Глава XXV | Таси
«Храбрость — это не отсутствие страха. Это решение, что мечта важнее страха» — Амброуз Редмун
Театр пустовал, как будто и сам прятался от метели, завывающей за окнами. Я пришла раньше обычного — Рикардо, услышав, как тихо звенит ложка в пустой кофейне, посмотрел на меня с полуулыбкой и сказал:
«Иди. Сцена тебя ждет. А кофе — подождет.» Внутри меня было тепло. Такое, что его не могли остудить ни ветер, ни сомнения.
Когда я вошла в зал, он встретил меня тишиной, какой не бывает в других местах. Ни один звук не резал воздух — только мое дыхание и скрип моих шагов по деревянному полу. Я встала в центр сцены, как в эпицентр чего-то древнего, настоящего, и на мгновение замерла.
Здесь все говорило со мной — тяжелые бархатные шторы, запах пыли и грима, свет, пробивающийся сквозь щели в занавесе. Даже воздух, казалось, был наполнен чужими голосами — прошлыми, настоящими, будущими.
Я раскрыла блокнот. Страницы чуть дрожали в пальцах — не от страха, от нетерпения. Прочла первую строчку монолога и вдруг ощутила: меня здесь слышат. Пусть не люди, пусть стены.
— Я не боюсь потерять, я боюсь забыть, как это было. — слова эхом отразились от пустых кресел. Я ловила каждый звук, каждый взгляд, которого не было, но который будет. Это и была сцена. Честная, голая, без прикрас.
Кто-то шепнул что-то за кулисами — первые актеры начали стекаться. Прозвучали шаги, вздохи, приглушенный смех. Запах кофе с корицей вплелся в пыльный аромат костюмерной. Костюмы мелькали, как призраки — бархат, тюль, шелест юбок.
Я опустилась на край сцены, наблюдая, как просыпается театр. И где-то глубоко внутри, в самом ядре, чувствовала: я — его часть.
Через полчаса сцена была почти готова. Свет выставлен, партнеры на месте, в углу — Сильвия, как всегда в черном, с жестко убранными волосами и блокнотом. Сегодня она молчала — не бросалась подсказывать, не останавливала. Просто наблюдала, будто давала нам шанс самим свалиться в пропасть или вытащить себя из нее.
Я выходила в середине сцены — после реплики моего сценического отца, который должен был на меня накричать, чтобы потом — уже в кульминации — я вырвалась, встала напротив него и положила руку на грудь, показывая, что слова больше не проходят, что сердце не пускает их дальше.
Все шло по плану. До той самой реплики. Мой партнер сбился. Он запнулся, замер и начал говорить не ту фразу. Пытался сымпровизировать, но путался, менял интонации, перескакивал с темы на тему. В его глазах я увидела страх — он уже не играл, он тонул. И в этот момент все взгляды обратились ко мне.
Я почувствовала, как сцена меняется. Она больше не была безопасной. Она стала живой, держащей на грани.
И я сделала шаг.
— Если бы ты хоть раз... — начала я, тихо, совсем не так, как было прописано. Не гневно. А сдержанно. С трещиной внутри.
Партнер замер.
— ...хоть раз услышал меня — ты бы не задавал этот вопрос, — продолжила я, теперь чуть громче. Глаза мои нашли его — не как актрисы, как героини, — и в этот момент я увидела, как он схватился за мой ритм. Неуверенно, но пошел за мной.
— А если я не спрашиваю, это что, значит, я не хочу понять? — выдохнул он, уже ближе к роли.
— Это значит, что ты боишься ответа, — сказала я и, по тексту, положила руку на сердце. Но не просто положила — прижала, как будто сама не могла унять боль. Она и правда была — я вытягивала из себя что-то настоящее.
Сцена закончилась в тишине.
Никто не хлопал — и это было честно. Потому что в театре хлопают, когда все поставлено. А у нас — только что произошло нечто живое. И оно, как любое живое, оставляет след, а не аплодисменты.
Сильвия молчала. Потом закрыла блокнот. Кивнула. Один раз. И, в раздумьях, ушла из зала, не обернувшись. А я осталась стоять на сцене. Сердце колотилось в горле. Пальцы дрожали снова — не от страха, от освобождения.
Ко мне подошла Елена — старшая актриса. Без спешки. Ее шаги глухо звучали по доскам.
— Это было... — она запнулась. — Это было правильно.
Я посмотрела на нее. У нее были те глаза, что умеют обнимать, не касаясь.
— Спасибо, что не остановилась. Это не каждый может. Большинство вцепляется в текст, как в якорь, а ты отпустила страх и выбрала море.
— Я не знала, что делать, — прошептала я.
— Вот именно. И поэтому ты сделала все, что нужно, — мягко сказала Елена. — Не текст делает сцену. Ты ее делаешь.
Я не нашлась с ответом. Просто смотрела в лицо женщины, что когда-то сама стояла здесь, боялась, срывалась и снова вставала.
— И еще, Таси, — добавила она, отходя. — Он шел за тобой. Это тоже важно. Ты не вытолкала, не подавила. Ты дала руку. И он пошел.
Я кивнула. Голос застрял. В горле стоял ком — и он был не от обиды, не от страха. От чувства, что все-таки я принадлежу здесь. Что это не случайность. Не ошибка.
Тепло софитов осталось за спиной, и я спустилась по деревянной лестнице в закулисье, где воздух был пропитан гримом, лаком для волос и каким-то особым напряжением — электричеством, что всегда живет там, где ждут выхода на сцену.
Здесь никто не кричал — все шептались, будто боялись спугнуть музыку театра. Кто-то нервно гладил складки на костюме, кто-то репетировал реплики перед зеркалом. Мелькали юбки, шелестели бумажки с текстом. Актер из соседнего спектакля пил кофе прямо из термоса, закусывая орешками, и жаловался на пронзительный свет. Кто-то рассмеялся из гримерки — и этот смех прокатился волной по узкому коридору, где всегда немного душно, даже зимой.
— Ты сегодня как на иголках, — подмигнул мне Гектор, старший актер, с которым мы почти не пересекались в сценах, но которого я уважала. — Это значит, что идешь вверх.
— Спасибо. Или вниз, кто знает, — ответила я с усмешкой, пожав плечами.
— Поверь, вниз никто не смотрит так, как сегодня смотрели на тебя, — сказал он, и исчез в сторону сцены, оставив после себя легкий аромат табака и масла для парика.
В углу, стоя перед зеркалом, Элис пыталась распутать провод от наушника, застрявший в волосах. Насколько я знала, это часть ее оборудования для работы со связью во время репетиций и спектаклей.
— Эта штука решила вселиться в меня, — пробормотала Элис, распутывая провод у уха. — Нужен экзорцист, а не светотехник. — голос светловолосой был мягким, с оттенком легкой усталости, но в глазах горел огонек. — Хочешь чаю с ромашкой? — предложила она мне, не глядя.
— Я скорее хочу, чтобы меня не вывернуло на сцене от напряжения.
— Это называется прогресс, детка, — ухмыльнулась она. — Когда тебя трясет — значит, ты уже не на поверхности. Ты роешь. А театр — это всегда земля с камнями.
Я усмехнулась. Даже в ее язвительности было что-то уютное.
Вернувшись на сцену, я снова встала в нужную позицию. Свет был другой — резкий, направленный, он высекал из теней только нас, а все остальное исчезало в темноте.
Сцена начиналась с монолога. Мой персонаж терял близкого — не физически, но морально. Он еще рядом, но душой уже не с ней. И я решилась. В какой-то момент, не по сценарию, не по указке, просто по внутреннему импульсу — я прижала ладонь к груди, неосознанно, как будто отгораживаясь. Не в театральной манере, а так, как делают люди, когда правда болит. Рука почти вздрогнула от укола. Я не смотрела на Сильвию. Я не знала, заметила ли она. Просто продолжала.
После сцены, когда мы замерли, в зале раздался ее смягченный голос:
— Хорошо. Это хорошая деталь. Оставь ее. — это было все. Ни объяснений, ни рассуждений. Только эти слова — и я услышала в них больше, чем в любой длинной хвалебной речи.
Я улыбнулась едва заметно. Это был крошечный шаг — но он был в сторону мечты.
Когда все закончилось, я оглянулась, глядя в темноту зала. Мысленно возвращалась к Айзеку. К тому, как он говорил мне не бояться. К тому, как не отводил взгляда, когда я терялась. Его голос звучал в моей памяти будто внутренняя ритмика — не громкий, но устойчивый, как метроном. Он не называл меня «молодец», не давал дежурных утешений. Но его молчание рядом всегда значило больше.
Я усмехнулась про себя, вспомнив, как он хмурится, когда не знает, что сказать. Или когда знает — но боится, что это будет слишком честно. Он не говорил «ты сможешь». Он просто появлялся в тот момент, когда мне казалось, что я не смогу.
И это было лучше любых обещаний.
— Таси, ты помнишь о моем предложении? — Элис появилась внезапно, как всегда. Сжимала в руках плащ и уже собиралась уходить.
— О... — я вспоминаю. — Конечно, только не сегодня, — сказала я с виноватой улыбкой. — Я устала, мне бы домой.
Элис понимающе улыбнулась, качнула головой:
— Завтра. Сможешь?
— С удовольствием, — кивнула я.
— Это будет лучший вечер, я тебе обещаю, — подмигнула она и исчезла так же быстро, как пришла, лишь ее волосы плавно зашевелились от движения.
Снег щекотал подошвы, когда я медленно спускалась со ступенек. Воздух был свежим, с легким запахом зимы, которую Рим носит на себе осторожно, как драгоценную ткань. Я закуталась в шарф, расправила плечи, и вдруг остановилась — у входа в театр стоял кто-то.
Фигура. Темная куртка. Усталое, родное лицо.
Айзек.
Он держал сверток в руках, будто подарок, в котором сомневался — нужен ли тот вообще.
— Ты что здесь делаешь? — удивилась я, шагнув ближе.
— Жду тебя, — коротко ответил он, затем протянул сверток.
Я, смеясь, приняла его:
— Ты что, перекусить решил прямо здесь?
— Это не для меня. Рикардо сказал, ты любишь такие штуки, — Айзек чуть отвел взгляд. — И добавил, что иногда они знают больше, чем мы сами.
Я уже знала, что внутри. Раскрыла пирожок, почувствовала теплый аромат и развернула записку.
«Самое сложное всегда ведет к самому важному»
Я замерла. Слова, которые будто знали, что у меня внутри. Что сдерживала слезы в сцене. Что колотило сердце, когда я не знала, услышат ли меня. Что счастливый трепет пробегал по коже, когда репетиция наконец становилась живой, настоящей.
— Ты специально? — спросила я тихо.
— Думаю, это Рикардо знал, — ответил он. — Или пирожки. Они, кажется, умнее нас обоих.
Я рассмеялась. Легкость вернулась.
— Я прикреплю ее к зеркалу в гримерке. Записку. Буду смотреть на нее перед каждой репетицией.
Айзек одарил меня улыбкой и коротко кивнул. А я поняла — он стал частью моего движения. Не как буря. А как корни, что держат, когда качает.