Глава XXXI | Таси
«Ты — моя звезда, которую я заметил среди миллионов» — Харуки Мураками
Свет в зале гаснет — плавно, как закат за бархатным театральным занавесом. Я скользнуще опускаю голову на плечо Айзеку — и в ту же секунду чувствую, как его тепло переливается в меня. Он тихо вздыхает и касается губами моей макушки — осторожно, будто запечатывает в поцелуе эту минуту.
На экране женщина в алом платье бежит по залитому дождем городу. Широкие улицы кажутся пустынными, и лишь редкие фонари отражаются в лужах, придавая сцене загадочности. Звук шагов — резкий, почти музыкальный, а капли дождя становятся акцентами на партитуре сцены.
Она прижимает к груди фотографию. Камера приближает: на ней — она и девочка, обе улыбаются на фоне старого парка. Лицо женщины дрожит от эмоций, и я чувствую, как пальцы Айзека сильнее сжимают мою ладонь.
— Все в порядке? — шепчу я, не отрывая взгляда от экрана.
Он чуть кивает, будто отгоняя наваждение.
— Просто задумался.
На экране сюжет стремительно закручивается: за женщиной появляется силуэт, музыка взрывается резким аккордом. Я вздрагиваю, и Айзек сжимает мою руку еще крепче.
Она укрывается в старом доме. На полу — разорванные письма. Ее глаза горят, несмотря на страх. История — не о побеге, а о стойкости. О тех, кто не сдается, даже когда все рушится.
Весь фильм его рука остается на моей, переплетая пальцы так невесомо, что я почти боюсь пошевелиться. Мы не говорим, но в этой тишине между нами столько, сколько и не скажешь вслух.
Когда свет медленно возвращается, я поднимаю голову, встречаясь с его взглядом.
— Ну, как тебе?
Он улыбается чуть в сторону, задумчиво:
— Хорошо снято. Только конец мог бы быть менее... трагичным.
— Это же драма, — смеюсь я, подтягивая сумку. — Хотя тебе бы не помешало посмотреть что-то жизнерадостное.
— С тобой — хоть мультики.
Мы выходим из зала, и первые шаги по темному коридору кажутся продолжением фильма: тишина, приглушенные голоса где-то вдали, а пальцы Айзека все еще держат мою ладонь. Ночь — не теплая, как раньше, а свежая, с тонким морозцем, который ласково касается щек. Легкие снежинки кружатся в воздухе, словно город тихо распаковывает зиму. Где-то неподалеку слышен рождественский колокольчик, и запах жареных каштанов вплетается в морозный воздух, как напоминание: праздники совсем рядом. Рим в декабре дышит вместе с нами — в мягком мерцании витрин, в гирляндах, свисающих с балконов, и в том особом тишайшем звуке шагов по тонкому снежному насту.
— Есть одно место, — говорит Айзек, беря меня за руку, — хочу тебе показать.
Он ведет меня вверх по улицам, знакомым только ему. Мы поднимаемся все выше — и вдруг, передо мной раскрывается город.
Ночной Рим раскинулся, как рождественская открытка: крыши домов покрыты легким слоем снега, а огни улиц сияют, как россыпь золота на бархате неба. Внизу, в лабиринте улиц, вспыхивают витрины, украшенные мишурой, и светящиеся звезды висят под арками старинных улиц. В пространстве витает тонкий аромат корицы и дыма, словно сам город готовит заклинание зимы.
Кажется, что сам воздух здесь замер в предчувствии: дыхание звезд холодное и искрящееся, а за горизонтом рождается что-то новое. Все кажется нереальным — как сон, как миг до полуночи, когда все еще возможно.
— Рикардо рассказал мне об этом месте, — говорит Айзек, прислоняясь к ограде. — Сказал, что это его уголок, чтобы собраться с мыслями. Когда-то он... буквально вытащил меня сюда.
Я поворачиваюсь к нему, удивленная.
— Вы давно знакомы?
— Он нашел меня, когда я был на самом дне. Просто подошел, молча вручил свой фирменный напиток, который я потом оставил на асфальте, и сказал: «Вид отсюда — лучше, чем в голове». С тех пор он рядом. Без вопросов, без условий.
— Значит... ты тоже был однажды спасен.
Темноволосый не отвечает, только тихо улыбается. И в этом улыбке больше, чем в любой истории.
Я подхожу к ограде. Вид завораживает.
— Это... чудесно, — шепчу я.
Айзек садится на лавочку и жестом приглашает меня рядом. Я прислоняюсь к его плечу. Мы просто сидим. Никаких слов, только дыхание города и звезды.
Я замечаю телескоп. Подхожу. Склоняюсь — и... замираю. Звезды сияют в окуляре так близко, что кажется — вот-вот коснешься. Я улыбаюсь и зову его:
— Смотри.
Он подходит. Я ощущаю, как он стоит у меня за спиной, почти касаясь.
— Что ты видишь?
— Целую галактику, — шепчу я.
— Ты и есть целая галактика, Таси. Ближе — чем любая звезда, — отвечает он, и в голосе его — все, что он не говорил.
Я поворачиваюсь. Смотрю в его глаза — они глубоки, как небо. Он улыбается, но что-то затаенное мелькает в этом взгляде.
— Я тебе уже говорила, что ты умеешь удивлять? — шепчу я, сжимая его пальцы.
Он не отвечает, но в ответ сильнее сжимает мою ладонь.
Внезапно он отходит, достает из кармана маленький фонарик и подсвечивает каменные плиты. Присаживается, начинает чертить светом буквы.
— Ты что делаешь? — смеюсь я, прикрывая рот.
— Подожди.
Когда он встает и выключает фонарик, на плитах сияет одно слово: «вместе».
Мое сердце пропускает удар. Я смотрю на него какое-то время и крепко заключаю в объятия. Просто так, без слов.
— Думаю, это слово идеально описывает нас, — тихо говорит кареглазый.
Мягкий свет фонаря касается наших ног. А я замечаю — он прячет руку. Ту, с ожогом.
Я тянусь. Осторожно касаюсь пальцем шершавой линии. Он вздрагивает, но не убирает ладонь. Рубец теплый, чуть светлее кожи.
— Айзек?
— Да?
— Ты как?
Слышу его тяжкий вздох. Какое-то время он молчит, собираясь с мыслями.
— Странно. Но я стараюсь это принять, — он смотрит на наши переплетенные пальцы. — Я смог. Я спас девочку.
Парень замолкает. Его дыхание становится тише, словно он старается не дать эмоциям выйти наружу, пока снежинки мягко ложатся на его ресницы.
— Но... я не смог спасти их. Маму. Сестру. Отца. Тогда. — слова падают между нами, как капли дождя. Осторожно. Горько.
Я беру его руку обеими ладонями. Медленно, без спешки.
— Айзек... ты был ребенком. А теперь — ты тот, кто спасает. Ты не обязан быть всемогущим, чтобы быть сильным.
Он поднимает взгляд. В нем — хрупкая благодарность. Тонкая, почти трепетная.
— Спасибо, Таси, — шепчет он.
— Мы вместе. Мы справимся, — говорю я, прижимаясь крепче.
Музыка где-то внизу становится громче. Рим поет свою песню. Для нас. Мы остаемся на смотровой. Долго. Пока прохлада не пробирается сквозь ткань, пока сердце не наполняется тихим светом.
Айзек отводит прядь с моего лица, и я чувствую, как его губы касаются моих. Поцелуй легкий, как касание ветра. Но в нем — все.
— Пойдем домой? — шепчет он.
Я киваю. Мы шагаем рядом под приятный хруст свалившегося снега. Не спеша. В ритме друг друга.
За дверью квартиры он замирает, но потом обнимает — крепко, так, как будто мы снова нашли что-то важное.
Я тянусь к нему — и понимаю: мне не нужен другой дом. Только этот. Только с ним.
И двери за нами тихо закрываются, оставляя мир снаружи.