Глава XXIV | Таси | 18+
«Любовь — это одна душа, живущая в двух телах» — Аристотель
Снег все еще шел, мягкий и упрямый, пытаясь укрыть этот вечер от чужих глаз. Город исчезал под белой пеленой, как если бы кто-то сверху тихо шептал: давай начнем сначала. Я стояла возле тротуара, чуть дрожа — не от холода, а от чего-то другого, глубже.
Айзек посмотрел на меня: взгляд сдержанный, но в нем пряталось что-то такое, чего не утаишь. Что-то почти болезненно нежное. Он взял ручку чемодана, открыл дверь, отступил в сторону.
— Заходи. Замерзнешь.
Я шагнула внутрь, и воздух сразу стал другим — теплым, чуть пыльным, пахнущим деревом. Я помогла затащить вещи обратно в квартиру и закрыла дверь. Остались только мы, тишина и гул сердцебиения, будто он звучал у нас на двоих.
Я сделала шаг. Потом еще. До того расстояния, где дыхание становится общим. Чуть прикусила губу. Он стоял так близко, что я слышала, как неровно он дышит. И все-таки — мне нужно было знать. Но не напрямую. Не резко. Я сделала еще полшага — и выдохнула:
— А если... если я останусь? Это будет... — подняла на него нерешительный взгляд. — Ты бы хотел, чтобы я осталась? — тихо, почти шепотом. Без упрека, без требования. Как будто протянула ему ладонь — не чтобы взять, а чтобы он мог ее оттолкнуть... если захочет.
Он закрыл глаза. Один вдох. Медленный. Почти болезненный.
— Я хочу, чтобы ты была там, где тебе хорошо. Даже если это... не рядом со мной. — слова упали между нами, как снежинка на горячую кожу — исчезли, оставив след.
— А если хорошо — только рядом с тобой? — прошептала я.
Что-то дрогнуло в нем. Как будто дыхание сбилось. Как будто внутри него что-то затопило — воспоминания, страх, нежность. Он молчал. Но я уже знала.
В следующий миг я обняла его. Сильно. Почти резко. Как будто, если не сейчас, то никогда.
— Тогда... — выдохнул он в мою шею, — останься. — кареглазый сжался. На одно мгновение, но потом всецело отдался объятию. С этого мгновения все покатилось — как снег с крыши: без остановки — мы целовались так, как целуются не с кожей, а с душой.
Айзек прижимал меня к себе так, будто боялся, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на миг. Я чувствовала, как он сдерживается — как каждый его жест сначала рождается в нерешительности, а потом обретает силу. Его руки дрожали на моих плечах, словно он не верил, что имеет право к ним прикасаться.
Я провела ладонью по его щеке, прижалась лбом к его лбу. Наши дыхания смешались, и казалось, что даже воздух в комнате становится горячим. Он шепнул мое имя, почти беззвучно — так, как зовут во сне.
Я отступила на шаг назад, потянула его за собой. Его пальцы не сразу послушались, когда он взял меня за руку — и это дрожание было самым красивым признанием в мире.
Мы, словно вслепую, добрались до кровати, цепляясь за одежду, за поцелуи, за ту безумную, пьянящую близость, которая росла между нами с каждым мгновением.
Пальцы Айзека прошли по моей щеке, шее, плечам — медленно, почти благоговейно. Я чувствовала, как он замирает в каждой точке, будто не верит, что это на самом деле происходит. Его губы оставляли невидимые следы на моей коже, запечатывали что-то, что не должно быть забыто.
Мы легли на кровать, и он замер — на грани. Его взгляд скользнул по мне — с тихим благоговением, с тем затаенным страхом, который бывает только у тех, кто слишком долго жил в темноте. Я обвила его руками, обняла ногами, тихо прошептала:
— Все хорошо, — сказала я почти неслышно. Этой фразы оказалось достаточно, чтобы страх в его глазах отступил. Он кивнул — еле заметно. Почти беззвучно. И только потом позволил себе идти дальше. В каждом его движении было больше нежности, чем в любом слове, которое я слышала за всю жизнь. Айзек притянул меня ближе и начал раздевать медленно — как будто запоминал каждую линию, каждый изгиб, каждую тень.
Я провела рукой по его спине и замерла. Под пальцами — шершавое, неровное, горячее. Шрам? Я чуть приподнялась, отодвинулась, чтобы увидеть — и Айзек словно застыл.
— Не стоит, — сказал он, мягко вцепившись в мою кисть. Голос тихий, как трещина в стекле.
Уличный свет выхватил шрам — длинный, бледный, неровный. Он тянулся от плеча к лопатке и уходил вниз, исчезая под тканью. Словно когда-то огонь прошелся по нему языком — не пылающим, нет, а почти разумным, целенаправленным. Язык пламени, выбравший путь и оставивший память на коже. Не просто ожог. След. След того, что он пережил. Он будто дышал — этот шрам. С каждой мышечной дрожью Айзека, с каждым его вдохом он оживал, как будто и сам вспоминал.
Я не сразу решилась на еще одно прикосновение. Мое дыхание затаилось, время на миг остановилось, позволяя мне увидеть его таким, каким он не показывался никому. А потом — очень осторожно — я провела пальцами по выжженной линии. Медленно. Скользнула вдоль шрама, будто читала его кожей. Айзек вздрогнул — тихо, почти незаметно, но я почувствовала. Это был не испуг, не боль — скорее, реакция на то, что кто-то касается не просто тела, а воспоминания, спрятанного глубоко. Я не отводила взгляда.
Шрам не был уродливым. В нем было что-то... страшное, да. Но и красивое — в своей честности. Он не пытался спрятаться. Он был частью Айзека. И, наверное, не только кожей. Он прошел глубже. Оставил выжженные места внутри, куда не добирается ни один луч — только память, и только боль.
— Это часть тебя, — ответила я. — Я не боюсь.
Айзек на миг отвернулся, будто борясь с чем-то внутри. Потом снова посмотрел на меня — в его взгляде уже не было попытки спрятаться. Только боль, открытость и нечто, чего раньше я не замечала.
Надежда?
Он вернулся ко мне — медленно, словно подходил к краю чего-то бездонного. Я прижалась к нему — сначала осторожно, потом крепче. Снова и снова, пока между нами не осталось ничего лишнего. Только мы.
Он коснулся меня так, как если бы это было в последний раз. Его движения были неторопливыми, как у человека, который запоминает каждый вздох, каждую дрожь под кожей. Мы не торопились. Мы будто плели ткань из прикосновений — тонкую, теплую, упрямо живую.
Его руки скользили по моей спине, будто ища ответы. Я обвила его ногами, впуская ближе, глубже — и он вошел в меня с силой и острой нежностью. Без резкости, без шума, только с тихим вздохом, как в единственное место, где мог растворить всю свою боль, весь страх, все, что копилось внутри. Мое тело моментально отреагировало, словно звало его все это время.
Мы двигались вместе, то замирая, то ускоряясь, ловили ритм друг друга заново. Айзек держал меня за талию — бережно, но с внутренней силой, сдержанной и точной. Его лоб прижался к моему, дыхание горячее, неровное. Я гладила его плечи, проводила пальцами вдоль шеи, и он чуть дрожал, будто в нем что-то отпускало.
Ночь лилась на нас с потолка, словно кто-то разлил чернила. Мы не говорили. Только стоны отражались от стен. Все слова были в прикосновениях. В том, как я провожу пальцами по его щеке. В том, как он гладит мои волосы, будто запоминая их навсегда. В том, как наши дыхания сливаются в одно.
Это было как молитва. Как прощение. Как шанс. А потом — только тишина. Плотная, спокойная, как морская гладь после шторма. Излившись, он притянул меня ближе, укутал своим телом, как пледом, и я закрыла глаза. Мы лежали, переплетенные, как дыхание и тишина. Его рука — на моей талии. Мое ухо — у его сердца. Его пульс — у меня внутри.
Он ничего не сказал. И я тоже. Потому что иногда тишина — это тоже «люблю».
Утро пришло не резко, не шумно, а будто на цыпочках. Солнечные лучи крались по полу, взбирались по стенам, пробирались сквозь щели, пока, наконец, не коснулись наших тел, укрытых одеялом. Свет был золотистым, и, несмотря на зиму, теплым, как дыхание. Я лежала, прижавшись к его груди, улавливая каждой клеточкой, как поднимается и опускается его грудная клетка. Удивительно: я всегда знала, что он красивый, но в эти предрассветные минуты — растрепанный, с мягкой щетиной и чуть приоткрытыми губами — от его красоты захватывало дух.
Он уже не спал. Я почувствовала это раньше, чем открыла глаза — по тому, как изменилось его дыхание. Открыла один глаз — и поймала его взгляд. Айзек смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку. Кажется, он не верил, что я действительно здесь.
— Что ты так на меня смотришь, как будто я исчезну? — мурлыкнула я, прижимаясь щекой к его плечу.
Айзек чуть улыбнулся, опустив глаза, и как будто бы даже смутился. Но его рука скользнула по простыне и нашла мою.
— Просто... привыкаю, — сказал он с улыбкой. — Ты наконец-то избавилась от этого дивана и спала по-человечески. — он мотнул головой в сторону дивана, на котором я спала все это время.
Его голос вибрировал у меня в груди — глубокий, немного хриплый от сна, и почему-то безумно родной. Я рассмеялась, пряча лицо у него на шее.
— А ты? — спросила я, слегка приподнявшись на локте. — Ты когда позволишь себе выспаться? Или твои кошмары не дают шансов?
Он повел плечом, будто хотел отмахнуться, но не успел — я уже смотрела на него внимательно, всерьез. Молча. С тем самым выражением, перед которым он редко мог устоять.
— Кажется, сегодня кое-кто другой не оставил шансов. — тихо усмехнулся он, взглядом касаясь моей щеки. — Но... кошмаров не было.
— Правда? — Я провела пальцем по его ключице, едва касаясь кожи. — Совсем?
Он кивнул, не сразу.
— На самом деле, я слышала твое дыхание — ровное, как в море перед рассветом. По-моему, ты действительно спал спокойно.
Он опустил глаза, будто смутился.
— Когда ты рядом, мне легче.
Я чуть подалась ближе, и, не отводя взгляда, прошептала:
— Может, тебе стоит сходить к психотерапевту, чтобы отпустить все это?
Он замер на пару секунд. Потом снова повел плечом, но уже иначе — словно сбрасывая тяжесть с себя, а не отмахиваясь.
— Был. Он не помог. — кареглазый почесал переносицу, а следом добавил: — Или, может, я просто не дал себе дослушать его рекомендации.
Мои пальцы все еще были на его груди. Я чувствовала, как под кожей вибрирует его голос — глубоко, глухо.
— Хотя ты... — он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то безоружное, — ты мой лучший психотерапевт.
Я протянула руку, коснулась его щеки.
— Ну, терапевт из меня так себе. Я тебя бы просто любила и кормила.
— В этом и терапия, — пробормотал он и потянулся к моим губам, одарив их сладким поцелуем.
Пока он возился на кухне, я сидела у окна, скрестив ноги под собой, и писала. Пальцы дрожали — не от сомнений, а от важности. Простое сообщение, но каждое слово весило, как булыжник.
«Спасибо за ваше предложение, но я отказываюсь. Я не переезжаю.»
Я прочитала фразу трижды. Отправила. Сердце застучало быстрее. Освобождающее чувство вылилось в улыбку, которая сама собой появилась на лице. Я подняла взгляд — и увидела его. Айзек, стоя у плиты, готовил мне кофе, а себе — чай. В этот момент он выглядел особенно серьезным, как будто каждый его жест что-то значил. Запах кофе заполнил комнату — горький, будоражащий.
Когда я вошла в кухню, он обернулся — и улыбнулся мне. Такая простая, счастливая улыбка, от которой у меня сжалось горло.
— Полагаю, сейчас самое время сказать «доброе утро», — проговорил он тихо.
— Доброе, — прошептала я в улыбке, подходя ближе.
Он поставил чашку передо мной.
— Ты снова дразнишься своей заботой, — я усмехнулась, глядя, как он поправляет уголок скатерти, будто от этого зависит его спокойствие.
— Это я так отвлекаюсь, — признался он, пожимая плечами. — Чтобы не думать, что мне придется отпустить тебя в театр через полчаса.
Я коснулась его руки.
— Я все еще здесь.
Он ничего не ответил, только сжал мои пальцы чуть крепче.
Мы завтракали медленно. Я хохотала, когда он пытался поджарить хлеб и уронил один ломтик на пол. Он пробормотал извинения, и в них, несмотря на смущение, звучала какая-то особенная нежность. Я чувствовала, как ему не хочется меня отпускать, и он это не скрывал. Его пальцы то и дело касались моего плеча, запястья, шеи, проверяя — не исчезла ли я. А потом наступило утро по-настоящему.
Теплый остров спальни остался позади, также как и уют кухни, и я шагнула в день, в суету, в холод.
Декабрь встречал меня сухим воздухом и запахом улиц, где пахло дымом, кофе и чем-то старым. Айзек обнял крепко у порога — и все-таки отпустил.
В театре все было как всегда — шумно, суетно, живо. Кто-то перекрикивал кого-то, где-то хлопали двери, шелестела ткань, слышался звон каблуков по деревянному полу и запах старины, пыли, кулис — любимый запах.
Я нервничала. Репетиция вот-вот начнется, а молния на платье — как назло — заедает. Я боролась с ней, изворачиваясь, когда за спиной раздался голос:
— Позволь, я спасу тебя. Это платье явно решило тебя испытать.
Я повернулась — передо мной стояла девушка с короткими светлыми волосами и ярко-зелеными глазами, добрыми, живыми. На ней была футболка с логотипом театра, руки ловко расстегивали молнию, будто она всю жизнь этим занималась.
— Спасибо... Я тебя раньше не видела, ты новенькая?
— Я не новенькая, — рассмеялась она. — Просто всегда наверху. — Она махнула рукой вверх, к панели над сценой. — Я отвечаю за освещение. — она прошлась по мне взглядом. — Элис.
— Таси. — я ответила на ее приятное рукопожатие.
— Знаю. Слышала про тебя. Видела тоже. Просто издалека. Ты красивая. Свет на сцене по тебе скользит идеально.
Я чуть покраснела и поблагодарила ее. Она же продолжила:
— Тебе идет это платье. Даже если оно упрямое.
Я засмеялась. Почему-то казалось, что Элис была светом. Таким, который не ослепляет, но сразу делает все яснее. Рядом с ней становилось тепло. Мы разговорились. Она успела рассказать две коротких истории — одну про актера, который случайно вышел на сцену без брюк, и одну про то, как однажды свет сломался, и она вручную регулировала его с табуретки. И все это — пока я поправляла платье и собирала волосы в пучок.
Странно, что я ее не замечала раньше. Хотя, может, просто не смотрела вверх.
Спустя несколько минут сцена уже дышала. Шаги, реплики, взгляды — все становилось частью ритма, частью какой-то древней магии, отточенной и капризной. Режиссер Сильвия, высокая женщина с зачесанными назад волосами и острым, будто выточенным профилем, двигалась по залу, как дирижер в черной рубашке. Ее голос был ровным, но в нем — железо. Не крик, не резкость, а именно воля. Та, что способна держать корабль на плаву даже в шторм.
— Таси, еще раз. Встань вот сюда. Да, ближе к кулисе. Тень тебя съедает, а ты — не тень. Ты в этой сцене воздух. Понимаешь?
Я слабо кивнула. Не сразу, не уверенно. Но внутри что-то щелкнуло, как кнопка — беззвучно, глубоко. Я встала ближе. Дыхание ровное, подбородок чуть выше. Сцена вдруг потянулась ко мне, будто признала. А может, это я впервые посмотрела ей в глаза — без волнительного трепета, как равная.
Когда я заговорила, голос был не мой — а тот, который ждал своего часа. Сильвия не улыбнулась. Но глаза ее слегка смягчились. Она ничего не сказала. Только кивнула.
В перерыве воздух в зале сменился — из натянутого стал живым. Кто-то присел на край сцены, кто-то вышел покурить. Кофе в бумажных стаканах, полушепот, легкий смех. Я спустилась в зрительный зал — просто посидеть, выдохнуть.
Элис оказалась рядом как-то невесомо, как птица, что садится на край скамьи и не тревожит воздух.
— Ну как? Жива?
Я хмыкнула, прикрыв лицо ладонями.
— Не уверена. Кажется, я сгорела.
Она засмеялась — тонко, чисто.
— Если ты сгорела, то красиво. Там было что-то настоящее. Сильвия это почувствовала, поверь. Она никому ничего не говорит, но я вижу, когда она цепляется глазами. Сегодня — за тебя.
Я не знала, что ответить. Все во мне было оглушено — не шумом, а своей важностью, хрупкой как стекло. Элис вытащила из сумки помятую жвачку, предложила одну мне. Мы сидели рядом, жуя в тишине.
— Знаешь, — сказала она, склонив голову набок. — У меня есть одно место. Очень странное, но... красивое. Хочешь, как-нибудь сходим?
— Давай, — сказала я просто. И даже не думала, откуда в голосе была такая теплота.
День клонился к вечеру, сцена пустела, как старое кафе после бурной вечеринки. Сильвия вышла последней, кинув взгляд через плечо:
— Ты хорошо держалась сегодня, Таси. Посмотрим, что будет завтра.
Я благодарно кивнула, — сдержанно, но сердце билось с какой-то детской, дикой радостью.
Дом встретил меня запахом чего-то пряного — похоже, Айзек снова пробовал готовить, снова чуть переборщил с базиликом. Свет падал из кухни, теплый и уютный. Я разулась у двери, снимая пальто на бегу. В комнате было тихо.
Он вышел из кухни в серой футболке, с мокрыми волосами — видно, только что принял душ. Остановился. Посмотрел. И в этом взгляде было все, что я боялась почувствовать — и все, что хотела. Невысказанное. Неуловимое. То, что проскальзывает мимо слов, но остается в пальцах, в горле, в темпе дыхания.
— Как прошел день? — спросил он тихо.
Я не знала, как передать это: репетиции, свет, сцену, Элис, себя новую. Я только подошла, встала рядом. Плечом к плечу.
— Словами не получится, — выдохнула. — Может, так выйдет? — я потянулась к нему, коснулась губами — осторожно, как проба света. Но следом — глубже. Страстно. Со всей тоской, которую он не слышал, но чувствовал. Как будто в этом поцелуе я пыталась вместить все: благодарность, страх, тепло, тревогу, восторг. Все, что нельзя сложить в слова, только в дыхание между двумя.
Айзек не отстранился. Не задал ни одного вопроса. Только прижал меня крепче — так, словно ждал этого все время, что был в этом доме. А вокруг — сцена застывала в полумраке, весь мир замер. Вихрь света все еще играл на ее подмостках, и среди него кружились тени — те самые, что шли за нами с первого дня.