Глава XXX | Айзек
«Иногда, чтобы увидеть солнце, нужно пережить ночь» — Харуки Мураками
Мне снова восемь.
Я стою в дверях своей комнаты, обхватив руками живот, как будто это поможет сдержать панику. Гул огня — не просто звук, это рев чудовища, пожирающего все. Стены трещат, потолок осыпается с искрами, воздух стал вязким, как мед, только с примесью сажи.
Я зову маму. Один раз. Второй. Голос обрывается кашлем. Ответа нет. Только огонь, жадный и живой.
Но вот что странно: я уже не ребенок.
Пламя все то же, но теперь в моих руках девочка. Она дрожит всем телом, уткнувшись мне в грудь, цепляется за мою рубашку, будто она — ее спасение. Волосы спутаны, пальцы в копоти. Я чувствую, как жар подбирается к спине, но уже не отступаю.
— Все хорошо... ты в безопасности, — говорю ей и сам удивляюсь, насколько твердо звучит мой голос.
Свет — ослепительный, белый — вспыхивает перед глазами, словно кто-то резко распахнул шторы. Мир вылетает из-под ног.
И я просыпаюсь.
Сначала — тишина. Затем — сухость в горле, боль в мышцах, особенно в груди и левой руке. Все тело кажется чужим, словно я заново в него вернулся. Мир вокруг мутный, но постепенно начинает проясняться: белый потолок, шорох ткани, еле слышное тиканье часов.
Я моргаю, привыкая к слабому свету. Комната — больничная. Воздух пропитан стерильностью и чем-то лекарственным. В окне — темно. Луна рисует бледные тени на полу, и в их изгибах я замечаю силуэт. Кто-то сидит рядом.
Таси.
Она дремлет, уронив голову на руки. На ней — простая толстовка, волосы растрепанны, но что-то в этом хаосе делает ее еще более родной. Я не могу отвести взгляд. Не могу поверить, что она здесь.
— Ты... здесь, — едва слышно. Голос хриплый, как будто я молчал вечность.
Она вздрагивает, глаза широко распахиваются. Несколько секунд смотрит на меня, будто боится поверить, а потом — облегчение. Такое сильное, что оно наполняет теплом.
— Айзек... — голос сероглазой дрожит. — Ты проснулся.
Она берет мою ладонь — осторожно, как будто я сделан из стекла. Ее пальцы теплые, и это ощущение реальнее всего, что было за последние дни.
— Как ты себя чувствуешь? — шепчет она.
Я пытаюсь пошевелить пальцами, киваю.
— Будто меня пронесло через огонь... а потом обратно, — говорю с кривой усмешкой. Губы растянуты, но даже это дается с усилием.
— Ты спас девочку, — говорит Таси. В голосе гордость, но и тень тревоги. — Ее зовут Кьяра. Мама девочки приходила. Они оставили тебе кое-что... пока ты спал.
Я моргаю.
— Она... в порядке?
— Да. Благодаря тебе. — что-то в этих словах меняет внутри ландшафт. Будто в долгой зиме впервые треснула кора льда. Я закрываю глаза, позволяя этой мысли прорасти.
Дверь открылась тихо, как ветер. В палату заглянула женщина в голубом халате и с фонариком, закрепленным на груди. Лет тридцати пяти, с лучистыми глазами и тонкой, чуть веселой улыбкой. От нее пахло лавандовым мылом и чем-то аптечным.
— Ну что, герой, пришли в себя? — спрашивает медсестра, проверяя капельницу.
— Лучше, чем ожидал, — хрипло отвечаю. Горло еще першит.
— Это хорошо. Сейчас я проверю капельницу, — она ловко надела перчатки, подошла к стойке у кровати и склонилась над веной. — Потерпите немного, хорошо?
Движения женщины были отточенными и легкими. Она поправила катетер, слегка подтянула ремешок, заменила пузырек раствора. В воздухе звякнули стекло и металлический крючок. Рядом — только ровное гудение прибора и легкие звуки улицы за окном.
— Была интоксикация угарным газом и ожог на руке, но все обошлось.
— Когда выписываете?
— Уже утром, — подмигивает. — Но вам надо отдыхать. И не геройствовать ближайшую неделю.
Когда дверь за ней закрывается, Таси садится обратно, не отпуская мою руку.
— Рикардо тоже приходил. Он обещал заглянуть. Очень волновался. И даже... — она смеется, — поругал меня, что я тебе не оставила кофе.
Я улыбаюсь.
— Серьезно, кофе? Сейчас?
— Ну, зная его — да, — пожимает плечами Таси. — Ты не поверишь, но он сказал: «Никакие ожоги не отменяют потребности в кофеине.»
Я хмыкаю. Неделю назад я пробовал отмыть одну из ее чашек, оставленную на подоконнике. Она была заляпана вишневым кофе — приторным, слишком сладким, пахнущим детством и гвоздикой. Я тогда сказал: «Что за бурда?» — а потом... отпил. Сначала из любопытства, потом — чтобы согреться, потом — потому что не хватало именно этого вкуса.
— Признавайся, ты тогда что-то подмешала, из-за чего я начал его пить, да? — фыркаю я.
— Конечно. Рецепт: вишня, три улыбки и немножко заботы, — подмигивает она.
Я качаю головой, но не могу сдержать улыбку. И тут в дверь просовывается голова Рикардо:
— Ну, и кто из нас прав? — он вбегает с двумя стаканами, как всегда, сияющий. Протягивает один мне, другой — Таси.
— Осторожно, не обожгись снова, — говорит с полушутливым укором, присаживаясь на край кровати.
— Как ты, аmico? — спрашивает он. — Я думал, ты опять решил стать молчаливым философом.
— Прости, что разочаровал, — отвечаю. — Просто... был в небольшом аду.
Рикардо кивает. В его взгляде — понимание. Никаких слов больше не нужно. Через время он уходит, а Таси снова остается со мной, она достает из сумки коробочку.
— Вот. Это от Кьяры и ее мамы. Письмо... и рисунок. Но не открывай сейчас, если не готов.
Я молча беру коробку. Смотрю на нее, как на что-то живое. Но, правда, пока не открываю. Просто кладу рядом. Она еще подождет, хотя любопытство захлестывает беспощадным потоком. И я знаю, что у нас будет день, когда я смогу смотреть на него — не с болью, а с чем-то большим.
Я не помню, как уснул.
Возможно, дело было в капельнице. Возможно — в том, что рядом тихо дышала Таси. Все в палате было будто вата: тишина, полумрак, ощущение, что мир наконец отпустил мою грудную клетку.
Когда я просыпаюсь снова — за окном утро.
Теплый, нежный, почти весенний свет. Медсестра помогает мне с бинтами, врач что-то говорит про уход, про контроль, про осторожность. Но я слушаю не его. Я слушаю Таси, ее шаги, когда она ходит по палате, собирая мои вещи. Она улыбается мне, и в этой улыбке — все, что я хочу забрать с собой отсюда.
Мы идем по больничному коридору медленно. Мой шаг — осторожный, а ладонь Таси поддерживает меня, будто невидимая опора. Люди мелькают в белых халатах, стены кажутся бесконечными, но ее рядом — достаточно, чтобы не бояться выхода.
Воздух в больничном дворе свежий, пахнет утренней пылью и чем-то немного металлическим. Я замираю на секунду, вглядываясь в небо. Оно чистое. Ни облака. И в этом простом небе — облегчение. Наверное, я слишком долго не смотрел наверх.
— Готов? — спрашивает Таси, и голос девушки возвращает меня на землю.
— Почти, — отвечаю. — Почти.
Моя маленькая квартира встречает нас привычной прохладой и тишиной. Здесь все на месте, будто мир замер, пока я был вне его. Мы медленно проходим вглубь, и я сажусь на диван, выдыхая. Все тело ломит, но в голове — легкость. Странная, как будто что-то сняли с плеч.
Таси убирает вещи в сторону, а я нахожу ту самую коробочку, которую не решился открыть ночью. Она — обычная. Картон, обертка. На ней — наклейка с именем: Кьяра.
Я развязываю ленту и открываю. Внутри — письмо. И рисунок. Пальцы замирают, когда я беру его.
Детская рука нарисовала меня. Немного кривовато, с угловатым телом, длинными руками и, почему-то, большой, сияющей звездой над головой. Внизу корявыми буквами:
«Grazie per avermi salvato. Sei il mio eroe — Chiara» («Спасибо, что спас меня. Ты мой герой — Кьяра»)
Я не знаю, как долго смотрю на этот листок. Он будто теплеет в ладонях. Странно — не больно. Совсем не больно.
Я провожу взглядом по линиям, по языкам пламени на заднем плане. Девочка стоит рядом со мной. А за ее спиной — дом.
Я машинально кладу рисунок на стол. Взгляд падает на мою руку. Та самая, что держала ее. Кожа чуть потемневшая, шершавый след, как карта. Я медленно провожу по нему пальцами.
Этот ожог — не наказание. Не кара. Это след от того, что я, наконец, смог.
Таси возвращается с кухни, держит две кружки.
— Чай. Ромашка, — говорит она с мягкой усмешкой и садится рядом.
Я поднимаю взгляд, передаю ей письмо.
— Это она, — тихо говорю. — Кьяра.
Таси долго смотрит на листок, впитывает его глазами.
— Она права, — говорит наконец. — Ты действительно герой.
— Я просто сделал то, что должен был, — отвечаю, хотя голос звучит тише, чем хотелось бы.
— Иногда люди называют героями тех, кто не ждет, пока кто-то другой сделает невозможное, — шепчет она.
Я смотрю на нее, на эту близкую, родную, уставшую девушку с серебряным светом в глазах. Она рядом. Все это время — рядом. Осторожно кладу ладонь поверх ее. Прямо на ожоге, там, где жар еще не остыл.
— Без тебя я бы не справился, — говорю. — Это не просто слова.
Таси не отвечает. Она просто аккуратно сжимает мою руку. Мы сидим так — в тишине. Но в этой тишине нет пустоты. Только присутствие. Только жизнь, которая снова начала прорастать.
И тут — стук в дверь.
Резкий, громкий. Кто-то даже не стучит, а тарабанит, как барабанщик в марше.
— Эй, герой! Надеюсь, ты не разучился открывать двери! — раздается голос Марко.
— Или мы сейчас пиццу скормим соседям! — добавляет Ной, а потом в щель просовывается коробка с надписью «Двойной сыр».
Я не сдерживаюсь — хохочу. Настояще, громко, почти до боли в боку. Таси смеется со мной, и даже обожженная грудная клетка не мешает этому смеху.
— Проходите уже, раз пришли, — кричу я, и через полминуты в комнату вваливаются два самых шумных идиота в городе.
Первым появился Марко, сияющий, как новогодняя елка. В одной руке он держал коробку с пиццей, в другой — пластиковый пакет с чем-то явно тяжелым.
— Ну вот и наш чудо-курьер, — заявил он с торжественностью диктора, — официально вернулся к жизни. Поздравляю, герой!
Следом вошел Ной, чуть сдержаннее, но с тем же теплым взглядом. В руках — бутылка лимонада и что-то еще, завернутое в салфетку.
— Надеюсь, ты не против вторжения, — сказал тот, — просто мы решили, что этот день нельзя провести без нас. Даже если ты хотел.
Я усмехнулся, поднимая ладонь в знак капитуляции:
— Уже поздно, спасения нет.
— Хорошо сказал, — хмыкнул Марко, ставя пиццу на стол и уже разворачивая крышку. — Не терпится увидеть, как ты съешь хоть кусок, не расплакавшись от счастья.
— После больничной еды — я бы и гвозди ел, — пробормотал я, подходя ближе.
Таси рассмеялась и села рядом на диван.
Она не вмешивалась, просто наблюдала, а в серых глазах было что-то... теплое. Как если бы она смотрела не на друзей, а на семью.
Марко разливал лимонад по стаканам, и между делом рассказывал:
— Знаешь, Айзек, ты стал звездой. Тебя засняли, когда ты выносил девочку из огня. Это видео уже облетело пару новостных пабликов.
— Что? — я чуть не уронил стакан.
Ной протянул мне телефон. На экране — замерзший кадр: я с Кьярой на руках, дым вокруг, а свет прожектора словно подчеркивает эту невозможную, почти киношную сцену.
Подпись внизу: «Настоящий герой: рисковал собой, чтобы спасти ребенка».
— Ну круто же, — сказал Ной. — Ты только посмотри, какой у тебя взгляд. Почти как у супермена.
— Только без плаща, — добавил Марко. — И с ожогами.
— Чудесно, — буркнул я, отводя глаза. — Я просил об этом?
— Иногда героем становятся без спроса, — сказала вдруг Таси. Ее голос был мягким, почти шепот.
Мы ели пиццу. Много шутили. Смех заполнял комнату, как горячий воздух после дождя. Он пробирался под кожу и вымывал все то, что еще болело. Время вдруг потекло медленнее, как если бы на пару часов мы оказались в коконе без забот и тревог.
Когда эти двое ушли — с пожеланиями выздоравливать, обязательствами забрать меня в зал через неделю и угрозами принести еще пиццы — в квартире снова стало тихо.
Таси собирала тарелки на кухне. Я остался в гостиной, не спеша возвращаясь к коробке, оставленной на столе. Там покорно лежал рисунок. Я взял его. Осторожно, будто он мог растаять от прикосновения.
Наивные линии. Красные, желтые, голубые пятна. Я — рядом с девочкой. А над нами — солнце. Большое, яркое, почти детское в своей простоте.
Я смотрел на него долго. И вдруг, как будто в этом был знак, я поднял взгляд в окно.
И застыл.
Внизу, под моими окнами, где когда-то был пустырь — темный, одинокий, как воспоминания, которые я так долго носил — теперь стояла детская площадка. Пока еще не насыщенная разнообразными свойственными ей атрибутами. Без привычного шума, но с обещанием будущего.
Сначала я подумал, что это сон. Но нет — горка, качели, песочница. Фонари, освещающие территорию мягким, золотистым светом. Одна из ламп моргнула, как бы подмигнув мне.
Я откинулся на спинку дивана.
Ничего не сказал. Просто выдохнул. Внутри стало... спокойно. Не до конца. Не навсегда. Но... впервые за долгое время — спокойно.
Может, все же есть шанс. Даже на обугленных руинах. Даже если не сразу. Главное — продолжать. Просто... продолжать.