Тени в вихре света

«То, что нас не убивает, делает нас сильнее» — Фридрих Ницше

Утро было простым... почти. Сломанная лампа, кофе, Таси. Солнце падало через окно, оставляя на полу пятна света, и казалось, весь этот день был соткан из чего-то мягкого и медленного. Мы возились с какой-то дребеденью, которую она называла «арт-объектом», а я — чертовым недоразумением. В квартире пахло пылью, горячим металлом и свежесваренным кофе. Она смеялась надо мной, сидя на подлокотнике дивана, болтая босой ногой в воздухе.

Я хмурился, ковыряясь в лампе, а она подшучивала, подливая мне то и дело свои комментарии, как сахар в чай. Один поцелуй сорвался случайно — как вздох. Второй... был уже решением. Мы оба знали, что это утро станет воспоминанием, которое не сотрется.

Я не запомнил, сколько винтов осталось лишними. Только ее голос, когда она читала мне «инструкцию», поправляя волосы за ухо. Только ее пальцы, легшие мне на плечо. Только взгляд, когда я повернулся — в нем было что-то домашнее. Не уют. Скорее — тепло, которое ты не замечаешь, пока оно не исчезает.

По работам выехали вместе. Сначала — к курьерской конторе, где забрал свой график на день. Папка с маршрутами и пара коробок, которые надо доставить позже. Таси поджидала меня у машины, покачиваясь на каблуках ботинок, как будто у нас было не утро, а сцена из старого фильма. А потом — в кофейню.

Она настояла. Я не возражал, тем более одна коробка была адресована сюда.

Колокольчик у двери звякнул, и нас тут же встретил запах корицы, жареных зерен и свежего теста. За стойкой стоял Рикардо, и, едва увидев нас, он расплылся в широкой, по-настоящему теплой улыбке.

— Due metà della stessa mela, (Две половины одного и того же яблока), — произнес он, широко разводя руками.

Таси фыркнула, отводя взгляд, но я видел, как она едва не улыбнулась, прежде чем бросить:

— Мы просто с утра друг друга выгуливаем.

— Ну, если бы я знал, что ты так меня будешь выгуливать, я бы согласился и на поводок, — подкинул я, склонив голову в ее сторону.

Она скосила на меня взгляд, играя губами, и сказала:

— Пока что ты просто мой персональный курьер. Без графика, но с харизмой.

— Самый надежный на свете, — я поставил груз на стойку, и, пока Рикардо проверял содержимое, склонился к Таси, коснувшись ее щеки легким поцелуем. — Заказ доставлен. Клиент счастлив. А я пошел дальше покорять этот сумасшедший мир.

— Удачи тебе, Preferito, — сказала она, слегка дотронувшись до моего плеча. Это касание почему-то задержалось в груди, будто осталось там занозой, странной и невытащенной.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда Рикардо, как ни в чем не бывало, протянул мне бумажный пакет с надписью «Caffè con destino» и подмигнул:

— Десерт для смелых. Там предсказание. Только не читай его вслух, если рядом есть ведьмы. Или, ну, девушки, которые тебя могут отшлепать.

Я усмехнулся и забрал пакет, не придавая особого значения. Что может сказать печенье, кроме «не забудь заплатить налоги»?

Пахло снегом на бетоне и чем-то сладким из пакета. Я тронул пирожное и отправил в рот — хрупкое, как сухой лист бумаги. Оно рассыпалось под пальцами, оставив на ладони тонкую, как шелк, полоску предсказания. Бумага была почти прозрачной. Я быстро развернул ее, как будто боялся, что она растворится в воздухе.

«Если замереть слишком надолго — начнешь слышать шаги, которых нет»

Я долго смотрел на эти слова, пока не понял, что в груди стало холодно. Как будто в небе, полном солнца, пролетела тень. Прочел это дважды. Трижды. И все равно не понял, откуда взялась эта дрожь в животе. Словно кто-то тихо, почти ласково, провел пальцем по позвоночнику.

А потом — тень. Голос. Тот самый, что затаился внутри, давненько молчал, но не ушел.

«Думал, тишина — это мир? Нет. Это было затишье. Я просто ждал, когда ты снова начнешь верить, что все в порядке. А теперь — смотри по сторонам, мальчишка. Ты стал мягче. Слаще. Мне будет проще добраться до тебя в следующий раз.»

Я уронил пустой пакет и все еще чувствовал — предсказание прижгло мне ладонь, даже если бумажка теперь валялась где-то в снегу. В груди осталась тонкая игла. Она не мешала дышать — только напоминала о себе каждый раз, когда делал вдох.

Я завел машину, сцепление тронуло металл, музыка включилась сама, но я тут же ее выключил. Слишком громко. Слишком живо. Я уже не хотел, чтобы этот день был живым. Я хотел, чтобы он был механичным — чтобы все шло по плану, без отклонений, без мыслей. Без проклятого шепота внутри черепа.

Первая точка — Джованни. Старик всегда рад меня видеть, и на секунду мне показалось, что мир не совсем рассыпался. Я вышел из машины, едва не споткнувшись о бордюр — сосредоточенность ушла, как будто вместе с той бумажкой.

— Айзек! — крикнул он, вытирая руки о фартук и уже выходя навстречу. — Ты как всегда пунктуален. Я уж думал, что молодежь нынче не держит слово.

Я слабо улыбнулся:

— Ну, кому-то же надо рушить стереотипы.

Он рассмеялся и протянул мне очередной за сегодня бумажный пакет, теплый, пахнущий жареным сыром и свежим хлебом.

— С ветчиной. Как ты любишь. Забери, а то совсем худой стал.

— Спасибо, — я взял еду, но желудок будто замолчал. Даже запах ничего не разбудил внутри.

— Устал ты какой-то, — прищурился он. — Смотри, не перегори. Сам знаешь, как это бывает.

Я только кивнул, не в силах сказать, что дело не в усталости. Что внутри не пусто — наоборот, что-то гудит, нарастает, будто молния, замирающая перед ударом.

Следующая остановка была резко иной.

Холодный дом, бетонная лестница, облупившаяся краска на дверях. Женщина открыла, как будто знала, что я на пороге. Ни «здравствуйте», ни взгляда. Только расписалась, вырвала коробку из рук и захлопнула дверь.

Я стоял несколько секунд, глядя на глухую панель, и только потом сказал:

— Счастливого дня... вам тоже.

Сел в машину. Руки на руле стали сухими, будто их обдало жаром. Ничего страшного. Просто люди. Просто работа. Просто день.

Но я знал — не «просто». Все это происходило как будто в сне, в котором нельзя проснуться. Где каждое слово, каждый взгляд, даже простая тень — значат больше, чем кажутся.

К обеду я был выжат, как лимон. Но надо было продолжать.

Я свернул в старый район, где дома, казалось, прижимались друг к другу, как люди в толпе после взрыва. Узкие улочки, бельевые веревки, серая вода со снегом в лужах, в которой отражалось небо, — кажется, мир забыл, как быть ярким.

Я вышел, поднял очередную коробку — легкую, но словно с грузом, в десять раз тяжелее — и направился к двери.

«Не звонить. Только стучать.»

Я послушно постучал. Дверь открылась сразу, как если бы меня поджидали прямо на ковре возле входа. Пожилая женщина в халате и стареньких тапочках. Улыбнулась, заглянув в коробку:

— О, доставка, наконец-то!

— Да. Вот ваш заказ, — сказал я, передавая ей планшет. — Пожалуйста, распишитесь здесь.

Она охнула, рассматривая коробку, и пробормотала:

— Хрупкое все... В прошлый раз мне вазу разбили, еле деньги вернула! Только не уроните, как те безрукие в прошлый раз!

Я попытался выдать улыбку:

— Все в порядке. Как видите, ваза добралась без единой трещинки.

Она поворчала, потащила коробку внутрь. Я уже разворачивался, когда... услышал звук.

Сначала едва уловимый, как будто скрип старого пола или телевизора в соседней комнате. Я замер. Потом — снова. Чуть громче. Как будто кто-то всхлипнул. Или закашлялся. Или...

Я сделал шаг назад и посмотрел на дверь, что уже закрылась за старушкой. Никакого движения. Но сердце сжалось.

И в этот момент — шепот. Внутри. Тот самый.

«Если замереть слишком надолго — начнешь слышать шаги, которых нет.»

И сразу за этим — голос, теплый, вязкий, в котором растворили ядовитый мед:

«Слышишь их, да? Не ври себе. Я же рядом. Я всегда рядом. Просто ждал... пока ты снова станешь уязвимым, трусишка.»

Я грязно выругался себе под нос, выходя на улицу, сел в фургон и двинулся дальше.

Еще парочка доставок — и темнота уже во всю опускалась на город. Я свернул в старый жилой квартал, туда, где облупившиеся стены будто срослись друг с другом, образуя один сплошной, глухой фасад. Остановился у крыльца. Взял коробку, вышел из фургона. Шаг. Второй.

И вдруг — звук.

Сначала я подумал, что это просто чей-то гудок, снегирь, крик с балкона. Город ведь всегда полон голосов. Но что-то в этом звуке не давало пройти мимо. Он был неровным, сорванным, таким, каким кричит только страх.

Я остановился. В груди возникла пустота. Может, я схожу с ума?

И тут — дым.

Легкий, едва уловимый, но слишком узнаваемый. Нотка жженой ткани, горьковатое послевкусие пластика. Я вдохнул — и что-то во мне вздрогнуло. Шагнул к машине, собираясь с мыслями, но...

Снова крик. Высокий, тонкий. Детский. Рвущийся.

Голова дернулась сама собой, взгляд поднялся на окна одного из жилых домов. Один, два... третий этаж. Занавеска чуть дрогнула — и я увидел ее.

Девочка.

Маленькая, с волосами, слипшимися от пота. Она колотила в стекло, руками, локтями, и ее рот открывался в беззвучном зове. Снаружи почти ничего не было слышно. Только отчаяние, читающееся на лице.

Я застыл. Не просто от испуга. Не от шока. А от того, как это было знакомо.

Мир вокруг будто задрожал. Я не сразу понял, почему дрожат пальцы, почему ноги налились свинцом, почему сердце вбивается в горло — тугой, мучительный пульс. Перед глазами — не окно. Перед глазами — другая комната. Другой крик. Дым, стелющийся по полу. Ковер, охваченный языками пламени.

И я. Мальчишка. Стою и не двигаюсь. Слышу. Вижу. И не иду.

«Ты же знаешь, как это кончится.» — эта мысль прокатилась внутри, как тихий шепот, как яд.

«Ты не спас тогда. Не спасешь и теперь.»

Я стоял, вжавшись в асфальт, будто он стал частью меня. Пальцы уже онемели. Я не мог пошевелиться. Девочка все еще стучала. Словно обращалась прямо ко мне, к тому, кто уже однажды отвернулся.

Я опустил глаза. Под веками — лицо. То, что преследует меня ночами. Светлые волосы. Испуганные глаза. Моя сестра.

«Помоги мне...»

Я пошатнулся, словно это прошептали мне в ухо. Глухо. Изнутри.

Щеки горели. Ладони вспотели. Я чувствовал, как на границе сознания что-то ломается. Хрупкое, как стекло, и острое, как страх.

«Ты все испортишь. Опять.»

Вдруг — очередной крик. Он был уже не просто голосом изнутри дома. Он резал меня. Будто кто-то всадил его прямо под ребра.

— Нет, — выдохнул я. Слова вышли шепотом. Но в них была решимость. Молчащая, крепкая, как камень.

Я сорвался с места через всю укрытую снегом улицу. Метнулся к двери. Дернул ручку — заперто.

— Черт! — губы едва пошевелились, но голос прорезал сжатое горло. Я оглянулся. Камень. Рука схватила его быстрее, чем я успел подумать. Удар. Второй. Стекло распалось, и с ним — весь воздух, вся ясность.

Запах врезался в лицо, как пощечина. Горячий, сладковатый, душный — с примесью чего-то знакомого до боли. Того, что невозможно забыть.

Я ворвался в дом, как человек, бегущий не вперед, а назад — в прошлое, в огонь, который однажды сжег меня изнутри. Только теперь у меня был шанс не позволить ему закончить начатое.

Лестница. Шаг. Второй. Воздух становился плотным, как кисель. Нос щипало, в горле пекло, глаза слезились. Я закрыл рот рукавом. Бежал.

Наверху — полумрак. Стены дрожали от жара. Взгляд метался, грудь сжималась.

— Эй! — крикнул я, но звук казался чужим, глухим, как будто я кричал из-под воды.

Крик в ответ. Девочка.

Я бросился к двери, откуда прилетел звук. Заперто. Опять. Дернул — безрезультатно. Сжал кулаки.

— Держись! — крик, полный лжи. Я не знал, держится ли она. Я не знал, продержусь ли я.

Разбег. Удар. Плечо моментально взвыло от боли. Еще раз. И еще. Дверь наконец поддалась.

Представшая перед глазами комната горела. И в этой пульсирующей пеклом клетке — она. Сидела, прижав к груди медведя, как будто игрушка могла защитить ее. Она была так молчалива, так тиха, что это пугало больше, чем огонь.

Я шагнул к ней. Она не двигалась.

— Идем, — прошептал я, присев рядом.

Медовые глаза встретились с моими — и я вдруг понял, что сейчас смотрю в прошлое. В то, что не спас. В то, что хочу спасти.

Я поднял девочку на руки. Она была легка, как совесть, которую долго носили на плечах — а потом, вдруг, отпустили.

— Закрой глаза, — попросил я и она доверилась мне.

Обратный путь был длиннее. Горячее. Тяжелее. Словно дом хотел проглотить нас, оставить себе. Дым тянулся к лицу, обволакивал нас, как покрывало. Я прикрывал малышку собой, чувствуя, как руки теряют силу, как ноги становятся ватными.

Лестница. Пламя уже взбиралось по ней, как по венам.

— Все хорошо, — выдохнул я. Не знаю — ей ли, себе ли. Мне нужно было это сказать.

Я закрыл глаза — и мир исчез. Шаг. Еще один. Прыжок — сквозь жар, сквозь себя, в свет. Огонь вцепился в мою руку, как зверь. Я стиснул зубы, однако не думал останавливаться.

Дверь. Зимний воздух. Холод.

Мы вылетели наружу, будто кто-то вытолкнул нас. Я опустился на колени в ледяной снег. Кто-то подбежал. Взял девочку. Кто-то другой держал меня, звал, спрашивал что-то.

Я не отвечал.

Просто стоял на коленях, чувствуя, как в груди снова становится холодно. Не от снега — оттого, что внутри наконец-то опустело.

Впервые.

Рядом — легкое касание. Мягкая ладонь. Я чуть повернул голову.

— Спасибо, — сказала дрожащая девочка. Едва слышно.

Я одарил ее улыбкой, закрыл глаза. Тело дало сбой и рухнуло в снег.

И все погасло.