Глава XXII | Айзек
«Я не должен позволять ей остаться. Не должен давать ей надеяться. Но как объяснить это, когда каждое ее прикосновение — как спасение?» — отрывок из этой главы
Я не слышу крика — я его чувствую. Он приходит изнутри, будто кто-то выкручивает сердце из ребер.
Сон разлетается, как стекло — острое, неизбежно ранящее. Я сажусь на постели, захлебываясь воздухом, как если бы только что вынырнул из пламени.
Перед глазами все еще их руки. Мамины. Папины. Они тянулись ко мне сквозь дым. Я кричал, но голос не выходил. Пламя слизывало их силуэты, превращало в тени, а я стоял по ту сторону и снова ничего не смог сделать.
Запах гари по-прежнему сидит в голове — как будто пропитал кости. Я чувствую его, даже если в комнате пахнет только пылью, духами и теплой тканью свитера. Но именно сейчас — в этот момент — я будто снова там.
Бледный свет из-за жалюзи рисует тонкие полоски на потолке. Все такое же. Но внутри все не так. Опять.
Поворачиваю голову. На диване мирно спит Таси. Рядом лежит книга: наверное, в очередной раз уснула за чтением. На ней тот самый старый свитер, который она называет «страшным, но уютным». Волосы раскиданы по подушке, щека прижата к тыльной стороне ладони. Во сне она едва заметно улыбается. Спокойно. Безмятежно. Как будто никто в этом мире не кричал. Как будто она не услышала, как я выл этой ночью — пусть и только внутри.
Сжимаю пальцы в кулак и костяшки мгновенно белеют. Сердце колотится. Холод под кожей, будто я на льду. Я не должен позволять ей остаться. Не должен давать ей надеяться. Но как объяснить это, когда каждое ее прикосновение — как спасение?
Как можно было не замечать этого раньше?
«Знаешь, ты приятнее, чем я думала», — ее слова из того вечера звучат в голове неожиданно ясно. Я тогда болел, был на грани. Таси заботилась, злилась, ворчала. А потом вот это — тихо, будто сама себе и сладко улыбнулась. Я этого не забуду.
Черт, она не должна спать на этом проклятом диване. Она не должна терпеть меня, мои стены, мои колючки. Она заслуживает больше. Уют. Спокойствие. Место, где на подоконнике растут цветы, а не копится пыль там, где никогда ничего не росло.
Я встаю. Ноги будто ватные. Прохожу мимо ее вещей — шарф небрежно брошен на спинку стула, блокнот с репликами открыт. Все это — ее. В моем пространстве. И как-то оно стало тише. Теплее. А я чувствую себя чужим.
Быстро одеваюсь, открываю входную дверь и выхожу. Холод снаружи бьет в лицо сразу — как пощечина. Улицы мертвые, ни души. Пальцы в карманах судорожно ищут тепло, но я не возвращаюсь. Ноги несут куда-то сами по себе. Шаги глухо отдаются по асфальту. Он холодный, блестит от влаги. Луна цепляется за черепичные крыши, как пуговица за край пальто. Я иду туда, где раньше не искал покоя, а просто уходил — подальше от себя. Иногда в такие ночи я мог пройти полгорода и не заметить, как дошел до моста.
На душе глухо. Не больно — просто пусто. Кажется, эмоции закончились, как у лампы перегорела нить накаливания. Осталось только свечение.
Мне нужно было куда-то уйти. Подальше от ее умиротворенного дыхания, чертового сна, ее возможности остаться.
Вот и все.
Я не сразу замечаю, что стою у того самого магазина. Книжного, где мы прятались от ливня. Где она хохотала, потому что Лука поздно вечером всерьез предлагал устроить мини-спектакль прямо среди полок.
Смотрю на часы. 03:29. Магазин открыт.
— Он что, вообще не спит? — бормочу себе под нос.
Внутри свет, и... звуки. Голоса. Один громкий, как будто спорят. Я замираю. Все внутри сжимается. Что-то не так.
Без лишних раздумий толкаю дверь.
— Лука? — зову, заходя внутрь.
Витрины, стопки книг, старые лампы, пахнет пылью, кофе и чем-то теплым. Лука стоит в центре зала с книгой в руках и... читает:
— «И вот он, с разбитым сердцем и кровоточащей душой, кричит в пустоту: «Я не знаю, кто я без нее!»». — парень резко останавливается и поворачивается ко мне, будто ничего необычного не произошло.
— Айзек? — он моргнул своими огромными глазами. — Присоединяйся. Это был Чехов, слегка приукрашенный.
— Я уже почти вызвал полицию. — мотаю головой и усмехаюсь.
— Scusi, (Прости), — усмехается Лука, — у меня ночной клуб актерской импровизации в собственной голове. Хочешь чего-нибудь выпить?
Я озадаченно киваю. Он уходит за стойку, а я смотрю на знакомую полку. На ней до сих пор лежит книга, которую Таси уронила. Я тогда сказал, что такое не читают нормальные люди. А она только пожала плечами — и купила ее. Она всегда делала по-своему.
Лука ставит передо мной чашку. Мы молчим. Он вдруг достает странный предмет — старую театральную маску, с одной стороны — улыбающуюся, с другой — плачущую. Она лежит на полке, как будто ждет своей сцены.
— Смешно, — говорит он. — Сколько людей ко мне приходит ночью. Обычно молчаливые, с тяжестью внутри.
Я не отвечаю ничего. Просто держу чашку в руках, чувствуя, как тепло обжигает ладони. Я хочу рассказать ему. Про нее. Про страх. Про то, как сильно хочется, чтобы она осталась — и как пугает мысль о том, чтобы позволить это. Боюсь быть якорем. Боюсь быть тем, что она потом будет с усилием вытаскивать из своей жизни.
— А ты вообще что тут делаешь? — спрашивает парень, чуть мягче.
— Убежал, — отвечаю. Голос звучит тише, чем я ожидал.
Он хмыкает, будто понимает. Или просто принимает.
Смотрю в окно: город утонул в тумане, фонари дрожат, растворяются в плотной серой пелене. Как сны, которые не помнишь, но ощущаешь всей кожей. Иногда мне кажется, я сам из тумана. Живу, дышу, двигаюсь — но разве это по-настоящему?
Лука садится напротив. Снова молчание. В его глазах — то же спокойствие, что я видел у Рикардо. Они чем-то похожи — эти двое. Как будто знают больше, чем говорят. И любят людей, даже когда те сами себя не выносят.
— Лука... — говорю, не поднимая взгляда. — ты, наверное, второй Рикардо в моей жизни.
Слышу его смешок.
— Есть люди, — тихо говорит он, — которых ты встречаешь — и сразу будто узнаешь. Как будто они всегда были где-то рядом. Под другим небом, в другом городе. Они приносят с собой что-то живое. И когда уходят — будто свет гаснет.
Мы еще долго сидим. Каждый — по-своему погруженный в тишину. Я в этой чашке, в собственных мыслях, в ее голосе, который до сих пор где-то звенит внутри. Лука — в своих масках, книгах и полуночных призраках.
Молчание между нами — не глухое, а будто наполненное. Ничего не давит, не требует слов.
— Спасибо за чай, — говорю, поднимаясь. — Ты немного странный, Лука. — отмечаю я и хлопаю его по плечу.
В другой жизни, наверное, мы могли бы быть ближе. Но я и так знаю — таких, как он, немного. И это — редкость. Возможно, я ошибаюсь — он не просто странный. Он будто знает, где у тебя тонко, но не трогает.
Только предлагает чай.
— Это самое милое, что мне говорили за неделю, — отвечает он с поклоном.
Я выхожу. На улице прохладно, но легче дышать. Я достаю сигарету, закуриваю, пряча огонь в ладонях. Дым разрывает ночной воздух, как мысль, которую не можешь сказать вслух. Стою в одиночестве посреди улицы, а внутри все еще звучат его слова — о людях, что приходят как свет. После бросаю окурок, смотрю, как он гаснет в луже, и иду дальше.
Когда я возвращаюсь домой, Таси уже отправилась в кофейню. Только все тот же шарф висит на спинке стула, а чемоданы все еще наполовину открыты. Я сажусь на край кровати и смотрю на ее вещи. Пальцы скользят по открытому блокноту.
Я вспомнил, как кричал на нее. Как закрывался. Как делал вид, что ее забота раздражает. А теперь... копаюсь в ее вещах, ищу себя среди них.
Телефон вспыхивает.
Таси: Ты в порядке?
Я не думаю. Пишу: Я просто вышел на пробежку. Все нормально.
Ложь легко скользит. Как всегда.
Вечер для меня сегодня пахнет потом, металлом и холодной пылью. Не той, что оседает на мебели, а той, что живет в стенах старого зала, пропитав каждую трещину, каждый угол. Здесь не говорят — здесь выдыхают. Здесь не плачут — здесь бьют.
Я один.
Мир сузился до тяжелых гулких шагов, до скрипа бинтов на руках, до звонкого, хлесткого удара кулака по мешку, что раскачивается, как гроб на цепях. Груша висит, как мишень — бессловесный противник. Единственный, кто никогда не ответит. И потому — идеальный.
Я не считаю удары. Я не думаю. Я просто бью.
Хруст в костяшках — как музыка. Глухая, злая симфония, в которой каждая нота — ее голос, ее взгляд, ее шаг прочь. В каждом ударе — слово, которое застряло в горле. В каждом толчке — обида, что я держу в себе, как старую травму. И как все, что не высказано — оно увядает.
Пот струится по лбу, по позвоночнику, стекает в ткань футболки, прилипшей к спине. Сердце стучит в ритме ярости — не той, что направлена на кого-то, а той, что разъедает изнутри.
Я снова замахиваюсь — и вдруг:
— Опять прячешься? — голос, который не воздухом, а током прошивается по телу.
Я оборачиваюсь, замираю.
Таси.
Стоит в дверях, облокотившись на косяк. Свет из коридора подсвечивает контур ее лица, делая ее почти нереальной. Как будто она не зашла, а возникла — из моей памяти, или из желания, которое я сжал до боли.
Сегодня на ней короткая бежевая куртка, волосы убраны небрежно, будто она долго шла и спешила. Глаза смотрят прямо. Без тени сомнения. Уверенно. Смело.
Мое первое желание — отвернуться. Второе — подойти. Третье... я глотаю.
— Что ты здесь делаешь? — голос садится на корень языка.
Она без слов достает телефон, включает экран, подносит к моему лицу. На экране — чат с Ноем. Несколько строк и карта, где красным отмечена точка.
— Он тебя сдал, — говорит она просто. Без обвинения. — Ну, почти.
— Предатель... — криво усмехаюсь.
Я скриплю зубами, вытираю лоб тыльной стороной ладони. Горячо. Она — как сквозняк в душной комнате. Но не вовремя. Слишком близко. Слишком неправильно.
— Просто освежаю голову, — наконец отвечаю я с едва поднятыми уголками губ.
— Выбивая душу из этой бедняги? — Таси поднимает бровь и кивает на боксерскую грушу. В голосе легкая насмешка, но не злая. Скорее... теплая.
— А почему нет?
Таси молчит пару секунд. Потом делает шаг вперед. Еще один. Пространство между нами сокращается. Куртка в руках — она кидает ее на скамейку.
— Дай бинты, — просит. Тон спокойный. Опасно спокойный.
Я достаю из сумки вторую пару. Протягиваю. Касаюсь ее пальцев. Ее кожа прохладная, чуть влажная от воздуха. Мгновение, и она уже отворачивается, начинает обматывать ладони — ловко, точно. Кажется, не в первый раз.
— Ты что, серьезно? — хриплю.
— А ты думал, я просто посмотрю на тебя и уйду? — сероглазая подходит ближе. Шаг — и между нами остается всего несколько сантиметров. Пространство, в котором можно либо вдохнуть, либо сгореть. — Ну что, покажи мне, как правильно прятаться, — бросает она с вызовом, закатывая рукава. На губах полуулыбка, а в глазах — вызов. Что-то искристое, неуловимо женственное. И дерзкое.
— Уверена?
Она смотрит прямо, не моргая.
— Всегда.
Сухой щелчок мата под ногами, и мы уже стоим напротив друг друга. Свет тусклый, словно специально для этой сцены. Я внутренне приказываю себе заткнуться и все, что вне границ зала — исчезает.
Я прикасаюсь к ее плечу. Исправляю стойку.
— Не напрягайся. Расслабь пальцы, — говорю, и сам слышу, как осип голос. — Если будешь держать все внутри — потеряешь равновесие.
— Я уже его потеряла, — произносит она, едва слышно.
Я смотрю на нее. Молчание повисает между нами. Как шелковая пауза перед первым аккордом. Мир за стенами зала сжимается до этого момента. Мы начинаем двигаться. И плевать, что это больше похоже на танец, чем на бой.
Я делаю шаг вперед, она — назад. Я уклоняюсь, она смеется. Смех светлый, неожиданный, как звон колокольчиков на ветру. Он врывается в зал, вытесняя мою злость, мою боль, мой страх. Все отступает.
Остается только она.
Таси вдруг делает резкий шаг, поскальзывается — и в следующее мгновение падает прямо на меня. Я инстинктивно ловлю ее. Мы валимся на мат вместе. Ладони девицы упираются в мою грудь. Моя рука — у нее на талии.
Мы лежим. Тихо. Словно даже воздух боится шевельнуться. Темные волосы щекочут мне щеку. Сладкое дыхание — близко. Слишком.
Мир замер.
Я смотрю в серые глаза. Она не отводит взгляда. Ни шутки, ни насмешки. Только тишина, полная смысла, от которого перехватывает дыхание.
— Ты неплохо справляешься, — шепчу, потому что боюсь, что любое слово громче разрушит эту хрупкую близость.
Она улыбается. Глаза мерцают мягким светом.
— У хорошего учителя всегда хорошие ученики, — говорит так, словно в этих словах спрятано гораздо больше, чем техника удара.
Я чувствую, как мое сердце ударяется о ребра. Ее бедро прижато к моему. Ее ладонь — все еще на мне. Все тело напряглось, будто само не может выбрать — остаться или отступить.
Молчание. Его можно потрогать руками. Я вижу ее губы. Они рядом. И если бы я только позволил себе...
Но я не позволяю. Мир возвращается внезапно. Слишком остро. Слишком правильно.
— Ладно. Пора. Утро никто не отменял. — я резко встаю и подаю ей руку. Она смотрит на нее секунду, будто что-то решает, а потом — берет. Плавно, уверенно. Ее прикосновение — как обещание.
Мы молчим, пока она собирает куртку, пока уходит в сторону раздевалки. Каждый шаг — как удар по груди.
Я смотрю ей вслед, задерживая взгляд. Хочу запомнить — походку, волосы, свет ее улыбки, воображаемый след от нее в воздухе.
— Ты сделала правильный выбор, Таси, — шепчу, не в силах иначе. — Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать.
Свет выключается. В зале темнота. Только сердце гудит, как после спарринга, в котором я проиграл даже без удара.