Глава XXVII | Таси
«Чтобы сиять, не обязательно надевать золото. Иногда достаточно быть собой — и рядом с тем, кто это увидит» — неизвестный романтик
Воздух в этом районе Рима всегда пах кофе — обжаренным, горьковатым, уютным. Я выхожу из книжного Луки, прижимая к груди бумажный пакет и неловко ловя плечом телефон, который упрямо норовит соскользнуть.
— Это будет одно из самых грандиозных событий в истории человечества! — кричит в трубку Элис, так восторженно, будто анонсирует не вечер кинокритиков, а межпланетную экспедицию.
— Я точно должна там присутствовать? — спрашиваю, стараясь звучать серьезно, хотя улыбка уже скользит по губам.
— Нет, тебе лучше сидеть дома и тренировать новый способ зевать, — отвечает она с ледяной грацией, достойной саркастичной героини итальянского кино. — Конечно же ты должна быть там!
— Хорошо-хорошо, — говорю, лавируя между прохожими. Их плечи касаются моих, город дышит — влажный, живой. — Но мне действительно нечего надеть.
На том конце раздается тяжелый вздох, драматичный, с накатом.
— Не беспокойся, детка. Я уже подумала об этом. Rosa Bianca. Через час.
Я посмотрела на часы и вздохнула: домой — только заскочить, оставить покупки и вперед, в царство шелка и блеска.
Бутик светился, как театральная сцена до начала спектакля. Люстры разливались золотом, по вешалкам скользили платья, словно привидения высокой моды. Элис уже стояла у входа, вооруженная сумками, с прищуром строгого стилиста.
— Ты опоздала ровно на четыре минуты, — изрекла она, сверяя часы, будто мы собрались запускать шаттл.
— Снег, который и тут, и там. — пожала я плечами, сбрасывая пальто.
Не успела я вдохнуть, как она схватила меня за руку и потащила к ряду вечерних платьев. Энергия Элис была неотразима — как у торнадо с французским маникюром.
— Нам нужно выбрать нечто особенное. Ты должна сиять, Таси. Словно фара в тумане — чтобы все видели: вот она.
Примерки обернулись марафоном. Я появлялась из-за ширмы в очередном платье, а Элис поднимала бровь или театрально закатывала глаза. Некоторые наряды были настолько вычурны, что мы обе начинали смеяться, держась за животы. Один из них выглядел так, словно его сшили из заброшенного шторного театра.
— Это платье делает тебя женственной или просто напоминает старинный абажур? — спросила она с серьезным видом, и я чуть не упала в кресло от хохота.
Наконец она села на диван с видом победительницы, словно завоевала вершину модного Олимпа.
— Вот это. Голубушка, берем.
Я посмотрела в зеркало. Платье в винного цвета мягко облегало фигуру, чуть искрилось, играло светом. Мне казалось, я слишком обычная для него. Слишком простая. Слишком я.
— Ты уверена? — завязывая тонкий узел на бретельке, спросила я.
— Абсолютно. Мужчины будут падать к твоим ногам. — и, подвинувшись ближе, прошептала с лукавой улыбкой: — И кинокритики тоже.
Мы вышли на улицу, груженые пакетами. Воздух был влажный, но не слишком холодный. Вдалеке кто-то играл на скрипке, и музыка путалась с голосами туристов. Время будто скользило медленно, лениво, как лист по реке.
— Кинокритики — это, по сути, дети, которым дали печать и позволили судить искусство, — проговорила Элис. — Забавные, слегка опасные и вечно голодные до сенсаций.
Тут она резко остановилась и уставилась на группу туристов у фонтана.
— Подожди. У меня появилась гениальная идея.
С ужасом предчувствуя подвох, я посмотрела, как она направляется к ним с деловым, почти академическим выражением.
— Вы знаете, это тот самый фонтан, где Феллини снимал сцену с Анитой Экберг. Видите? Вон там, за углом. — она указала в противоположную сторону от фонтана Треви.
Туристы оживились, закивали и побежали куда показали. Элис вернулась ко мне с видом полубожества.
— Ты серьезно сейчас? Ты только что отправила людей искать мираж.
— Пусть изучают Рим. Заодно прочувствуют атмосферу. А то все по гугл-картам ходят, как зомби.
Я рассмеялась, едва не выронив один из пакетов.
— Теперь ты официально главная угроза для всех гидов города.
— Я горжусь этим, — усмехнулась она.
Мы обнялись на прощание, и я повернула в сторону цветочного магазина — того самого, где у Айзека была последняя доставка на сегодня.
Цветы. Все вокруг дышало цветами. Витрины были усыпаны белыми лилиями, розами, бутонами тюльпанов, будто весна случайно расплескалась посреди зимнего дня. Я замедлила шаг, и в этот момент дверь открылась — и вышел он.
Айзек.
Он выглядел, как всегда: немного замкнутым, немного уставшим. В руках аккуратный букет, перевязанный нежно-розовой лентой. Его профиль — строгий, сосредоточенный — казался вырезанным из света.
— Таси? — кареглазый заметил меня и удивленно приподнял брови. — Ты давно тут стоишь?
— Минуту, — ответила я, подходя ближе. — Просто... хотела посмотреть, как ты работаешь.
Он посмотрел на букет, как будто проверяя, правильно ли его собрали. Потом, не сказав ни слова, протянул его мне.
— Это твоя доставка.
Я взяла цветы осторожно, словно они были стеклянным. Белые лилии и розовые пионы сплелись в утонченную симфонию.
— Айзек... Это...
— Просто возьми. — он кашлянул. — И... ты выглядишь отлично. Как будто только что вышла из... э-э... журнала мод.
Я улыбнулась.
— Из журнала?
— Ну, да. Я просто... — он почесал затылок в попытке найти ответ, но в итоге сдался: — ладно, я не силен в комплиментах.
— А мне все равно приятно, — прошептала я.
Потом набрала воздуха в грудь, и, как ныряльщица перед прыжком, сказала:
— Кстати, я люблю тебя, Айзек.
Он замер. Его карие глаза на секунду померкли от удивления, а потом — словно в них зажгли свечи.
— Я знаю, — сказал он тихо. — И это взаимно.
Машина, на которой Айзек развозил посылки, стояла в паре метров. Мы ехали молча, укутанные в это новое, невысказанное.
— Знаешь, — сказала я, глядя на свои руки. — Я боюсь. Этот вечер с критиками — он... как прыжок в неизвестность.
— Ты же не из тех, кто боится, — сказал он, не сводя глаз с дороги. — Ты мечтала об этом.
— Все равно страшно. Иногда просто нужно, чтобы рядом был кто-то... кто скажет, что все будет хорошо.
Он повернулся ко мне, не на секунду не улыбнувшись, но взгляд был почти невыносимо теплым.
— Все будет хорошо, Таси.
— Потому что ты будешь рядом?
— Потому что я уже здесь.