдать себя ни единым звуком. Открыв глаза — гляжу вверх, на каменный потолок. Преодолевая сопротивление мышц, осторожно, с черепашьей скоростью, сажусь. Голова кружится, язык распух. Задняя часть головы кажется комком оголённых нервов, по которым до самой шеи доходит кипящая боль. Оглянувшись, я понимаю, что нахожусь в каменной клетке, пол которой посыпан тонким слоем соломы. Судя по всему, это древний грот. Моя темница огорожена решёткой из железных прутьев. Я пребываю в странном оцепенении, и обрывки мыслей в моей голове не могут сформироваться в единое целое. Никого нет вокруг меня, и лишь мерный звук капающей воды отражается эхом от каменных стен. Сколько времени я уже здесь? Кап-кап. Не могу вдохнуть. Я снова ложусь на солому и смотрю в каменный потолок. В какой-то момент, пытаясь свериться с той частью моего сознания, которая отвечает за магические способности, я обнаруживаю нечто в себе: я владею даром создавать иллюзии без волшебной палочки. Не те иллюзии, которые волшебники используют, чтобы обмануть других, а те, что могу видеть только я. Но даже этого достаточно. Я мысленно рисую на каменном потолке своей пещеры облака, голубое небо и снова могу дышать. Какое-то время – я теряю счёт времени в этом месте – я молюсь всем известным мне богам, чтобы ниспослали мне помощь. Я умоляю. Я прошу. Всё бесполезно. Где бы они ни были, они не слышат меня. Кап - кап. Я писала письма Гарри каждые две недели – последнее всего за два дня до того, как на меня напали. Он не забьёт тревогу ещё как минимум полторы недели. Мои облака пропадают. Поддержание иллюзии оказывается работой не из лёгких, а у меня остаётся слишком мало сил, учитывая жуткую боль в затылке и нервное истощение. Я очень хочу есть. Мне холодно и страшно. Я перекатываюсь на бок и перестаю разглядывать потолок. Моя тюрьма находится в овальной пещере, освещённой лишь горящими факелами, что установлены в специальных держателях. На другой стороне пещеры располагается металлическая дверь, врезанная в стену. Во влажных стенах пещеры есть ещё несколько отверстий, ведущих либо в такие же, как у меня, камеры, либо в другие пещеры. Некоторые отверстия настолько узкие и маленькие, что человек уместится в них лишь с большим трудом, другие же вполне годятся на то, чтобы засунуть туда целый десяток мне подобных. По обе стороны моей камеры располагаются другие клетки, отделённые от меня решётками, но там пусто. Я здесь совершенно одна. И только факелы на стенах грота неунывающими огоньками тускло делятся светом со всем, что находится вокруг. Кап - кап. Миллер забьёт тревогу – ведь все мои вещи на месте, а я пропала прямо во время караула. Он обратится в Орден незамедлительно. Облака, Гермиона. Я снова перекатываюсь на спину и начинаю рисовать их на потолке. Меня бьёт дрожь. Мои губы горят огнём — они чувствуются сухими и шершавыми. Я добавляю к иллюзии солнце, зелёный мшистый лес, одеваю себя в тёплую одежду. И внезапно засыпаю. Когда ты пребываешь в опасности — твоё тело и твой мозг находятся в постоянном напряжении — ты не можешь отдохнуть, не можешь набраться сил для сопротивления. Ты истощаешься. И когда приходит момент решающей борьбы за свою жизнь – у тебя уже не остаётся сил. Я распахиваю глаза и в долю секунды принимаю положение сидя – там, за решёткой, в каменном коридоре, стоит некто и смотрит на меня. Нет, не смотрит — рассматривает. — Где я? — трахею жжёт, будто кто-то засыпал туда ведро песка. — Что вам от меня нужно? Нет смысла просить, умолять и плакать – я достаточно повидала за свою короткую жизнь, чтобы понять – просьбы о пощаде, мольбы об освобождении и жгучие слёзы не смягчат сердца похитителей, не пробудят их совесть, не заставят сожалеть об ещё одной загубленной ими жизни. Он, тот кто рассматривает меня, прячась, выходит из тени и предстаёт передо мной в тусклом свете горящих факелов. Тёмные волосы в приглушённом освещении кажутся совсем чёрными. Средней длины стрижка с короткими волосками у висков плавно переходит к пышным кудрям на затылке. Глядя на его причёску в целом, создаётся впечатление, что хозяин буйных завитков просто зачесал рукой чёлку назад, создавая обманчивый образ непосредственности с налётом небрежности. Он достаточно высок, ростом выше среднего, с широким туловищем и крупными руками. Прямая талия выглядит уже плечевого пояса. Насколько я могу судить, он располагает достаточно мощной мышечной массой. Он выглядит внушительно. Но сказать, какого он приблизительно возраста, я бы не смогла – его лицо всё также скрыто мраком. У меня нет никаких шансов против этого человека, а ведь есть ещё один мужчина. Как минимум. — Ты глубоко под землёй, и, поверь, даже если я скажу местоположение – тебе это ничего не даст. Его голос. Я уже слышала этот баритон. Он принадлежит тому самому человеку, что удерживал меня, а потом нанёс удар по голове. Два удара, если быть точной. Я не знаю, откуда во мне появляются силы – возможно, это последние рывки моего тела перед полным отказом всех систем организма, но я вскакиваю на ноги и так резко подлетаю к решётке, что сама не понимаю, как это происходит. Он даже не шелохнулся. Обхватив прутья решётки пальцами и вжавшись в холодный металл лицом, я пытаюсь разглядеть его – мне хочется вцепиться ногтями в кожу его лица и проехаться ими от висков до самого подбородка. Раздирая плоть до кровавых ошмётков. — Ты, жалкое подобие мужчины. Так ты живёшь? Нападая, как трус, со спины, на беззащитных женщин? Приволакиваешь их сюда, чтобы они умирали холодной и голодной смертью? Мучаешь, а потом продаёшь за пару галеонов Пожирателям? Лебезишь, преклоняясь перед теми, кто мнит себя достойнейшими волшебниками? Мои руки дрожат от неконтролируемой ярости, и каким-то образом я забываю, что являюсь пленницей этого мужчины, что я в опасности и какие последствия могут вызвать мои слова – во мне бушует возмущённая злоба тысячи женщин, десятков пленников, бесспорно заточённых и погибших в этих сырых камерах на протяжении многих лет. — Такие как ты — позор своего народа, — эти слова вылетают непроизвольно из моего рта, и я, наконец, осознаю, что натворила. Руки всё так же мёртвой хваткой цепляются за прутья, лицо всё так же прижимается к металлу. А вот рот я захлопываю. Но только лишь для того, чтобы в следующее мгновение хватать воздух мелкими вдохами — он приближается так резко, что я не успеваю отпрянуть. Просунув одну руку между прутьев, обхватывает мой затылок, блокируя любые движения головы, впечатывая ещё сильнее в холодные стержни. Что ж, ему примерно двадцать пять лет, может, немного больше. И когда он, наклонившись, почти вплотную приближается к моему лицу – я вообще перестаю дышать. Его глаза неопределённого цвета – не зелёные, как у Гарри, и не карие, как у меня. В тусклых всполохах огня они мерцают оттенками болотного, янтарного и золотистого – цвета лесного ореха. Они блестят лихорадочно, с примесью нездорового возбуждения, и меня прошибает холодный пот.
— Я видел, на что ты способна, ведьма — определение понятия «беззащитность» относится к тебе так же, как ко мне определение «трус». Я не торгую людьми за деньги и не лебежу перед Пожирателями — я использую их всех ради своих личных целей. Он лишь на мгновение опускает свой взгляд на мои губы, но я всё равно замечаю этот жест, внутренне сжимаясь от нервного напряжения. — Что касается жалкого подобия меня как мужчины, — он делает паузу, всматриваясь жуткими в своей красоте глазами в моё лицо, наслаждаясь произведённым эффектом, — тебе ещё предстоит узнать всю степень своего заблуждения. Его хватка исчезает, и я резко отскакиваю вглубь камеры. Дура. Какая же я дура. И когда я слышу скрип отпирающегося засова – страх охватывает всю мою сущность, сковывает в тиски тело и выбивает воздух из лёгких. Я в тщетных попытках пячусь назад, но каменная преграда прекращает мои поползновения к бегству. Он надвигается, словно огромная стена, и я понимаю, что у меня нет шанса пробежать мимо него. Он оставляет дверь открытой настежь, насмешкой плюнув прямо в лицо. Мерлин, помоги мне... Я борюсь с желанием зажмурить глаза перед лицом опасности, чтобы не видеть того зла, которое мне хотят причинить, но не могу позволить себе такую слабость. Безрассудство и смелость разнятся между собой, но сегодня эти понятия сливаются для меня в единое целое. Холодный камень обдирает мою спину через тонкую футболку, а широкая тень накрывает меня спереди. Ближе. Тихо. Демонстрируя своё превосходство. Вплотную. Закусываю губу в попытке удержать себя от жалкого всхлипа, и, не выдерживая, отворачиваю голову. Я чувствую его дыхание на своей коже, его руку, размещённую поверх моей головы, и я слышу его голос, шепчущий слова, которые просто не могу воспринимать. — Ты ничего не знаешь о мучениях, красотка, и мне не хотелось бы, чтобы ты умерла раньше времени, — рука отталкивается от стены и захватывает мой локон, дёргая его. — Так что воспринимай это за проявление вежливости и гостеприимства. Что-то тяжёлое падает у моих ног, и он так же стремительно, как и зашёл в камеру — покидает меня. Звук лязганья металлической задвижки отзывается во мне эхом смятения, всплеском адреналина и волной облегчения. И только услышав удаляющиеся во мраке коридоров шаги, поворачиваю голову и опускаю глаза. Он принёс сумку, в которой я обнаруживаю свою же обувь, носки и тёплый свитер. Кроме того, я нахожу буханку хлеба, кусок ветчины и флягу с водой — я надеюсь, что туда не подлили каких-то зелий. Ведро в углу камеры вызывает чувство унижения и стыда. Только сейчас я осознаю, что мои зубы стучат, создавая звонкий звук в тишине камер, а тремор рук настолько сильный, что я не могу заставить себя сжать пальцы в кулаки. Сегодня этот парень не тронул меня, но это не значит, что завтра он не воплотит свои угрозы в жизнь. Я не знаю, чего мне ожидать и к чему готовиться. И это незнание, эта неопределённость является своеобразным методом пыток — ожидать своего конца, но не иметь понятия, когда именно он настигнет тебя и каким способом. *** Я без понятия, какой по счёту день провожу в этом месте — ночь сейчас или день. Иногда я дремлю, навострив уши, а иногда рисую свои облака... Я часто вспоминаю Гарри и его глупые шутки, Джинни и её неугомонный характер, вечно громко шагающего Симуса, задумчивого Невилла, возмущённого Дина и тихую Ханну. Где они сейчас? Что с ними? Как далеко они продвинулись в поисках местоположения Волдеморта? В тишине, которую разбивает лишь мерное капанье воды, я сама себе задаю вопросы, и сама же на них отвечаю. Я живу с призраками. Они безмолвными спутниками следуют за мной, куда бы я ни пошла. Рональд, Фред, Коллин и Лаванда. И ещё кое-кто, маленький. Всё чаще я разговариваю с ними, всё длиннее наши беседы и горячее наши споры... Я медленно схожу с ума. Моё тело в порядке в физическом плане — голова не болит уже так сильно — только когда я задеваю рукой спутанный клубок волос с запёкшейся кровью. Я отвратительна сама себе. В голове помимо воли возникает ещё один образ — он формируется из млечной дымки видений, воплощается из обрывков воспоминаний, черпает силу из фантомного запаха, навечно въевшегося в мою кожу. Сверкает серебром, расплёскиваясь, заливая, затапливая... Одинокой слезой покидая мои глаза, прочерчивая влажную дорожку до самого краешка губы... Слух улавливает звуки приближающихся шагов, и я немедленно встаю на ноги, прижимая грязные ладони к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Как загнанное животное пячусь в угол камеры, неосознанно пытаясь спрятаться. Как будто возможно спрятаться в этом закрытом пространстве. Но инстинкты выше моей логики. Он заходит в мою камеру и в этот раз закрывает дверь. Не отрывая от него взгляда, наблюдаю, как он перемещается к противоположной стене и садится на пол. Что он творит? Естественно, он знает, что я стою в самом тёмном углу – он смотрит прямо на меня и, замечая, что я не двигаюсь, громко фыркает. — Как тебя зовут, Грейнджер? — Чем ты меня накачал, прежде чем приволок сюда? Он ухмыляется, и опять я замечаю странный блеск в его глазах. Или это огонь отражается в его радужках? — Кое-что из нейротоксинов – парализует жертву, при этом оставляя её в сознании. Ты вырубилась, но я решил подстраховаться на всякий случай. Господи... — Так как насчёт твоего имени? — Гермиона. Меня зовут Гермиона, — не вижу смысла скрывать своё имя, тем более, когда ему известна моя фамилия. Я думаю о том, что если смогу его разговорить, то получу хоть какую-то информацию. Во мне всё ещё живёт надежда. — Я наблюдал за тобой достаточно долго – с тех пор, как ты только прибыла в эти края. Я сглатываю образовавшийся ком в горле и неверяще смотрю на него. Он шпионил за мной, а я даже не почувствовала слежки. — Должен признать, твои познания в магии весьма впечатляющие – я давно не видел такую мощь, — он пристально наблюдает за мной, и я понимаю, что любое движение в сторону непременно будет отслежено. – Даже Рой впечатлён, хотя, скорее всего, ему запали в душу другие твои достоинства. Я не виновата, что меня начинает колотить – это естественная реакция организма, когда ты понимаешь, что тебя хотят изнасиловать. — Чистокровная? — Магглорождённая, — я говорю это гордо, высоко задрав голову и расправив плечи. Голос всё же дрожит. Он всего лишь ухмыляется, замечая защитную браваду в моём вибрирующем тоне. — Правда? Никогда бы не подумал, — он задумчиво касается пальцами подбородка, будто и вправду размышляет о моих способностях, что развились в теле обычной маглы. – Тогда объясни мне, как ты связана с чистокровным Пожирателем, который во время того маленького, но такого захватывающего сражения не соизволил даже палочку поднять в твою сторону, хоть и находился за твоей спиной? — Ты его знаешь? — моё дыхание ускоряется, и я, не справляясь с темпом, громче хватаю воздух. Он странно хмурится, и на мгновение мне кажется, что он пытается удержать маску спокойствия и непринуждённости на своём лице. — Не очень. Как-то пересекались.
Меня затапливает волна той самой надежды. Я ощущаю, что держу в своих руках маленький шанс выбраться отсюда. И в этот момент я не думаю о том, что могу поменять одну темницу на другую, но... — Он давно охотится за мной, — выпаливаю первое, что приходит в голову. Парень постукивает подушечками пальцев по губам, продолжая всматриваться в моё лицо — что он пытается разглядеть — непонятно, света недостаточно ведь. — Почему? — Я неоднократно путалась у него под ногами, срывая важные операции, тем самым не давая доказать его превосходство. — То есть он ненавидит тебя? Гермиона, будь спокойна, не переусердствуй. Думай, что говорить. — Я не знаю, мне известно лишь то, что я нужна ему живой. Чтобы разобраться со мной лично. — Что же ему помешало в тот раз? — Наверное то, что егеря трусливо сбежали, половина его солдат подохла из-за моего заклятия, а ко мне подоспела подмога — откуда мне знать? Тишина, наступившая после сказанного, тяжёлым облаком повисает между нами. Я затаиваю дыхание в ожидании его последующих действий. Они торгуют людьми: продают их или отдают в обмен – мне неизвестно. Но только что я закинула крючки и очень надеюсь, что этот парень попадётся. Если он найдёт Драко, и потребует денег или что там ещё у них в обиходе – у меня появится шанс выбраться отсюда. Что бы ни было в прошлом, как бы я ни страдала, как бы ни сопротивлялась — перед страхом насилия и смерти я честна перед собой и признаю – Драко не оставит меня гнить в неволе. Он не допустит моего заточения – он, скорее, убьёт меня за то, что я попалась. Сделает это лично — да, но не позволит другим. Тихий смех выдёргивает из размышлений, и я понимаю, как жестоко ошиблась в парне, что сейчас сидит напротив. — Красавица, я видел, как он глядел на тебя — так смотрит мужчина, обезумевший от неутолимого голода, а не от жажды убить. Если он и хочет с тобой разобраться, то разве что подмяв под себя. Могут ли слова вызывать паралич? Уверена, что могут, потому что как объяснить то, что в этот момент я не могу пошевелиться? — Более того, я видел, как ТЫ смотрела на него, — он поднимается на ноги, а я ищу лишний миллиметр свободного пространства между мной и стеной – и не нахожу. — Так что брось свои игры и перестань пытаться меня обмануть, Гермиона. То, как звучит моё имя на его устах, вызывает табун мурашек на поверхности моей кожи – от неконтролируемого страха и нехорошего предчувствия. Призрачная надежда ускользает, словно песок сквозь пальцы – усмехнулась в лицо, махнула на прощание и была такова. Вопреки здравому смыслу, я не хочу, чтобы он уходил – я боюсь остаться наедине сама с собой. Я боюсь этих пугающих теней, скачущих по каменным стенам моей темницы, этого сквозняка, поднимающего стебли соломы то тут, то там, и я боюсь тишины, что окружает меня, накрывает безмолвным саваном, оставляя наедине со своими мыслями... — Ты собираешься сдать меня Пожирателям? — только сейчас понимаю, что не сдвинулась ни на шаг из своего мнимого укрытия. Он замирает у выхода и, не оборачиваясь, отвечает: — Нет, Гермиона — ты побудешь здесь ещё некоторое время. — Но зачем я тебе? Парень всё ещё стоит, будто размышляет о том, стоит ли ему и дальше продолжать беседу. Мысленно прошу его остаться, хоть и здравый смысл подсказывает, что он опасен. Но когда он, решившись, идёт обратно к стене и опускается на пол, я сожалею о своей минутной слабости. Потому что он выглядит... пугающе. Стена позади меня обжигает своим холодом, проникая через свитер и тонкую футболку, но я не могу заставить себя выйти из места, которое мой мозг воспринимает как самое безопасное в этом мраке. — У меня была возлюбленная — Розалина. Мы выросли вместе, вместе ходили в одну школу и не могли оторваться друг от друга. Сначала это была детская дружба, которая росла и крепла вместе с нами, чтобы в итоге перерасти в любовь. Розалина была моим светочем, моею сбывшейся мечтой. Она могла усмирить моих демонов, что говорили всякие гадкие вещи в моей голове, одним лишь касанием своей руки, её голос успокаивал мою злобу в мгновение ока. Я любил эту девушку больше жизни. Он смотрит на меня, но я не вижу осмысленности в его взгляде — в этот момент он находится не здесь, а глубоко в своих воспоминаниях. И когда тон его голоса становится ниже, я сажусь на холодную землю, обхватывая свои колени. — Пять месяцев назад в нашу деревню ворвались Пожиратели. Гораздо позже мне стало известно, что они искали информаторов Ордена, проживающих там. Я был в тот момент в лесу на охоте и, увидев пылающее зарево, устремился к себе домой. Я бежал так быстро, что даже не чувствовал земли под своими ногами. Я бежал сквозь летящие лучи проклятий, вырывающиеся из волшебных палочек, я бежал мимо плачущих детей и кричащих женщин. Я ничего из этого не замечал. И когда я ворвался в свой дом, знаешь, что я увидел, Гермиона? Моё имя, произнесённое парнем посреди повествования, застаёт врасплох, и я теряюсь в этом мгновении. Он молчит, видимо ожидая ответ на свой вопрос, поэтому произношу: — Что же ты увидел? — мой голос сорван и дрожит. По правде говоря, я не хочу услышать продолжение — то, к чему ведёт его рассказ. Но я же сама хотела послушать человеческую речь — вот теперь и получаю. — Один из этих ублюдков насиловал мою Розалину – она даже не сопротивлялась. Сложно сопротивляться, когда тебя держит за руки ещё один мужик. Никто из соседей, наших друзей и знакомых не пришёл к ней на помощь – они спрятались, как трусливые мыши в своих норах, в попытках спасти свои никчемные жизни. Дрожь пробивает меня насквозь, стирая в пыль остатки моего самообладания — я не могу слушать это, не сейчас, когда нахожусь в заточении, пребывая в постоянном страхе за свою жизнь, невольно ожидая, что со мной произойдёт то же самое, что и с этой Розалиной. — Я пытался бороться с пожирательскими тварями, пытался защитить свою любимую, но они лишь смеялись, глядя на мои попытки преодолеть выпущенные проклятия. Я висел в воздухе, не способный произнести даже звука, и смотрел, как они, один за другим, насилуют мою девушку. Я был вынужден наблюдать за мучениями самого близкого человека, в полной мере осознавая свою беспомощность. Не способный помочь. А потом, наигравшись вдоволь, они бросили Розалину порванной куклой лежать на полу, истекающую кровью, залитую слезами, без сознания и, всё так же смеясь, покинули мой дом, сняв заклятие. Я плачу. Плачу тихо и беззвучно... Голос молодого мужчины вибрирует, и он громко сглатывает. — Моя милая, сильная девочка не выдержала этой боли – они сломали её. Забрали её свет, стёрли личность и отравили надругательствами. Она умерла через неделю – повесилась в нашем амбаре. Я вижу, как его взгляд меняется, замечая блик того самого лихорадочного блеска, что напугал меня в самом начале нашей встречи. — В тот день я поклялся отомстить. На могиле моей любимой я пообещал, что найду мразей, учинивших с ней такое, и убью собственными руками. Я начал со своих так называемых друзей – сдал их егерям. Всех, кого я знал, всех тех, кто не пришёл на помощь беззащитной девушке, я обменял как скот на базаре. Мне не нужны были ни деньги, ни защита – я хотел лишь информацию. Узнать, где именно находятся те нелюди, за которыми я охочусь. Но всё было зря – мелкие сошки, промышляющие выловом сквибов, не располагают достаточными сведениями.
Взгляд рассказчика обретает осмысленность, и он смотрит в мои глаза, не давая возможности отвести их в сторону. — А потом появилась ты, — он оценивающе осматривает меня, как будто я свежий товар на прилавке уличного торговца. — И с твоим приходом отлавливать людей стало намного тяжелее. Я следил за тобой достаточно долго, чтобы понять – твоя магическая сила такая мощная, не поддающаяся сомнению, яркая и ослепительная, что невольно вызывает трепет и восхищение. Ты приковываешь к себе взгляды, наполненные благоговейным страхом, знаешь это? Всё что я знаю, слушая этот монолог, это то, что хочу стать меньше и тоньше, чтобы суметь просочиться сквозь тонкие трещинки, покрывающие эти каменные своды. — Признаю, ты порядком раздражала, отпугивая егерей и других желающих выслужиться, наполняя Лагеря свежей рабской силой, — он даже не замечает, что я так и не ответила на его вопрос. — Я даже подумывал над тем, чтобы перебраться на Юг, продолжая свою миссию. Но. Я стал свидетелем одной милой сценки между Пожирателем, появившимся там, где обычно волшебники его ранга даже нос не показывают, и волшебницей из отряда Сопровождающих, что должна была по всем законам логики пустить Непростительное ему в спину, как только он отвернулся. И в тот момент я понял, что мне выпал шанс получить всё то, к чему я так долго шёл. Ты – моя удача, Гермиона, мой выигрышный билет. И тебя было так легко заполучить – ведь мощь твоей силы сравнима лишь с мощью твоего сострадания – с твоей стороны глупо было выходить в одиночестве к незнакомому оборванцу. То, как он говорит обо мне и Малфое, его сумбурные речи и туманные рассуждения вызывают во мне волну страха и дурного предчувствия. Так много вопросов в моей голове, так много информации, которую надо обдумать, проанализировать, но я так слаба, что едва могу удерживать своё сознание, не позволив организму отключиться. Он уходит, бросив на пол очередную сумку с продуктами и оставив меня в состоянии полного непонимания и недоумения. Наверное, постоянный стресс и напряжение дают о себе знать, так как я проваливаюсь в глубокий сон – тёмный, мрачный и неосязаемый. Темнота ослепляет мои глаза, не позволяя видеть, зажимает мой рот, перекрывая доступ к кислороду, держит мои руки, не позволяя двигаться. Она облизывает шершавым языком моё ухо, прикусывая шаткими зубами тонкую кожу. Она шепчет, распространяя своё смрадное дыхание, гнилой пыльцой оседающее на моём теле. — Ну что, сладкая стервочка – пришло время использовать тебя по назначению. И я в ужасе распахиваю глаза, чувствуя на себе вес чужого тела, чтобы понять – это не сон. И то, что ожидает меня дальше — хуже смерти от Непростительного