14. Возвращение тьмы.
Треки к главе: Audiomachine — "Blood and Stone"; Clint Mansell — "Lux Aeterna"
(От лица Северуса Снейпа)
Я всегда ненавидел этот кабинет.
Ненавидел запах лимонных долек, ненавидел шумные портреты, которые подслушивали каждый разговор, ненавидел ту обманчивую атмосферу уюта, которой Дамблдор окутывал этот проклятый старый шкаф, как паук обволакивает жертву паутиной.
И больше всего ненавидел, когда он знал что-то, но не говорил сразу.
— Северус, — он даже не смотрит на меня, делая вид, что листает книгу, — думаю, ты уже заметил... несоответствие?
— Если ты имеешь в виду магический след, оставленный при побеге Петтигрю, то да, Альбус. Какое удивительное совпадение, что он напоминает то, что я уже встречал.
Я тоном выделяю последнее слово, и Дамблдор улыбается, словно удовлетворён моим ответом.
— Твой интеллект всегда внушал мне уважение, мой мальчик.
— Перестань.
— Ты ведь изучил его руны? — он смотрит поверх очков, не улыбаясь.
Я медленно киваю. Я не просто их изучил, я вывернул их наизнанку, пытаясь понять природу их силы. Они не были простым украшением.
— Подчинение, — напомнил Дамблдор, отставляя книгу. — И теперь кто-то использует схожую магию, связанную с ним.
Мне не нужно, чтобы он проговаривал очевидное.
— Поттер лжёт, — говорю я, опираясь на спинку кресла.
— Или молчит.
— В данном случае это одно и то же.
Дамблдор складывает пальцы в замок и какое-то время смотрит в окно.
— Нам нужен ответ, Северус. И, боюсь, у нас нет времени ждать, когда мистер Поттер соизволит поделиться.
Я молчу, ожидая, пока он наконец произнесёт ту фразу, которую я ненавижу больше всего.
Он протягивает мне сложенный вдвое листок.
— Ты знаешь, что делать.
Я разворачиваю пергамент и сразу же ощущаю, как что-то холодное пробегает по спине.
— Альбус. — Мой голос звучит ровно, но внутри всё сжимается. — Ты в своём уме?
Он смотрит на меня спокойно.
— Ты предлагаешь мне сварить это?
— Ты единственный, кому я могу доверить столь тонкую работу.
— Это не просто тонкая работа, это нарушение всех законов Министерства! — мои пальцы сжимаются на листе. — Зелье Доверия запрещено к использованию.
— Только если применять его против воли человека, — невозмутимо замечает он.
— И ты думаешь, что Поттер выпьет его добровольно?
— А ты можешь сделать так, чтобы он этого не заметил?
Я сжимаю зубы.
— В таком случае я должен знать, зачем мне это делать.
Дамблдор вновь улыбается — спокойно, выверенно, как всегда, когда у него уже есть ответ.
— Ты сам знаешь ответ, Северус.
И, что хуже всего, он прав.
* * *
Я медленно размешиваю зелье, наблюдая, как оно приобретает лёгкий жемчужный оттенок. Густая, маслянистая структура. Плавное движение воронки, скручивающее его в центр котла. Зелье доверия.
Почти искусство.
Я видел, как оно работает раньше. Оно не принуждает говорить. Не подчиняет. Не вызывает паники, как делает Веритасерум. Нет, это зелье коварно. Оно заставляет человека чувствовать, что всё, что он скрывал, более не имеет смысла. Словно тяжесть исчезает с плеч, и правда срывается с губ сама собой.
Именно поэтому его запретили.
Я не должен сомневаться в Альбусе. Но что-то гложет меня с того самого момента, как он поставил передо мной этот выбор.
Поттер.
Я не раз замечал перемены в нём. Его рассеянность. Приступы неконтролируемой магии. Как будто он ходит по лезвию. Как будто его волшебство становится... чем-то иным.
И этот след.
Я опускаю черпак, наблюдая, как серебристая поверхность зелья вздрагивает.
Если Дамблдор хочет получить ответы, он их получит.
Но я их получу раньше.
* * *
На столе два флакона.
Первый — почти прозрачный, с лёгким мерцанием.
Второй — насыщенного зелёного оттенка. Антидот.
Нейтрализует действие Зелья Доверия в считанные секунды, но оставляет легкое пост-затуманивание, как будто выпивший ничего не помнит.
Я не скажу Дамблдору, что сварил его
Поттер...
Я найду способ узнать всё, что мне нужно, прежде чем директор успеет влить ему это зелье.
И если то, что он скрывает, окажется тем, что я подозреваю...
Я не позволю Альбусу растянуть паутину вокруг него ещё сильнее.
* * *
Я слышу его шаги раньше, чем он стучит. Слишком быстрые, сбивчивые, не свойственные человеку, который только что покинул Большой зал после ужина.
Я уже знаю, что, когда дверь откроется, увижу его. Поттера.
И он, разумеется, будет в непотребном виде.
Так и есть.
Растрепанные волосы — хуже, чем обычно. Дыхание сбито, будто только что нёсся через весь замок. Глаза зелёные и мерцающие, как всегда.
— Добрый вечер, профессор, — ровно настолько нагло, чтобы меня начало подташнивать.
Я выжидающе смотрю на него, не отвечая сразу.
— Выглядите так, будто только что бегали по Запретному лесу, — говорю я лениво, надеясь, что он хотя бы сделает попытку оправдаться.
Он только усмехается.
— О, так вы теперь за мной следите?
— Не льстите себе, Поттер, — я откидываюсь на спинку кресла. — Однако, как я и предполагал, вы снова творите, что вам вздумается.
Он сжимает губы. Сдерживается.
Я поднимаю бровь.
— Вы помните, что я сказал, когда вы в последний раз подвергли свою никчёмную жизнь риску?
Он смотрит прямо на меня.
— Вы сказали, что если я снова полезу в неприятности, то вытащите из меня всю правду.
Я киваю.
— Рад, что вы не совсем глупы.
На его лице мелькает раздражение, но он тут же гасит его, делая вид, что его совершенно не волнует, что я читаю его насквозь.
— Что ж, — он складывает руки на груди. — Тогда спросите, профессор.
Я отставляю кубок с элем в сторону и медленно поднимаюсь на ноги.
— Кто был тот человек, Поттер?
Он моргает.
— Какой человек?
— Вы не настолько хороши во лжи, чтобы позволить себе столь дешёвые трюки, — мой голос становится холоднее.
Он вздыхает.
— Он мне не враг.
— Это не ответ.
— Но это всё, что вы получите.
Я делаю шаг вперёд, он напрягается.
— Вы понимаете, что ваша дерзость не спасёт вас от последствий?
Он молчит.
— Вам не страшно?
— Бояться — бесполезно.
Я смотрю на него.
Смотрю, как он стоит передо мной, мальчишка, который был сломан задолго до того, как осознал это.
Мальчишка, которого можно раздавить.
Если бы только он не был чертовски упрям.
Я поднимаю палочку.
Он не отступает.
— Legilimens.
Я тону в его мыслях.
Но там — хаос.
Краем сознания я слышу его крик. Он пытается выбросить меня. Не обучен, но сопротивляется.
Темноволосый мужчина.
Лёгкая, почти насмешливая улыбка.
Глаза, похожие на...
Я чувствую, как меня вышвыривает обратно.
Поттер пошатывается, но не падает.
Его глаза полны ярости.
— Не смейте, — шипит он. — Никогда.
Я вглядываюсь в него.
Мужчина.
Что-то знакомое.
Где я его видел?
Я отступаю.
— Хорошо, Поттер. Давайте договоримся.
Он медленно моргает, не ожидая этого.
— Вы говорите мне правду. А я — оставляю её только при себе.
Он смотрит в мои глаза.
Я вижу, как он оценивает риски.
Как его дыхание медленно приходит в норму.
— Нет, — говорит он наконец. — Не могу.
Я киваю.
— Тогда ждите последствий.
Я вижу, как что-то в нём дрожит.
Но он не сдаётся.
И почему-то я точно знаю, что заставить его не удастся.
Я смотрю на него.
Его дыхание замедляется, но взгляд остаётся тем же — зелёные глаза, слишком ядовитые для его бледного, измученного лица. Он продолжает стоять передо мной, не двигаясь, не прячась, но я чувствую, как напряжены его плечи, как он готов к прыжку. Как волк, загнанный в угол, слишком гордый, чтобы показать страх.
Я не повторяю вопроса.
— Я дам вам клятву клятву, — говорю я вместо этого, и он моргает, не понимая, о чём я.
— Что?
— Клятву о неразглашении. Вы рассказываете мне правду, а я не имею права никому её передавать.
Он напряжённо смотрит на меня.
— Что за клятва?
— Не непреложный обет. Но последствия за нарушение... неприятные, — я прищуриваюсь. — Вам ли не знать, Поттер, что магия требует плату?
Он молчит.
— Если я раскрою вашу тайну, моя магия ударит по мне. Сильно. Возможно, необратимо.
Я вижу, как его пальцы чуть подрагивают.
Он не хочет этого. Но хочет ли он мне доверять?
Я жду. Но он не двигается.
Длинные секунды тянутся между нами, пока я не слышу, как он выдыхает.
— Не нужно, — наконец говорит он.
Я не двигаюсь.
— Вы доверяете мне? — спрашиваю почти с сомнением.
Он не отвечает.
— Поттер.
Он смотрит мне в глаза.
— Я скажу, — произносит он ровно.
Я чувствую, как во мне что-то сжимается.
— Без клятвы?
— Да.
Я хочу спросить, почему.
Почему он готов просто так открыть свою тайну, когда другие требуют с меня непреложные обеты, как нечто само собой разумеющееся?
Почему он вдруг соглашается?
Почему, когда я предлагаю безопасность, он отказывается?
Но я молчу. И жду.
И он говорит.
Он больше не напряжённый, не загнанный. Он... сосредоточен. Говорит ровно, спокойно, как будто он не раскрывает свою самую большую тайну, а зачитывает выдержку из учебника.
— Я знал его ещё до Хогвартса.
Я не перебиваю.
— Он всегда был рядом. Он рассказал мне о магии, научил контролировать её, готовил к школе. Помогал, когда я не знал, что делать.
Я не двигаюсь.
— Он рассказал мне о родителях. Не так, как все остальные. Не как бумажные вырезки из «Пророка» или сказки Дамблдора. Он рассказывал о них... как о живых людях.
Моя рука сжимается в кулак.
— Это он помог с делом Блэка. Без него... я бы не узнал, что у меня вообще есть крестный. Я бы просто верил всему, что писали в газетах. Верил бы, что Блэк — убийца, а не человек, который любил моих родителей и меня.
Я замечаю, как его пальцы сжимаются в ткани мантии.
— Он никогда не подвергал мою жизнь опасности.
Я хочу сказать, что он слеп. Что человек, ставящий на его запястье руны, не может быть безопасным.
Но я молчу.
— Это он разблокировал одну из рун.
Моя челюсть напрягается.
— Какую?
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Подчинения.
Тишина.
Я собираюсь сказать, что он идиот.
Готов повторить это столько раз, сколько потребуется, чтобы выбить из его головы, что отдавать власть над собой кому-то — безумие. Уж я-то знаю это лучше других.
Но он меня опережает.
— Это не так, — его голос звучит твёрдо. — Власть получил я.
— Над кем?
— Над своей магией.
Он поднимает руку с палочкой.
Я чувствую, как воздух вокруг нас сжимается, магия дрожит в напряжённой вибрации.
И прежде чем я успеваю сказать хоть слово — стены моих покоев меняются.
Я вижу.
Вижу, как тёмные, мрачные каменные своды становятся светлее, мягче, как приглушённые бежевые оттенки растекаются по стенам, медленно, будто пламя свечи.
Обои.
В моих покоях, где их не было отродясь.
Я сжимаю зубы.
Он смотрит на меня с упрямой уверенностью.
И я понимаю, что этот мальчишка даже не осознаёт, какую силу он только что продемонстрировал.
Мои пальцы с силой сжимаются на подлокотниках кресла.
Я чувствую, как изменилось пространство. Не просто вижу — чувствую.
Магия Хогвартса никогда не была статичной. Замок жил, дышал, двигался. Он подстраивался под нас, но никогда — никогда — не позволял ученикам менять свою структуру без его на то воли. Даже преподаватели оборудовали свои классы под магический договор со школой.
Но Поттер только что сделал это.
Просто.
Легко.
На мгновение мне даже кажется, что стены дышат, словно оценивают, привыкают к новой форме.
— Поттер, — мой голос режет воздух, как лезвие, но он не вздрагивает. Смотрит с тем же упрямством, с той же готовностью спорить, если я сейчас скажу, что он не прав.
Только вот дело не в том, прав он или нет.
Дело в том, что тринадцатилетний ребёнок не может делать то, что только что сделал он.
Я поднимаюсь.
Магия вокруг Поттера вибрирует, словно струна, напряжённая до предела. Она живая. Слишком живая.
— Не двигайтесь, — я медленно достаю палочку.
Поттер замирает.
Я направляю острие на него, произнося заклинание. И тут же отступаю на шаг, чувствуя, как по спине пробегает холод. Это не просто расширение магического ядра. Это... нечто другое. Слишком много. Слишком глубоко.
Я резко опускаю палочку и сжимаю челюсти.
— Поттер, — я смотрю ему прямо в глаза. — Держитесь подальше от Дамблдора.
Он моргает.
— Что?
— Вы меня прекрасно слышали.
— Но... — он колеблется. — Почему?
Почему?
Потому что магия его ядра переливается тем же странным оттенком, что и след, оставленный той ночью, когда сбежал Петтигрю.
Потому что я не уверен, что даже директор понимает, с чем именно мы имеем дело.
Потому что внутри у меня жжёт неясная тревога, и если Поттер выпьет что-либо в кабинете Дамблдора, я не уверен, что мы когда-либо узнаем, что с ним станет после.
Но я не говорю этого.
Я делаю шаг вперёд и повторяю:
— Держитесь подальше от Дамблдора, Поттер. Это не просьба.
Поттер смотрит на меня долгим, испытующим взглядом.
И кивает.
Не потому, что понимает.
А потому, что верит мне.
* * *
(От лица Харриет Поттер)
Мне снится сон.
Он такой чёткий, такой живой, что кажется, будто я не сплю, а просто перехожу из одного мира в другой. Краски в нём размытые, словно акварель, растекающаяся в стакане воды. Они переплетаются, образуют новые узоры, но в каждом я узнаю прошлое. Свое.
Смерть — не так страшна, как о ней говорят.
Если твой последний миг будет наполнен этим, то умирать даже не жалко.
Сон похож на маггловский фильм. Камера ведёт повествование: вот она — девочка, которая родилась, вот она растёт, встречает людей, которые однажды станут для неё всем. Они совершают подвиги, спорят, мирятся, живут. Но у каждого фильма есть главная сюжетная линия. Есть то самое «но», от которого нельзя отвернуться.
Моё «но» носит имя.
Северус.
Но сначала был Мор.
* * *
Третий год в Хогвартсе заканчивается слишком спокойно.
Ни один учитель Защиты от Тёмных Искусств не сложил голову до летних каникул. Ни один Лорд не вернулся из небытия, чтобы попытаться убить меня. Никто не преследовал, не угрожал, не загонял в ловушку.
Словно всё это — просто перерыв.
Морган Скерч исчезла.
Питер Петтигрю — тоже.
Сириус, мой дорогой, горячо любимый крестный, обещавший забрать меня к себе на лето, не смог выполнить обещание.
Конечно же.
Всё стало нормальным. Но разве так бывает? Разве так бывает у Гарри Поттера?
Я просто ещё не знаю, что самое интересное мне оставили на лето.
И что мой первый день пройдёт далеко от улицы Привит Драйв, 4.
* * *
Тошнота подкатывает к горлу, но не от зелья — от осознания.
Я не могу пошевелиться.
Моя магия бессильно спит под кожей, даже не пытаясь пробудиться. Как будто меня разлучили с частью самой себя. И это — хуже всего.
Рядом слышится сдавленный всхлип. Дадли. Он тоже не может двигаться, но его взгляд, полный паники, цепляется за меня, словно я могу что-то сделать.
Я не могу.
Не могу, Дадли.
— Ты всегда был грубияном? — брезгливо морщится Петтигрю, поправляя запястье, на котором поблескивает тёмный металл браслета. От него идёт мерзкое ощущение пустоты. Артефакт? Блокатор магии?
Неважно.
Питер опускается на корточки, склоняя голову набок.
— Удивительно, что тебя так долго никто не поймал. Глупый мальчишка, играющий в войну.
Его пальцы тянутся к моему лицу, но прежде чем он касается, я рывком кидаю в него всю ненависть, что скопилась за последние секунды.
Он отшатывается.
Только вот это ничего не меняет.
— Как трогательно, — приторно тянет он. — Ты и впрямь такой же, как Лили.
Я замираю.
Холод по позвоночнику, пальцы немеют.
— Резкий, дерзкий, взбалмошный. Думаешь, что мир вращается вокруг тебя. Что тебе всё по плечу.
Я не отвечаю. Не дёргаюсь. Просто смотрю ему в глаза.
— Жаль. Она тоже так думала.
Его слова звучат как плевок в душу.
Я чувствую, как меня тошнит. На этот раз — действительно от зелья.
— Где мы? — вместо этого спрашиваю я.
Петтигрю довольно усмехается.
— Там, где тебя больше никто не найдёт.
— Прекращай, Хвост. Хозяин не будет долго ждать, пока ты наиграешься.
Этот голос я бы узнала среди тысячи. Он стоял в моей голове долгим «Авада» всё прошлое лето.
Морган Скерч.
Конечно.
Кто же ещё мог помочь жалкому Петтигрю сбежать из-под носа Дамблдора?
Она жива.
Точно жива.
Но пугает меня сейчас совсем не это.
Она держит на руках свёрток, осторожно, почти бережно. Будто несёт младенца. Только вот младенцы не бывают такими. Чешуйчатое безволосое тело цвета сырого мяса, слабые, тонкие ручки и ножки, а лицо — такого ни у одного младенца отродясь не было — приклюснутое, как у змеи, с блестящими красноватыми глазами-щелками.
Я хочу отшатнуться, но тело не слушается.
И тогда он поднимает голову.
Я встречаюсь взглядом с существом в её руках, и меня выворачивает изнутри.
Тошнота подступает к горлу, но даже она тонет в ледяном ужасе, сковавшем каждую клетку моего тела.
— Пора начинать, Хвост, — хрипит он.
Я знаю этот голос.
Я слышала его в ночных кошмарах.
Я видела его в отражениях.
Я чувствовала его боль сквозь свой шрам.
Волдеморт.
Но это не тот Волдеморт, что стоял передо мной в первый год.
Это не призрак, не дух.
Это...
Я не знаю, что это. Но мне не нужно знать. Я и так не могу дышать.
Я и так знаю, что это — самое страшное, что я когда-либо видела.
Я должна что-то сделать. Но не могу.
Не сейчас.
Не когда передо мной три тёмных мага.
Три.
Со мной — Дадли.
Глупый, не вовремя оказавшийся рядом Дадли, который просто хотел погулять. И теперь не может даже пошевелиться.
Я не могу просто сбежать.
Они убьют его.
Я должна придумать что-то.
Но все мысли исчезают, когда Петтигрю опускается на колени перед котлом, вытаскивая из кармана нож.
Единственное, что у меня осталось — язык.
— Это правда, Петтигрю, — голос у меня спокойный, даже ленивый, будто мы обсуждаем зельеварение за чашкой чая. — Ты уверен, что делаешь всё правильно? Я не мастер зелий, но даже мне кажется, что у тебя в котле варится не возрождение, а помойная каша.
Питер дёргается.
Хорошо.
Я скалюсь, наклоняя голову набок.
— Интересно, как ты объяснишь провал? «Простите, мой Лорд, я перепутал стрекозьи крылья с рогами кнуду»? Или «случайно» уронил в котёл дохлую крысу?
Существо в свёртке шипит на парселтанге.
Морган вздрагивает.
Почти роняет его.
Почти.
Но берёт себя в руки.
Шепчет что-то, слишком тихо, чтобы я могла разобрать.
И всё равно бросает на меня взгляд, в котором слишком много гнева.
И... страха.
— Заткнись! — кидается на меня Питер.
— Хвост! — резко осаживает его Скерч, даже не глядя.
И он тут же замирает.
Очевидно, кто здесь за главного.
И это явно не тот кусок плоти, что ещё секунду назад хрипел из её рук.
— И что же дальше, профессор? — я произношу слово медленно, смакуя его. Вижу, как она чуть вздрагивает.
Питер злобно смотрит на неё. Он всё ещё горбатится у котла, но теперь напряжён, как натянутая струна.
— Если Хвост ошибётся, — продолжила я, — ты будешь делать всё сама?
Я чувствую, как Дадли сжимает руки в кулаки рядом.
Он не понимает, но чувствует, что что-то меняется.
Я смотрю в глаза Морган, и вдруг мне кажется, что я снова стою в её кабинете, за секунду до того, как рухнет вся иллюзия.
— Ты уверена в своём выборе?
Слова срываются с губ сами.
Я вижу, как угол её губ дёргается, но это не усмешка. Это...
Чёрт возьми.
— Заткнись, Поттер, — говорит она ровно.
Я улыбаюсь ей в ответ.
— Думаю, будет разумнее отпустить моего товарища и дать мне сварить то, что пытается сделать эта крыса. Уверен, у меня выйдет гораздо лучше.
Я говорю спокойно.
Но внутри...
Внутри я хочу рвать и уничтожать.
— Думаешь, ты такой забавный, прямо как твой папаша? — Питер шипит, его голос срывается на истеричную ноту. Он так сжимает черпак, что костяшки белеют, но пальцы дрожат. Я вижу, как его трясёт. — Он тоже любил себя так вести. Великий Джеймс Поттер! Да все землю после него должны были целовать!
Я усмехаюсь.
— Смотри-ка, а тебя, видимо, взяли в друзья из благотворительности? Прямо из коробки «уценённый товар»?
Ненависть хлещет через край.
Я готова разорвать его голыми руками.
И кажется, он это понимает.
Его спина зябко дрожит, но взгляд всё ещё цепляется за меня. Слишком слабая попытка выглядеть выше крысы, которой он и является.
— Достаточно, — холодно говорит Морган.
Я не успеваю ответить.
Я не успеваю даже разжать пальцы, так сильно сжатые в кулаки.
Меня лишают голоса.
Silencio.
Она даже не удосуживается махнуть палочкой.
Просто смотрит — и всё.
Я открываю рот... и ничего.
Нет звука.
Нет даже дыхания, прорывающегося в тишину.
Мои глаза сужаются, и я кидаю на неё взгляд, полный немого бешенства.
Она улыбается.
Нежно.
— Поттер, Поттер, — протягивает, обходя меня по кругу, как кошка, подкрадывающаяся к загнанной мыши. — Ты так предсказуем. В тебе больше Джеймса, чем ты сам можешь представить.
Я сжимаю зубы.
— Ах, прости, — фальшиво извиняется она, обводя меня оценивающим взглядом. — Ты же не можешь ответить. Как неловко.
Скоро я заставлю её пожалеть.
Скоро.
Но пока...
Я смотрю на Дадли.
Он тоже связан.
Он тоже не может кричать.
Его лицо белое, как пергамент. Глаза метаются между мной, Скерч и свёртком в её руках.
В котле закипает что-то густое, почти чёрное.
Пахнет кровью и горечью. Питер суетится у него, метаясь между свертками с ингредиентами.
Я знаю, что будет дальше.
Я чувствую, как холод медленно растекается по телу. Но не страх. Нет. Я не боюсь.
Я злюсь.
И в первый раз за всю жизнь мне этого недостаточно.
Тем временем Морган, укачивающая свою ношу, вновь вернула внимание к Питеру, который, наконец, закончил приготовления. Он выглядел даже довольным, разглядывая мерзкую субстанцию в котле. Но не таким мерзким, как то, что произошло дальше.
Хвост принял из её рук свёрток и осторожно опустил его в зелье. С шипением и бульканьем оно исчезло, оставив на поверхности лишь круги, расходившиеся по чёрной густой жидкости. Я услышала глухой стук — крошечное тело ударилось о каменное дно.
Пусть утонет. Просто... пусть утонет.
— Кость отца, отданная без согласия, возроди его сына!
Я дёрнулась. Только сейчас заметила лежащие рядом кости — старые, обглоданные временем, но всё ещё сохраняющие свою структуру. Теперь сомнений не оставалось. Эти останки когда-то принадлежали отцу Волдеморта.
По мановению палочки Петтигрю они с сухим щелчком поднялись в воздух и один за другим провалились в котёл. Жидкость взорвалась шипением, разбрасывая капли, которые прожигали каменный пол, как кислота. Цвет зелья стал ядовито-голубым, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
На смену мнимой радости в глазах Питера появилось искреннее отвращение и страх. Он судорожно сглотнул, заскулил, а затем, срывающимся голосом, продолжил:
— П-плоть... слуги... отданная д-добровольно... оживи... своего... хозяина!
Его пальцы дрожали, когда он достал из-под плаща длинный серебряный кинжал. Голос превратился в жалкий шёпот, слова сопровождались всхлипами, а на лице выступил пот.
Я уже знала, что произойдёт дальше, и зажмурилась, но это не спасло.
Воздух прорезал душераздирающий вопль. Тело Питера содрогнулось, что-то со стуком упало на каменный пол, а затем последовал всплеск. Я почувствовала резкий запах металла, словно кто-то вылил в котёл расплавленное железо. Даже сквозь веки я видела, как багряный свет прорезал тьму.
За считаные секунды моё сознание охватила чужая магия. Не моя. Не его. Чужая. Старше, злее, темнее, чем всё, с чем я сталкивалась прежде.
И следом — дыхание.
Горячее, влажное, чужое. Я дёрнулась, рванулась назад, но меня крепко держали верёвки. Любая попытка использовать магию заставляла браслет на запястье больно сжиматься, словно он впивался прямо в кость.
Я стиснула зубы.
— К-кровь недруга... взятая насильно... воскреси... своего врага!
Я распахнула глаза и встретилась взглядом с Петтигрю. Он трясся, как в лихорадке, побелевшими пальцами сжимая кинжал.
Я хотела убить его.
Прямо сейчас. Рвануться вперёд, перегрызть ему глотку, выдрать горло зубами, разорвать, испачкаться кровью, лишь бы остановить это всё.
Но в следующий миг меня дёрнули за волосы назад.
Я зашипела, выгибаясь от боли, но Хвост уже полоснул кинжалом мою руку.
Глубоко.
Горячая кровь тут же хлынула, пропитывая разорванную ткань. Я даже не вскрикнула — не могла — только стиснула зубы сильнее. Петтигрю быстро подставил стеклянный пузырёк и поймал капли.
— Сиди смирно, — прошипела Морган мне на ухо.
Я лишь смотрела на то, как моя кровь, сворачиваясь, падает в котёл.
Каждая секунда казалась часом, каждый вдох — агонией.
Зелье бурлило, из его глубин поднимался клубящийся пар, раскручиваясь в спирали, пока не окутал всё пространство вокруг котла. Воздух сгустился, наполнившись запахом гари и чего-то ещё... мёртвого, прогнившего, древнего, как сама смерть.
Я сжимала кулаки так, что ногти вонзались в кожу.
Это было неправильно.
Магия сгустилась в одно плотное, ощутимое пятно. Она была не моей, но я всё равно чувствовала её — ледяную, скользкую, насмешливую. Она пронизывала каждую клетку тела, пробираясь в лёгкие, затекая под кожу, сжимая сердце, заставляя разум трещать по швам.
Я пыталась отвести взгляд. Не могла.
Из котла что-то поднялось.
Сначала я увидела руки. Длинные, костлявые, бледные, как вываренные кости. Вода стекала с пальцев, каплями ударяясь об обод котла. Затем плечи. Спина. Лысый череп.
Он выпрямился, как кукла на нитях, тяжело, но безупречно.
И я встретилась с ним взглядом.
Глаза.
Глаза цвета застывшей крови, вертикальные зрачки, расширенные от чего-то, что могло быть жаждой или восторгом. Он смотрел прямо на меня.
Я не дышала.
Он вышел из котла, ступая босыми ногами на холодный камень, и я почувствовала, как мир сдвинулся.
— Мой Лорд... — прошептал Петтигрю, падая на колени. Его голос дрожал, как и он сам.
Но я почти его не слышала.
Волдеморт.
Живой.
Стоящий в нескольких шагах.
Дышащий одним со мной воздухом.
Я хотела закричать.
Но только сжала зубы.
Волдеморт протянул руку. Петтигрю бросился вперёд, цепляясь за край его мантии, срывая её с ближайшего камня. Дрожа, опустился, поднося к губам костлявую руку.
— Мой Лорд... — повторил он, срывающимся голосом.
Волдеморт не сразу ответил.
Он просто смотрел на свои пальцы, сжимал и разжимал их, привыкая к движению. Затем медленно, очень медленно, провёл ими по лицу.
— Я... жив, — он шептал это не Петтигрю. Не мне.
Самому себе.
И затем... улыбнулся.
Я никогда не видела ничего более неестественного.
Никогда.
* * *
Петтигрю почти потерял голос, захлёбываясь собственными всхлипами. Он дрожал всем телом, сцепив зубы в судорожной молитве о пощаде.
— Милорд... — задыхаясь, простонал он, — милорд... вы обещали... вы же обещали...
— Протяни руку, — процедил небрежно Волдеморт.
— Хозяин... спасибо, хозяин...
Хвост протянул свой окровавленный обрубок, но Волдеморт снова улыбнулся:
— Другую руку, Хвост.
— Хозяин, пожалуйста... пожалуйста...
Волдеморт его не слышал. Или не хотел слышать.
Он сосредоточенно разглядывал метку на бледной, липкой от пота коже, как ювелир рассматривает клеймо на золоте.
— Она снова здесь, — произнёс он тихо, больше себе, чем кому-либо. Его пальцы замерли над тёмной линией рисунка, как у любящего владельца, касающегося своего старого, верного пса.
Я невольно задержала дыхание.
Не тронь..
Но Волдеморт уже наклонился, едва заметно склонив голову, словно прислушиваясь.
— Теперь посмотрим... — шёпот змеи, скользящий по камню. — Теперь мы узнаем...
Нет.
Он протянул руку, его палец коснулся метки...
И воздух взорвался магией.
Я почувствовала их ещё до того, как они появились.
Пространство дрогнуло, будто ткань реальности кто-то разорвал, а затем сшил заново грубыми, уродливыми стежками.
Хлопки раздавались один за другим — резкие, разрывающие тишину ночи.
Они пришли.
Из пустоты, из мрака появились силуэты в чёрных мантиях, маски, скрывающие лица, выстроились в полукруг.
Пожиратели Смерти.
Кто-то из них сразу опустился на колени. Кто-то медлил, разглядывая его, вцепившись в реальность из последних сил.
Он здесь. Он жив.
Всё это время.
Жив.
— Милорд...
Голос, полный благоговения, дрожащий, сорвался в полушёпот.
Волдеморт медленно повёл взглядом по своим верным слугам, его губы тронула тень улыбки.
— Я звал вас... и вы пришли.
Я сглотнула.
Где... Морган?
Её не было.
Воронка аппарации поглотила одного за другим — тех, кто ответил, кто подчинился.
Но её здесь не было.
Я почувствовала, как внутри поднимается паника, отравляя кровь.
Куда ты делась?!
И тут я заметила его.
Он стоял чуть в стороне от остальных, по правую руку от Волдеморта, выжидающий.
Я чувствовала этот взгляд, даже сквозь маску.
Чёрная мантия, высоко поднятый подбородок, выверенная, ледяная осанка.
Снейп.
Меня пронзило током.
Его глаза были скрыты, но я знала, что он видит меня.
И он знал, что вижу его я.
Внутри заклокотало ужасающее осознание.
Снейп. Здесь.
Как Пожиратель.
Как его верный слуга.
Как часть этой кошмарной пантомимы.