Глава XXI | Таси
«И наступает момент, когда ты понимаешь: дальше — иначе. И ты не готов, но все равно идешь» — Анна Гавальда
Кофейня встречает меня привычным уютом: запах свежеобжаренного зерна и теплой булочки, слабый гул холодильника и первые лучи солнца, прорывающиеся сквозь витрину. Я стою за стойкой, перебираю бумажные стаканчики, но мысли где-то далеко. Ускользают туда, где еще не наступило «потом».
За окном Рим зевает, как будто ленится начинать новый день. В окнах отражается мягкий янтарь рассвета. Я чувствую... не грусть. Скорее, пустоту — молчаливую, как зал перед спектаклем. Пустоту, которую не заполнят ни слова, ни движение.
Рукой ныряю в карман фартука и достаю телефон, чтобы снова перечитать это сообщение:
«Квартира готова для вас, можете заехать хоть сегодня» — простая фраза, а ощущается как выстрел.
Я мечтала об этом с первого дня. С первой серьезной ссоры. С того вечера, когда осознала: мы не просто живем вместе — мы застыли. Как в кадре, который не идет дальше.
А теперь, когда мечта стала возможностью, — я не знаю, что чувствую. Радость? Освобождение? Тоску? Или страх — теплый, липкий, как утренний туман, в котором легко потеряться?
Пальцы крепче сжимают телефон, словно от этого будет легче решиться. Я думала, что в момент, когда придет возможность — я подскочу, соберу вещи и уйду. Но вместо этого я нахожусь утренней тишине, перечитывая одно и то же сообщение, как если бы в нем спрятан ответ на мой внутренний вопрос: а куда теперь — на самом деле?
Прошло несколько дней с тех пор, как я умудрилась задремать на плече Айзека. Кстати, он идет на поправку. Даже снова вышел на работу, хотя я уговаривала его отдохнуть хотя бы до выходных.
— Мне скучно валяться, — бросил он, пряча упрямую усмешку под капюшоном.
Конечно. Это же Айзек. Он скорее развалится по дороге, чем признает, что нуждается в паузе.
Звон дверного колокольчика возвращает меня в реальность. Впорхнул мужчина — мешковатый пиджак, волосы как после урагана, сумка сползает с плеча. На лице смесь паники и абсолютной дезориентации.
— Эм... кофе... мне нужно кофе... срочно! — почти выкрикивает он, лихорадочно шаря по карманам. — Черный. Или... с молоком. Без сахара. Точнее... с сахаром? Быстро! Я уже должен быть на другом конце города!
— Черный, но с молоком? — уточняю я, пряча улыбку.
— Да. Да, но без сахара... Хотя... может, немного... Ай, что-то упало! — сумка задевает стойку, и оттуда с грохотом сыплются ручки, бумаги, монеты.
Я не выдерживаю — смеюсь, почти с облегчением. Мир все еще умеет быть нелепым.
— Давайте я помогу, — присаживаюсь рядом, подбирая листки. — Вы уверены, что знаете, какой кофе хотите?
— Э-э-э... — он смотрит на меня с видом потерянного пешехода на автостраде. — Эспрессо? Или американо? Что-нибудь, что не убьет меня, но даст шанс выжить.
— Эспрессо в большом стакане. И немного молока. Без сахара. Поняла, — улыбаюсь, возвращая ему один из листов. «Контракт», как минимум.
Через минуту подаю кофе. Он хватает стакан, бормочет «спасибо», однако снова отвлекается, — и выбегает... забыв его тут же. Я сдержанно закатываю глаза, хватаю стакан и бросаюсь за ним:
— Эй! Вы забыли самое важное!
Он оборачивается, виновато смеется, снова бормочет благодарность и исчезает в потоке прохожих. Оставляя за собой след запаха спешки и утреннего хаоса.
Возвращаюсь внутрь и иду за молоком. Толкаю дверь подсобки плечом — та, скрипнув, отступает, и внутрь хлынет мягкий желтый свет лампы. Подсобка, всегда казавшаяся спокойной, сегодня встречает меня настороженной тишиной. Холод молочного холодильника едва касается кожи, но сердце колет не от него. Я делаю шаг — и вдруг замечаю силуэт.
— О, santo cielo! (Черт возьми!) — вздрагиваю так резко, что едва не роняю пакет. — Рикардо! Ты что тут делаешь?!
Из-за ящиков поднимается Рикардо. Он выныривает, словно монстр из сна, с коробкой в руках и извиняющейся улыбкой.
— Проверяю, не завелись ли привидения, — отвечает он невозмутимо, как будто всегда был частью этого пейзажа.
— С таким лицом ты точно одно из них, — бурчу, успокаивая дыхание. Я прижимаю руку к груди и качаю головой, пока оно возвращается на место. — Мог бы издать хотя бы звук, прежде чем выныривать, как из фильма ужасов, — шепчу, пытаясь улыбнуться, но голос еще дрожит.
Он усмехается и просит прощения, но в его взгляде — внимание. Чуткое, как у врача перед диагнозом. Мы молчим. Потом я прислоняюсь к полке, вдыхаю прохладу молока, и, кажется, он уже знает, что я скажу.
— У меня есть деньги. И я собираюсь съехать от Айзека. — выпалила я на одном дыхании.
— Почему? — спрашивает он негромко, словно это важнее любого совета.
— Потому что я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы Айзек чувствовал ответственность... Я должна научиться стоять сама.
Рикардо качает головой, но не спорит. Только мягко:
— А ты уверена, что именно это он чувствует? Может, он просто рад быть рядом.
Я отвожу взгляд, и в горле першит от неуверенности.
— А если не рад? Я не могу спросить. Не хочу зависеть от чьей-то доброты. Даже если она настоящая. — я и Рикардо выходим в зал одновременно. Поворачиваю голову к нему, договаривая фразу, как взгляд скользит по помещению — и останавливается.
У стойки — Айзек. Стоит, чуть опершись рукой о край стола, как будто пытается удержаться в равновесии. На лице — спокойствие. Но глаза... его глаза кричат громче слов.
Он слышал? Черт, только не это! Я не собиралась сообщать эту новость вот так!
— Айзек, caro amico! (Дорогой друг!) — улыбается Рикардо, подходя и хлопая его по плечу. — Рад видеть тебя здоровым.
— Да, снова на коне, — отвечает Айзек с едва заметной усмешкой. — Благодаря одной... signorina, — его взгляд скользит по мне, но не задерживается надолго.
Он выглядит уставшим. Щеки немного впали, под глазами тени, и кашель, хоть и редкий, все также напоминает о болезни. Айзек протягивает мне бумагу — аккуратно, сдержанно.
— Таси, нужна твоя подпись. — он кивнул на листок и перевел взгляд на несколько коробок рядом со стойкой.
Не сразу берусь за ручку, обдумывая произошедшее. Лишь через полминуты подпись все же остаться в нужном месте, затем я выпрямляю спину и скольжу взглядом по его лицу, стараясь понять, о чем тот думает, но Айзек уже был готов уходить. Он немного задержался у двери, и его улыбка показалась напряженной, почти сдержанной:
— Хорошего дня.
Шаг, второй... Дверной колокольчик звенит, и все. Но воздух уходит за ним. Пространство становится другим. Пустым.
Я не двигаюсь. Гляжу в стекло, за которым растворяется его силуэт, и ловлю себя на том, что внутри что-то оборвалось.
Черт, черт, черт!
Я перевожу взгляд на Рикардо, безмолвно спрашивая «что делать?», однако тот лишь пожимает плечами. Бросаюсь за ним, почти вслепую, словно боясь, что дверь вот-вот захлопнется навсегда.
— Айзек, подожди!
Он оборачивается. Лицо спокойное. Слишком спокойное.
— Нам нужно поговорить, — говорю, стараясь удержать голос от дрожи.
— Таси, это не срочно. Мы ведь живем под одной крышей. — парень слегка улыбается, но глаза остаются пустыми, как раннее утро без солнца. — Поговорим дома? — он задерживается на секунду. Смотрит, будто ищет во мне ответ, которого не хотел услышать. Потом едва кивает — и уходит.
Я же возвращаюсь за стойку. Все продолжается — гул голосов, стук чашек, музыка фоном. Все движется.
Кроме меня.
Я почти роняю латте, когда подаю заказ. Руки работают, глаза видят, голос отвечает. Но я не здесь. Я там, в той тишине между словами. В его взгляде. В том мягком «поговорим дома».
К вечеру свет в кофейне становится мягче, а запахи — гуще. Я закрываю смену, убираю чашки, приглушаю музыку. Город за стеклом меняет ритм: спешка уступает тишине, солнце растворяется в пыльном золоте крыш.
Я надеваю пальто, завязываю шарф, будто пытаюсь спрятаться внутри него, как под одеялом. Воздух прохладен, но не колкий. Он будит. Он нужен.
Я иду в театр.
Мне хочется дышать чем-то другим. Сценой. Светом. Репликами. Вечером, в котором я — не просто бариста, не просто Таси с дрожащими пальцами. Там, на сцене, я снова чувствую — и себя, и то, к чему стремлюсь.
Я чувствовала, как внутри меня медленно, но уверенно разгорается тихое, теплое волнение. Оно будто растекалось по телу, наполняя каждый вдох чем-то легким и настоящим — как раннее солнце, коснувшееся лица после долгой, бесконечной зимы.
В этой комнате — со скрипящими деревянными полами, стульями у стены, пыльным светом, проникающим сквозь старые окна, — я чувствовала себя живой. Не случайной, не временной, а частью чего-то большего. Казалось, даже стены здесь помнили шаги, голоса, эмоции тех, кто стоял на этих досках до нас.
За приоткрытой дверью доносился смех. Кто-то репетировал текст, кто-то шептал строчки, пробуя их на вкус. Музыка звучала негромко, будто случайно, и все вместе это создает ощущение того, что театр сам по себе дышит — неторопливо, глубоко. И я дышу вместе с ним.
Я сжала в руках распечатанный текст. Страницы немного дрожали — не от страха, а от нетерпения. Мои пальцы не просто держали слова, они вцепились в возможность. Я взглянула на свое имя на первой строчке и заставила себя сделать вдох. Все будет хорошо. Я в этом месте не случайно.
Когда я вошла в репетиционную, меня тут же накрыло ощущением уюта. В комнате пахло кофе, пылью и чем-то еще — особенным, как будто здесь осталась энергия всех сыгранных ролей. Актриса в центре сцены держала в руках лист и читала вслух, то сбиваясь, то продолжая с новой интонацией. Ее голос дрожал, но в этом дрожании была смелость.
Режиссер Сильвия сидела чуть поодаль, с мягкой, почти материнской улыбкой. Ее глаза внимательно ловили каждое движение, но в этом взгляде не было строгости, по крайней мере сейчас. Только поддержка. Только вера. Иногда она записывала что-то в блокнот — тихо, без лишнего шума. С ее стороны не чувствовалось давления. Только — пространство.
На краю сцены сидел Гектор. Он потягивал чай из кружки и наблюдал за нами с ленивой улыбкой. Его взгляд был чуть насмешливым, но не язвительным — скорее теплым. Он, казалось, знал больше всех, но не спешил этим делиться.
У стены, погруженный в текст, стоял Паоло. Высокий, немного хмурый, он шептал строчки себе под нос. В его лице было что-то сдержанное, глубокое — как будто он несет в себе целую историю, и готов раскрыть ее лишь тому, кто сумеет услышать.
Люди здесь ошибались — и это было нормально. Они смеялись, они спорили, они искали. Атмосфера была по-настоящему живая. Без напряжения, без страха — каждый здесь знал: его место уже принадлежит ему.
Я села в угол и просто наблюдала. И слушала. И впитывала все это, как губка. Это был не просто театр. Это было место, где можно ошибаться, искать — и становиться собой.
Когда день подошел к концу, я вышла из здания с легкой усталостью в теле и приятным, почти торжественным ощущением внутри. Как будто внутри расправились крылья.
Улицы Рима встречали меня золотым светом фонарей, ароматами свежей выпечки и звоном бокалов из соседнего бара. Где-то вдалеке играл уличный музыкант, и я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Скорее всего, я наконец-то чувствую себя на своем месте, несмотря на легкое напряжение внутри.
Когда вошла в квартиру, меня встретила полутень и запах корицы, который уже начала ассоциировать с безопасностью и уютом. Айзек сидел на диване, с ноутбуком на коленях. Он был в своей обычной домашней футболке, волосы немного растрепанны, рука поддерживала подбородок. Он выглядел спокойным. Но слишком спокойным.
Заметив движение, Айзек поднял глаза, посмотрел на меня — долго, в упор, так, словно пытался понять, вернулась ли я прежней или уже другой. Я почувствовала, как между нами повисла тонкая, почти невидимая напряженность.
— Ты сегодня странный, — сразу сказала я, скрестив руки на груди и стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты слышал мой разговор с Рикардо, да?
Он не сразу ответил. Просто закрыл ноутбук, отложил его в сторону и поднялся. Медленно, спокойно. Его движения всегда были сдержанными, но сейчас в них было что-то будто бы хрупкое.
— Мы можем поговорить, если хочешь, — произнес он.
Я кивнула, хотя сама не знала, что именно хочу сказать. Или услышать. Только знала: если молчать сейчас — что-то сломается.
— Я думала, что переезд будет лучшим решением, — начала я. — Для нас обоих. Мне нужно больше самостоятельности. Мне нужно свое пространство, и...
Он прервал меня кивком. Почти незаметным.
— Это твоя жизнь, Таси. Делай, как считаешь нужным. Ты ведь этого хотела. — слова прозвучали спокойно, даже тепло. Но от них внутри что-то сжалось. Он не говорил «останься». Не говорил «не уходи». Просто принимал. Слишком легко.
Черт, что с ним происходит? А что происходит со мной?
Мы оба замолчали. Я слышала, как гудит чайник на кухне, как за стеной смеются соседи. Мир продолжал жить. А мы — стояли, как будто на границе между «до» и «после».
Он посмотрел на меня еще раз. Мягче. Чуть теплее.
— Чаю? — спросил кареглазый, словно предлагая не решение, а паузу. Перемирие. Или просто возможность остаться рядом еще немного.
И я кивнула. А что мне оставалось делать?