Гарри Поттер

— Гарри, Гарри, что произошло? — Помогите мне! На помощь! Кто-нибудь! — Гермиона, очнись, прошу тебя... — Что с ней? Куда её ранили? — Рон? Рональд! Нет, Нет! Мне больно, мне так больно. Моё тело корчится вслед прошивающим спазмам. И эта изнуряющая тошнота. Я чувствую липкость внизу живота и то, что находится в моём белье... Я не верю в это. Этого не может быть. Не со мной. Пожалуйста. Моё сердце отбивает единый ритм, с каждым толчком выбрасывая лишь одно имя — Рон, Рон, Рон. Я слышу голоса, я чувствую руки, держащие меня, и я слышу громкий крик.

Так кричат, когда теряют часть себя. Так кричат, когда мир горит в огне. Так кричат, когда приходит понимание — белый цвет приобретёт оттенки чёрного, именно сейчас, в это мгновение. Так кричат матери, теряя своих сыновей. Так кричат сёстры, теряя своих братьев. Я тоже кричу, я горю заживо — огонь расползается внутри меня, сжигая, пожирая, оставляя угольную головешку. Моя плоть распадается в пламени боли и отчаянья, плавится в сожалении и неприятии, опадает пеплом, забивая лёгкие. Я кричу — но крик этот лишь в моей голове. Не могу открыть глаза. Не могу сказать ни слова. Просто не могу. И только тёплая влага волнами покидает тело, продолжая впитываться в ткань прилипших к коже штанов. Туман окутывает меня, укрывая сизой мглой, убаюкивая, отвлекая, забирая боль — физическую и моральную. Я всегда считала, что мне во многом повезло — повезло родиться с магическим отпечатком в крови, несмотря на маггловское происхождение, повезло завести замечательных друзей, заменивших мне семью в том мире, куда моим кровным родственникам вход был заказан. Я была счастлива учиться, впитывать знания, колдовать, общаться с выдающимися личностями. Я чувствовала себя исключительной, особенной и уверенной в своей необыкновенности. Мне неоднократно удавалось выбраться из трясины опасностей, и не раз я избегала смерти, обманывая, дразня и ускользая прямо из-под носа чёрного жнеца. И теперь же смерть взяла плату за мои игры с ней. Она забрала Рона вместо меня. Зачем ты это сделал, зачем? Отныне я не смогу радоваться солнечному свету, согревающему тёплыми лучиками мою кожу, не смогу наслаждаться вечерней прохладой, обнявшей мои плечи в конце дня. Я не хочу жить с этим грузом — с осознанием того, что глотаю воздух благодаря тому, кто посчитал мою жизнь дороже своей. Моя жизнь не стоит и ломаного кната. И сейчас, открывая глаза, я не хочу видеть белые больничные потолки, не хочу замечать вечерний сумрак, не хочу дышать этим воздухом. Я. Не. Хочу. Моя жизнь закончилась. Она остановилась в тот самый миг, когда один из самых близких мне людей упал наземь, чтобы больше никогда не подняться. Я всего лишь оболочка. Я всего лишь пустота. Тихий вздох где-то сбоку привлекает моё внимание, и я перевожу равнодушный взгляд, чтобы врезаться в зелёные глаза, смотрящие на меня сквозь линзы в круглой оправе. Он вглядывается в моё лицо, и ни одно слово не вылетает из его рта. Что говорить в таких ситуациях? — Выражать слова сочувствия или наоборот принимать их? Сказать, что сожалеешь о произошедшем? Плакать, причитая? Бросаться в утешительные объятия? Я бы выбросилась из окна прямо сейчас, вот только палата моя на первом этаже... — Как ты, Гермиона? — А ты как, Гарри? В его глазах вина, раскаянье, вселенская печаль. Я буквально вижу, как совесть грызёт его изнутри, мелким червяком точит мозг и проедает дыры в голове, отравляя разум, искажая чувства, превращая в труху силу его воли. Вчерашняя Гермиона тотчас бы бросилась к нему с успокаивающими речами, привела сотни аргументов, доказывала, что в произошедшем нет его вины — мы приняли это решение все вместе. Но сегодняшняя я лишь безразлично перевожу взгляд немного выше его левого плеча — разглядывая тонкую паутинку, спускающуюся бесцветной нитью с потолка. — Мне очень жаль... Если бы ты сказала хоть кому-то, Гермиона — тебя бы освободили от необходимости выходить на полевые задания, но.... Что? О чём он говорит? Я в недоумении перевожу обратно свои глаза на Гарри, и он затыкается на половине предложения, спотыкаясь о собственные слова. Я впиваюсь взглядом в его лицо и неосознанно сгребаю одеяло пальцами, не замечая, как мои ногти скребут ткань, создавая неприятный звук. Он нервно сглатывает, понимая, что вынужден договорить. Закончить начатое, и видит Мерлин, он вообще жалеет, что открыл свой рот. — Гермиона... Ты была беременна. Ты не знала? Я думала, что моя жизнь закончилась вчера, но я ошибалась — я умерла вот в этот самый момент. Я смотрю на Гарри и понимаю, что в моём взгляде плещется всё то же равнодушие и безразличие. Ни одна слезинка не покидает моих глаз, ни один всхлип не срывается с моих губ. Я всего лишь оболочка, обтянутая кожей... Я пуста. Как оказалось, я пуста в буквальном смысле этого слова. Руки продолжают скрести ткань белоснежного пододеяльника, мысли никак не желают собраться в кучу. — Когда похороны? Я буквально вижу, как его взгляд меняется — от настороженного до обеспокоенного. Наверное, я веду себя странно, возможно даже пугающе — я не знаю. — Завтра утром, но ты не обязана... — Я буду там. Знаю, Гарри хочет мне что-то сказать, в чём-то убедить, — но я не желаю слышать ни одного слова из его уст — я устала. Я ничего не хочу. — Ты можешь оставить меня? Мне хотелось бы побыть одной. И Гарри, я бы была очень признательна, если никто не будет беспокоить меня — пожалуйста. Он не согласен, я вижу это, но что ему остаётся... Парень тихо поднимается со своего места и так же тихо прикрывает за собой дверь. Разворачиваюсь к стене и, принимая позу эмбриона, обхватываю своё тело руками. Сверлю глазами одну и ту же точку на стене, не мигая до тех пор, пока глаза не начинает нещадно жечь. Я была беременна. Я носила в себе ребёнка. Я потеряла его. Что я должна чувствовать? Как мне реагировать? — Ещё вчера я ничего не знала. В моём животе нашёл своё убежище росточек жизни — маленький, хрупкий. Частичка меня самой и ... Я получала физические удары в бою, падала с высоты, бегала, аппарировала, моё тело принимало проклятия и пропускало их сквозь себя. Я не знала. Не уберегла. Умная дура, которая не сообразила, что носит под сердцем ребёнка. Мысли в хаотичном порядке плавают в моей голове, сталкиваясь и разлетаясь в разные стороны, чтобы потом опять сойтись... Тихий щелчок открывающейся двери не вызывает во мне ничего, кроме раздражения. Я хочу побыть одна, разве сложно дать мне хоть немного личного пространства? — Мисс Грейнджер, я — ваш целитель, и мне хотелось бы поговорить с вами о случившемся. Ладно. Ладно. Ладно. Оборачиваюсь и показываю на стул, который ранее занимал Гарри. Мой целитель оказывается мужчиной средних лет с усталым лицом и жидкими волосами. Я не знала, что мой голос может так охрипнуть за несколько минут — стать низким и безжизненным. По правде говоря, я едва выдавливаю слова из своей глотки — приходится использовать всю оставшуюся силу воли и делать неимоверные потуги. — Почему случился выкидыш? Меня интересует лишь причина — ответы на другие вопросы мне известны. Я всего лишь хочу знать, как именно убила своего ребёнка. Целитель даже не напрягается от моей прямоты — наверное, привык видеть таких, как я. Бестолковых женщин, которые не могут элементарно позаботиться о себе, что уж говорить о зарождающейся жизни. — Причин множество, мисс Грейнджер — мы сейчас все находимся в состоянии, далёком от понятия «спокойствие». Стрессы, физические повреждения, нервное истощение, а также воздействие боевых заклинаний на ваш организм.... При таком образе жизни, который вы вынуждены вести, и так ошеломляет, что плод смог прижиться и продержаться настолько долго.

Просто вы не знаете его отца, целитель — склонность быть сильным и цепляться за жизнь — это от него. — Вы попали к нам, когда аборт уже был в процессе — это одна из стадий самопроизвольного выкидыша. У вас открылось кровотечение помимо всего прочего. Мы ничем не смогли бы помочь — пришлось прооперировать вас и извлечь плаценту. Срок беременности составлял приблизительно три месяца. Три месяца и тринадцать дней, если быть точным.... — Вы молодая, сильная женщина, Гермиона — у вас всё ещё впереди. Не стоит винить себя в том, что произошло — в этом нет вашей вины. Чья же это тогда вина, целитель? Он говорит и говорит, но я уже не слушаю. Мне неинтересно, мне безразлично, мне всё равно. Слух улавливает, что я могу быть свободна через пару дней, но я заявляю, что ухожу завтра утром. Видимо, поняв, что из меня не выйдет ни приличного собеседника, ни благодарного слушателя — целитель уходит прочь. Белый цвет ещё никогда так не давил на мою психику, яркий свет ещё никогда так не слепил мои глаза. Я чувствую — разум будто покидает меня, а моё тело ощущается лёгким и невесомым. Наверное, это потому что мой организм отказался вынашивать ребёнка и просто избавился от плода, оставив меня полой изнутри. И эта полость не содержит в себе ничего — ни чувств, ни эмоций. Пустая бесполезность. Мне не больно. И только образы той ночи, когда был зачат этот ребенок, мелькают в голове, будто издеваясь надо мной. ... Мои глаза всегда следуют за тобой, стоит лишь тебе появиться где-то поблизости... ... Твой голос звенит в моих ушах, хотя вокруг меня мертвецкая тишина... ... Я не выпущу тебя отсюда, пока ты не отдашься мне полностью... Закрываю уши руками и зажмуриваю крепко-накрепко глаза. Я не могу, я не хочу, я не справляюсь. ... Смотри на меня — я хочу видеть твои глаза, когда ты сжимаешь меня в себе... — Замолчи. Замолчи. Замолчи... *** Осень вступила в свои права. Она взяла широкую кисточку и, макнув ту в оранжевую краску, в разной степени прошлась по всем кронам деревьев, по поверхности всех облаков — даже воздух будто подсвечивался янтарными бликами. Она закрасила солнце, печально дарившее земле свои последние лучи тепла перед началом самого холодного времени года. Временами осень, как маленькая капризная девочка, добавляла в оранжевый мазки багряного оттенка, потому что ей так нравилось. Нравилось вмешивать кровавые пятна в чистый огненный... Сегодня же осень плакала, обрывая листы, бросая их на полпути. Она пришла в гости холодным дождём, будто спрашивая: почему так пусто на душе, почему так больно... На кладбище тихо, если не обращать внимания на раздающиеся всхлипы и барабанящий дождь. Мой мозг отмечает, что людей, пожелавших провести Рональда Уизли в последний путь, намного больше, чем может вместить в себя маленький клочок земли, свободный от чужих могил и цветочных палисадников. Я ничего не чувствую. Я будто застыла. Всё внутри меня заледенело, заморозив все чувства, покрылось инеем, сковав мои эмоции. Гарри, с покрасневшими от бессонницы и чувства вины глазами, поддерживает Джинни, которая едва держится на ногах от горя, свалившегося на её хрупкие плечи. Мистер Артур возвышается горой, подпирая собой обезумевшую от потери своего мальчика миссис Молли, но я-то знаю — эта гора вот-вот рассыплется на мелкие камушки. Они потеряли сына. В очередной раз. Всего спустя год после того, как ушёл один из их старших детей. Чарли рыдает, закрыв лицо ладонями. Ему всё равно, что он сидит на коленях, и тёмная земля, превратившаяся в грязь от непрекращающегося дождя, пачкает его брюки. Он похоронил младших братьев, одного за другим. Перси одиноко стоит за спиной Чарли, и лишь дрожащие пальцы рук выдают его истинное состояние. Билл тихо смотрит немигающим взглядом на свежие могилы, и его зрение будто расфокусировано — мыслями он не здесь. И лишь хрупкая Флёр, обхватившая его руку, удерживает самого старшего из детей Уизли в этой реальности. Джордж же просто всматривается вдаль, и неясно — дождевые капли мокрыми дорожками стекают по его лицу или это несдерживаемые слёзы горячими потоками покидают его глаза. Луна Лавгуд, вернувшаяся с задания днём ранее, стоит вместе с когтевранцами, и яркость её волос, в своей белоснежности, вызывает во мне непрошеную боль. Симус, Дин, Невилл, и Ханна стоят поодаль, нервно сжимая руки, побледневшими губами шепча слова прощания и наверняка прося прощения. Прощание и прощение. Мне нет прощения, да и прощаться уже не с кем. Мой удел — стоять одиноко в толпе, незамеченной, тихой и безголосой. Я как та травинка, пытающаяся стать деревом — тянусь к солнцу, пью воду, пытаюсь стать выше, но первый же ботинок растаптывает меня, лишая надежд на то, что однажды я стану сильной. Чтобы быть сильной, нужно преодолеть множество вещей, предназначенных лишь для того, чтобы сломать. Ботинок, топчущий меня, слишком тяжёл, чтобы я могла восстановиться. Я ухожу так же, как и появилась — не привлекая лишнего внимания, бросив последний взгляд на семью, заменившую мою собственную. Я ухожу, опустив голову, испытывая жгучее чувство стыда за то, что я могу дышать, а их сын и брат лежит в холодной, продрогшей земле. Такой же холодный. Я не заслужила этого, не заслужила. Видит Мерлин — на месте Рона должна быть я. Тем же вечером, закрывшись в своей комнате на площади Гриммо, я, пребывая в меланхолии, вспоминаю вычитанную на досуге, ещё во времена учёбы, информацию о женщинах с прервавшейся беременностью. Помню, что 55% из них столкнулись с существенным психическим расстройством сразу после прерывания беременности — 11% этих женщин всё ещё не могут прийти в себя на протяжении года после выкидыша. Сухая статистика, но сколько же боли кроется за этими цифрами. Вся эта информация касалась преимущественно маггловских женщин. И Волшебники не ведут подобных подсчётов. Интересно, как и когда проявится моё психическое расстройство? Когда я сорвусь, и поезд моего рассудка сойдёт с рельсов разума и перевернётся ко всем чертям? Или я уже не в себе, просто не замечаю этого? Мысли прерывает негромкий стук в дверь, и я не успеваю даже ответить, как в комнату входит Молли, а за ней следом Джинни. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — они знают. Несложно было догадаться, глядя на истекающую кровью меня — не имеющую иных повреждений, как кроме хлынувшей крови с причинного места. Кроме того, не было ни единого шанса в том, чтобы Уизли не знали причины моего попадания в больницу. Я не могу смотреть им в глаза, особенно Молли. Я не могу, и мои руки начинают дрожать. Хватаю декоративную подушку и, размещая её на коленях, — прячу кисти рук. Молли следит за моими действиями, расценивая этот жест по-своему. Женщина подходит ко мне и садится на краешек кровати, всматриваясь в моё лицо. Джинни так и остаётся стоять посреди комнаты, и мне становится нечем дышать. — Гермиона, девочка моя, я знаю, как тебе тяжело сейчас. Я понимаю — ты хочешь побыть одна и полностью погрузиться в своё горе. Но я хочу, чтобы ты знала — Рон очень сильно любил тебя, очень. Он говорил мне об этом практически каждый день.

Прекратите, пожалуйста. — Однажды он сказал, что ты — та самая, единственная. Он мечтал, что однажды возьмёт тебя за руку и поведёт к алтарю — назовёт своей, и ты войдёшь в нашу семью не только как дочь, но и как жена Рональда Уизли. Не могу слушать это. Не могу вдохнуть. Чувствую нарастающий гул в ушах и ускоряющееся биение сердца. Молли запускает руку в карман своей кофты, и предмет в её руках выбивает из меня оставшийся воздух — сжимает лёгкие, перекрывает глотку до потемнения в глазах, до дрожи во всём теле. Но она не видит моего состояния, не понимает — она тонет в собственной боли, не замечая, что утягивает в тёмные глубины и меня. Молли открывает бархатную коробочку и протягивает её мне. Вдох — выдох, вдох — выдох. Дыши же, давай. Я вынужденно поднимаю глаза на лицо Молли — только бы не смотреть на то, что держат её руки. Светлые глаза потускнели — в них больше не горит тот яркий огонёк, присущий всем Уизли. Он погас, как истаявшая свеча, как потускневшая звезда... Глубокие морщины испещрили её некогда красивое лицо, а несколько прядей серебряными змейками выбились из убранных волос. — Он купил это кольцо месяц назад, Гермиона — специально выбрался в маггловский Лондон. Мой сын был так воодушевлён, так счастлив в своём предвкушении. Не говорите, не говорите. Не продолжайте. — Он собирался сделать тебе предложение, родная. Но не успел. Мои глаза наполняют первые слёзы, и я чувствую, как дрожь прошивает всё моё тело, распространяясь от кончиков пальцев ног, поднимаясь выше и выше. Перед глазами всплывает картинка из моего кошмара — лежащий на столе Рон и золотой ободок на его пальце. Мерлин, помоги мне. — Мама, перестань — не видишь, что ей нехорошо. Я и забыла, что Джинни тоже находится здесь. По правде говоря, я вообще начинаю терять нити реальности, уступая истерике, волнами накатывающей на меня. Дыши. — Мой сыночек ушёл, прежде чем успел завести семью, ушёл, прежде чем узнал, что станет отцом. Возьми кольцо, Гермиона, пусть оно будет у тебя, как память о моём сыне. Я вскакиваю с кровати, задевая протянутую руку, и коробка с содержимым падает на пол, оглушая меня, перекрывая гул в ушах. — Мама! — Джинни бросается к рыдающей матери, а меня хватает лишь на то, чтобы таращиться огромными глазами на Молли и хватать воздух ртом, словно выброшенная морским прибоем на песчаный берег рыба. — Сыночек, ты ушёл и забрал своего малыша — не оставил мне ничего. Не оставил ни запаха, ни тепла, ни радости. Рональд, мой Рональд... Не контролируя порывы своего тела, хватаю палочку из тумбочки и аппарирую прочь из этой комнаты. Прочь от духоты, окружившей меня, схватившей в тиски, не дающей вдохнуть. Оказываюсь на том же кладбище, где была всего лишь несколько часов назад. Мне безразлично, что сгущаются сумерки, мне всё равно, что я одна среди мёртвых волшебников. То, что я дышу, не значит, что я живу — по сути, я мертва так же, как и окружающие меня тела, погребённые в землю. Бегу к свежей могиле, спотыкаясь о торчащие корни и спутанную траву. Я бегу так быстро, что ветер шумит в моих ушах, так, что появляется боль внизу живота. И добежав до своей цели — падаю наземь. Слёзы заливают моё лицо. Наконец. Такое ощущение, что некто приоткрыл заслонку и все сдерживаемые мной чувства хлынули одним сплошным потоком, разнося всё вокруг, уничтожая своим горем, смывая своей болью. — Зачем ты это сделал, Рон? Зачем? Как ты посмел? Как ты посмел покинуть меня? Слова льются из меня, но я даже не отдаю себе отчёт, что именно кричу сквозь рыдания. Боль разливается во мне, сверкая своей безжалостностью, ослепляя своей тяжестью. Они оставили меня. Все, кто мне дорог — уходят. Мама и папа ушли. Фред, Лаванда, Коллин — ушли. Рон ушёл. И тот, нерождённый, тоже покинул меня. Одиночество накрывает меня, принимает в свои холодные объятия, шепчет на ухо, что никогда не покинет, не оставит, будет со мной... В конце концов, мы приходим одинокими в этот мир — одинокими его и покинем. *** Я просидела у могилы Рона без малого три часа — я замёрзла, я плакала и я говорила. Как иронично, что мы говорим с человеком искренне лишь тогда, когда ему уже всё равно — он не услышит, не обидится, не вспылит. Трусость ли это? Или эгоистичное желание облегчить свою душу? Я рассказала Рону всё то, что скрывала ото всех. Скрывала от самой себя, пряча доказательства вины и стыда в огромный ящик в своей голове. Трусиха ли я? — Безусловно. Облегчила ли я свою душу? — Отнюдь — стало в разы тяжелей. Я просила прощения, хоть и не заслужила этого. Я прощалась, хоть и не могла отпустить его: рыжеволосого парня, простоватой внешности и грубыми чертами лица, смотрящего на мир сквозь призму благородства, чести и достоинства. Боги знают — его душа была настолько прекрасна, что затмевала всех красавцев мира своей искренностью, чистотой и верностью. Прости меня, Рон. Прости, что не стала той единственной. Я просто не достойна такого, как ты. Уже не плачу, лишь всхлипы иногда срываются с моих губ. И когда я, вернувшись на Гриммо поздней ночью, вижу полоску света из большой гостиной — немедленно направляюсь туда. Открываю дверь без стука, отметив, как вытягиваются лица присутствующих. За большим обеденным столом, который использовали чаще для разработки операций, нежели по назначению, расположились все члены моей команды с Ремусом Люпином во главе. И смотря на их лица, понимаю, что случившееся обсудили, разложили по полочкам все действия, выслушали претензии и так далее и тому подобное. Мне неинтересно всё, что здесь происходит. Это не вернёт Рона. — Гермиона, мы подумали, что тебе стоит отдохнуть немного, — Люпин смотрит на меня отеческим взглядом, и меня коробит от осознания того, что я нахожусь в более выгодном положении из-за своей травмы, нежели мои друзья, которые, к слову, я уверена, получили сполна за свою самодеятельность. Не смотрю ни на кого из них — просто нет сил видеть сочувствие, переливающееся через край, сожаление и излучающие безграничную вину глаза. Мне хватает своего горя — я не могу смотреть на чужое. — Я хочу уйти из Ордена. Семь пар глаз устремляются на меня, вызывая желание расчесать кожу до кровавых разводов, стереть вместе с эпидермисом жалящие взгляды. — Я хочу примкнуть к Сопровождающим. Дин, не удержавшись, издаёт нервный смешок. Остальные же просто продолжают пялиться на меня. — Гермиона, — тон Люпина тих и призван вызывать спокойствие, — ведьме с твоими возможностями нечего делать в отряде Сопровождающих, это трата твоего потенциала на... — Простите, сэр, с каких это пор эвакуация сквибов и более слабых волшебников в убежища является «тратой потенциала»? Им что, не требуется защита? — Гермиона, ты не можешь просто взять и уйти, — Гарри вскакивает со своего места, в неверии повышая голос. — Здесь каждый живёт в своих потерях и всё же продолжает бороться. Это не выход — сбегать сейчас, когда мы так близко к уничтожению Волдеморта. Рон погиб, да, он мёртв, — взгляд Поттера, сверкая праведным гневом, касается лица каждого, находящегося в этой комнате, возвращаясь ко мне. — Но помимо Рона погибло множество других волшебников, и ни я, ни ты, Гермиона, никто из нас не имеет права останавливаться на полпути, только из-за того, что не может справиться с грёбаным чувством вины.

Последние слова Гарри практически выплёвывает и, развернув стул, устремляется к выходу, громко хлопнув дверью. Джинни следует за ним, бросив на меня сочувствующий взгляд. Остальные же, став свидетелями столь неприятной сцены, потупив взгляд, всматриваются в деревянную гладь. Конечно, там есть на что посмотреть — поверхность обычного деревянного стола прямо-таки испещрена искусством великих художников, прижавших нож к буханке хлеба или куску мяса слишком сильно и оставив следы на лаковом покрытии. Мои глаза чувствуются сухими и усталыми — мне даже тяжело поднимать веки. — Гермиона, давай поговорим об этом наедине, — Люпин встаёт из-за стола, и этот жест на контрасте с истерикой Гарри просто добивает меня своим спокойствием. Я не могу видеть этих людей. Я не могу находиться в этом доме. Я не могу выдерживать даже собственное отражение. Мне всё так же душно. — Со всем уважением, сэр, я вынуждена настаивать на своём решении и разговоры по душам — это последнее, в чём я нуждаюсь. Это было грубо и невоспитанно с моей стороны, но я так устала. Разворачиваюсь на каблуках и покидаю гостиную, прикрывая дверь — оставив за своей спиной звенящую тишину и витающее в воздухе напряжение. Направляюсь вперёд по коридору и тихо стучу в третью по счёту дверь. Тишина в ответ. Что ж, в комнату Гарри приглашаю себя сама. Он сидит на кровати, обхватив руками опущенную голову — моё сердце, несмотря на сковавший его лёд, отзывается тупой болью. — Я оставлю вас, — Джинни спрыгивает с кровати с намерением покинуть комнату, но я не желаю этого. — Останься, пожалуйста — мне нужно поговорить с вами обоими. Я опускаюсь на пол, к ногам парня, который стал для меня больше, чем другом, больше, чем братом — он стал частью моей души. Неотъемлемой составляющей меня. — Гарри, прошу тебя, не злись — мне нужно уйти. Пойми это... Нужно обдумать всё, переосмыслить, примириться. Я не покидаю тебя — просто оставляю на некоторое время, хорошо? Всё, что окружает меня — давит, Гарри, я боюсь, что не смогу вынести этой тяжести и сломаюсь под её грузом. Перевожу взгляд на Джинни и перехватываю её руку, тянущуюся ко мне навстречу. Слёзы беспрепятственно текут по щекам, и я даже не предпринимаю попыток стереть солёную влагу. — Если я отпущу тебя, Гермиона, то не смогу уберечь, понимаешь? Я потеряю тебя так же, как и Рона. Каждое моё решение оборачивается чьими-то страданиями. Теперь ты уходишь — и это, мать твою, тоже следствие моих неправильных решений. В его голосе такой надрыв, такая боль... — Ты не можешь спасти всех, Гарри — это просто невозможно. Каждый из нас несёт свой личный крест — у тебя он намного больше и тяжелее. Ты справишься, ты не один. До тех пор, пока в моей груди бьётся сердце — я всегда буду с тобой, просто не так близко, как раньше. Притягиваю Джинни к себе на пол, и Гарри присоединяется к нам, сжимая обеих в своих объятиях. — Вы не одиноки, пока есть друг у друга. Берегите себя, хорошо? Руки друга обхватывают меня крепче, и я чувствую предательскую влагу на его коже, но делаю вид, что ничего не заметила. — Ты тоже не одинока, ты тоже не одна. Увы, мой дорогой Гарри, увы. Одиночество — это единственное, что осталось в моих руках.