Глава XXIII | Айзек
«Он хотел сказать что-то важное,
но оказался ближе, чем планировал.
А она не отстранилась» — Эрих Мария Ремарк
Я проснулся раньше будильника. Лежал, уставившись в потолок, пока на кухне тикали старые часы. В груди — глухо, будто что-то тяжелое придавило изнутри. Неудивительно.
Сегодня она уходит.
Таси уже собрала чемоданы. Маленький, с поцарапанными углами, и такая же небольшая сумочка, которую она всегда держала рядом. Новая квартира найдена — дешевая, неуютная, зато своя. Я не мог предложить ничего лучше.
Поднялся. Вода в душе была прохладной, но это не разбудило. На автомате надел одежду: темная футболка, толстовка, куртка. Волосы слиплись от пара, я провел пальцами по прядям, откидывая их назад. Зеркало показало привычное лицо, только в глазах — чужая пустота.
На кухне было тихо. Таси еще спала. Я не стал шуметь, только налил себе чай, выпил почти остывшим. Мятный вкус освежил внутренности.
Работа — это спасение. Там никто не спрашивает, что у тебя внутри. Там — просто коробки, документы, подписи. Я сел в фургон, который вчера оставил возле дома, и включил двигатель. Салон затрясся. Поехали.
Город уже начал шуметь: люди спешили, улицы гудели машинами, в воздухе висел запах кофе и бензина. Я ехал по привычным маршрутам — доставлял костюмы, коробки, реквизит — и не думал. Лучше не думать. Лучше просто быть телом в движущемся потоке.
На одном из светофоров взгляд скользнул в сторону — и я увидел витрину. Маленький магазинчик, почти незаметный, с мягкими игрушками на подставках. В центре стоял плюшевый медведь, у которого были обгоревшие края ушей. Дизайнерский ход, очевидно. Мне стало тошно.
В памяти — как сквозь туман — проскользнуло лицо сестры. Маленькие ладошки, цепляющиеся за мою куртку.
Я резко отвернулся, надавил на газ. Не сейчас. Не туда.
К концу рабочего дня я уже почти завершил маршрут. Остался один заказ — доставка в театральную студию, маленькую, в переулке у станции. Запер фургон, вошел внутрь. Пахло пылью, краской и чем-то деревянным. За стойкой администратор искал нужные бумаги, а я ждал, прислонившись к стене. И тут — голос.
Женский. Сцена.
«Иногда любовь — это то, что нужно отпустить. Даже если это убивает» — слова повисли в воздухе, как веревка над пропастью.
Я же резко выпрямился. Это была не Таси, но... будто она. Будто для меня.
Сжал пальцы в кулак. Нет. Хватит искать знаки. Это просто совпадение. Театр. Роль. Слова. Не жизнь.
Пока заполняли документы, я чувствовал, как сжимается время. Она соберет вещи, возьмет сумку, выйдет за дверь. Я не услышу, как она скажет «пока». Слово останется в ее интонации, в тишине после хлопка двери. И все.
На часах было почти шесть, когда в приложение пришел срочный заказ. Я уже собирался сдать фургон. День был долгим, за окном посыпал первый снег, а я мечтал просто дойти домой, налить себе воды и сесть рядом с ней. Хотя бы посидеть молча, пока она допивает чай, пока закрывает молнию на чемодане, пока еще здесь. Но заказ пометили красным — приоритетный, особый клиент, чья фамилия даже не влезала целиком в строку. Адрес — через весь город, ближе к окраине. Там, где дороги сейчас не чистят, а повороты скользкие, как лед в старом катке.
Я тяжело выдохнул, и все внутри сжалось.
Мог бы отказаться — но тогда позвонят из начальства. Спросят почему. Начнут цепляться и в конечном счете я могу лишится работы. А я не могу. Нельзя терять и ее, и это — в один день.
Я нажал «принять заказ».
Снег усиливался, фары тускнели в белой пелене. Дворники едва справлялись. Я вжимался в руль, будто мог этим ускорить машину. Пробки. Медленные фары впереди, бесконечное ползание.
— Ну же... — прошептал я в пространство, словно это могло повлиять на трафик.
Мысли путались. В голове — как сломанная запись: Таси уйдет, ты не успеешь, ты ее не увидишь, ты больше никогда не услышишь, как она смеется, не почувствуешь ее плечо рядом, не найдешь ее чашку в раковине. Просто... пустота.
Я ее отпустил. Стоп. Не так. Я не отпускал. Я просто не удержал, потому что нечем.
Клиент же оказался придирчивым. Мужчина в очках и дорогом пальто, с лицом, которое ни разу не улыбнулось.
— Это не та ткань. Я заказывал плотнее. Где подпись бухгалтера? Почему опоздали?
Я стиснул зубы.
— Извините, снег, — коротко ответил я, чувствуя, как начинает гудеть в висках.
Он ушел внутрь здания, и я остался стоять в коридоре. Ждал. Ждал, пока он проверит. Ждал, пока мои шансы вернуться домой до ее ухода таяли, как этот чертов снег под ногами.
Я достал телефон. Хотел написать: Подожди. Я еду. Но не стал. Что скажу? Что опаздываю проститься? Что боюсь не увидеть ее серые глаза еще хоть раз?
Нет. Я просто стоял.
Снег с моего капюшона капал на пол. Руки замерзли. Сердце гремело внутри, будто в груди был не орган, а пылающий ящик с гвоздями.
Когда он вернулся, расписался с недовольным видом, я почти вырвал у него бланк.
— До свидания, — пробурчал он.
Я не ответил, хоть и соблазн послать его к черту был велик. Но я уже бежал к фургону.
Очертания улиц стерлись — город плыл в сером, как будто за окном размыли весь мир кистью. Я ругался в пробке, нажимал на клаксон, знал: теряю последние минуты.
Когда я, наконец, добрался, пальцы онемели, и не от холода. Внутри — паника. Придворный снег налипал на подошвы, мешал бежать, пока я взбирался по лестнице, забывая дышать.
Открыл дверь и меня встретила... тишина.
Квартира встретила гулкой пустотой. Ни звуков, ни запаха чая или кофе, ни ее смеха. Я прошел вглубь — и понял. Нет пледа на диване. Нет кружки на подоконнике. Чертов диван аккуратно заправлен, ее подушка исчезла. Полка у окна — пуста. Ни тетрадей, ни книг.
Меня обдало. Словно выдернули ковер из-под ног.
Я опоздал. Черт!
Медленно сел на край кровати, уткнулся в ладони. Хотел крикнуть, но горло не выдавало ни звука. Впервые за долгое время я почувствовал: пустота — это не метафора. Это точное состояние.
И тогда... щелчок. Дверь. Не там. Входная.
Я поднялся, бесшумно подошел и в поле моего зрения очутилась Таси. Она стояла у двери — чемодан рядом. Волосы собраны, пальто застегнуто, лицо чуть освещено светом из окна подъезда. Тени мягко ложились под глазами.
Она не ушла.
— Айзек? — голос темноволосой разрезал воздух, как первый аккорд в тишине.
Я не ответил. Только шагнул ближе в молчании, потом посмотрел на чемодан и взял ручку.
— Помочь? — спросил я тихо, как будто громче — и она рассыплется.
Таси кивнула — и мы вышли, но не сразу.
Мы стояли у двери, не решаясь перешагнуть через тонкую грань, за которой дом становился прошлым, а улица — будущим, чужим, холодным, пугающе настоящим. Тишина — не просто молчание. Она будто дышала, то замирая, то срываясь с уст, тревожная и сдавленная, как предчувствие чего-то, что не случилось, но могло бы.
Я не сразу коснулся ручки. Пальцы темноволосой дрогнули в воздухе — не к моему плечу, не к стене, а просто где-то рядом, как будто искали опору, которую нельзя было найти, или, быть может, почти коснулись меня, но вовремя остановились, испугавшись лишнего.
Один вдох. Потом другой. Ее. Мой.
Задержанный. Несмелый. Тот, что должен был что-то сказать вместо слов. Наверное, мы оба ждали — одного звука, одного слова, одного «останься» или «давай еще минуту», «не уходи»... Но все оставалось тишиной.
Тогда я и открыл дверь. Не сразу, не полностью, а чуть-чуть, как будто каждое движение весило слишком много, как будто мир с той стороны мог быть слишком настоящим. Холод резко ворвался — не злой, не резкий, а просто тот, кто знал, что время идет, что его не остановить.
Таси шагнула первой. Я — следом. Ее чемодан был в моей руке. А в груди — что-то, чего я не знал, как назвать.
Снег падал мягко, но уже густо. Город под ним стал нереальным, как будто мы стояли на другой планете. Таси остановилась на тротуаре, чемодан рядом, затем улыбнулась.
— Знаешь... — начала она, потирая пальцы. — Я не говорила, но... мне было хорошо с тобой. Даже уютно.
Слова заставили ухмыльнуться.
— Ты хочешь сказать — если бы не я, ты бы жила в дворняжьей будке?
Она засмеялась. Легко. Как раньше. Однако в этом смехе была грусть, как в ноте, которую не доиграли.
— Наверное, да. Только без будки, просто... шатер из отчаяния.
— А новый чайник? Сама выбирала, помнишь?
— Потому что он был небесного цвета, как утреннее небо! — возмутилась Таси со смехом.
— А трещал, как гром в грозу. Прямо симфония. Надеюсь, ты забрала его с собой.
Она прикрыла рот рукой, чтобы не расхохотаться на весь двор. Потом замолчала, отчего я тоже. Потому что это был тот момент, когда время будто замирает перед развязкой. Когда внутри все сжимается, потому что вот оно — последнее «пока».
Таси повернулась, и ее волосы аккуратно качнулись от движения.
— Ладно... — выдохнула она и сделала шаг. — Мне пора.
Я не думал. Просто:
— Таси, — позвал.
Снег все еще падал: мягко, медленно, словно кто-то с неба ронял пушистые перья, чтобы укрыть этим мир от боли. Все вокруг притихло в ожидании или прощании.
Таси замерла у самого края тротуара. Снежинки садились на ее ресницы, на волосы, таяли на щеках, оставляя крохотные капли, будто слезы, о которых она сама не знала. Щеки пылали от холода, но в этом румянце была не только наступавшая зима — было что-то растерянное, беззащитное.
Она медленно потерла ладони друг о друга — от холода ли, от напряжения, — и, уцепившись за ручку чемодана, все-таки повернулась.
Я пошел к ней. Почти бросился. Не думая, не дыша — просто двигался и в этом была единственная правильная вещь, которую мне оставалось сделать.
Протянул руку — и взял ее за рукав. Осторожно. Почти нерешительно, отчего та вздрогнула, но не отшатнулась. Просто стояла, позволяя мне держать ее — хотя бы за ткань. Хотя бы за этот крохотный якорь, который удерживал ее от того, чтобы уйти насовсем.
— Я... — начал, но не знал, что сказать. Слова были слишком слабы, чтобы вместить все, что было внутри.
Поэтому... я поцеловал ее.
Губы сероглазой — теплые, немного растерянные. Она замерла — не от холода, не от страха, — а будто время на миг застыло, делая вдох вместе с нами. Но она не отстранилась. Напротив — ее ладонь легла мне на грудь, осторожно, как будто слушала, правда ли там бьется сердце, правда ли я здесь.
Я не тянул. Не настаивал. Просто был рядом.
А она — словно доверилась ветру, сделала шаг не телом, а душой, и медленно, как в снежном сне, приблизилась. Чемодан рухнул в пушистый снег. И когда пальцы чуть сильнее сжали мою куртку, мне вдруг стало не тревожно. Совсем.
Снежинки все также ложились на ее ресницы, таяли, и в этом было что-то невозможное, нереальное, и именно потому — настоящее. Я смотрел на нее, и впервые с того самого дня — хотел, чтобы она осталась. Не на минуту. Не на день.
Навсегда.
— Айзек... — прошептала она.
Имя прозвучало почти неслышно, но оно разлилось по мне теплом — как будто этим звуком она пустила меня внутрь. Я ловлю ее взгляд, серый, глубокий, до боли родной. Она смотрит, молчит, но я читаю в глазах: «Остаться?»
Я не отвечаю словами. Только взглядом. В нем — все. Свет, в который я не верил. Надежда, которую я давно похоронил. И тогда — я медленно наклоняюсь. Не стремительно. Не жадно. А будто боюсь расплескать хрупкое чудо между нами. Она же не отводит взгляда. Вновь прикасаюсь к ее губам — мягко, будто это не поцелуй, а молитва, прошептанная между строками снега. Она вновь отвечает. Медленно, растерянно, но уже без дрожи. Ее пальцы скользят чуть выше, к моему вороту, ищут, за что уцепиться, чтобы не утонуть в этом моменте.
Скорее всего, я выгляжу как подросток готовый кончить от поцелуя. Казалось, я не касался женщин уже множество лет. Но я продолжаю держать ее. Осторожно. Почти благоговейно. Как хрупкую вещь, которую однажды уже потерял и теперь не имею права уронить вновь.
И в этот момент понимаю: может быть, я все-таки успел.
Хотя бы в этот раз.