Глава XX | Таси
«Сердце знает — даже если разум боится. И в ту ночь оно выбрало остаться» — автор неизвестен
Я проснулась внезапно, будто кто-то толкнул меня изнутри. Полумрак комнаты был знаком до боли: тот же старенький диван, скрипящий от каждого моего движения; сбившиеся подушки, тонкое покрывало, не дающее настоящего тепла. Спина ныла — не острая боль, нет, скорее та, что медленно наползает, как усталость.
Я молча перевернулась на другой бок. Признаться, что этот диван — испытание каждую ночь, казалось мне слабостью. Айзек, наверное, и так все понимает. Он ведь наблюдательный. Однако мое упрямство всегда идет впереди комфорта. Я справлюсь.
Странный звук прорезал тишину. Как будто кто-то стонал. Приглушенно, натужно, будто чья-то душа тщетно рвется наружу. Я замерла. Первым делом списала это на соседей или ветер — ночной Рим редко бывает безмолвным, но через секунду звук повторился. Становился ближе. Тяжелее.
Я приподнялась на локтях и повернула голову. Айзек. Он ворочался на кровати. Его лицо было искажено гримасой, дыхание сбивчивое, как будто он бежал. Сквозь сумрак я различала, как его руки вцепились в простыню, будто в нее — или в кого-то — он пытался вцепиться изо всех сил.
— Кошмар... — прошептала я, но чувствовала: дело далеко не в нем.
Я медленно скинула с себя покрывало, ноги нащупали холодный пол. Каждое движение было осторожным, почти неслышным. Я подошла ближе.
Он метался, лицо его блестело от пота, губы едва слышно шевелились, выдавая какой-то невидимый разговор с тьмой. Я протянула руку, неуверенно коснулась его плеча.
— Айзек?.. — хрипло, по-ночному, но с тревогой.
Он не отреагировал. Тогда я чуть сильнее встряхнула его. Тепло под моей ладонью сменилось на жар, почти обжигающий. Он горел. Лоб — словно накаленный металл.
— У тебя температура, — с ужасом выдохнула я. Больше себе, чем ему.
Моя рука скользнула ниже, к его ладони, когда он вдруг резко распахнул темные глаза. Их паника ударила меня, как удар в грудь. Он смотрел, но не видел или видел что-то страшное — не меня.
— Таси... — его голос прозвучал так, будто он взывает о спасении.
Я не смогла не отреагировать. Сжала его руку крепче, ближе, как якорь.
— Я здесь. Все хорошо. Это только сон, — говорю, уверенно, хотя сама дрожу изнутри.
Он тяжело дышит. Его руки по-прежнему напряжены, взгляд мечется, пока, наконец, не начинает узнавать обстановку. Паника в глазах понемногу тускнеет, остается лишь лихорадочный блеск.
Я снова прикасаюсь к его лбу. Горит. Жар. Настоящий.
— Тебе нужен врач, — шепчу, уже приняв решение.
Он качает головой, когда я тянусь к телефону, чтобы позвонить в скорую. Слабое, еле заметное: «Не надо... Обойдусь.»
Конечно, нет. Конечно, я все равно сделаю по-своему.
Я качаю головой и медленно выпрямляюсь, сбрасывая с себя эту хрупкую тень паники. Шагаю в ванную. Нащупываю аптечку в ящике под раковиной — старая, с царапинами на крышке, она вываливается из рук и едва не падает. Руки дрожат. Пальцы нащупывают пузырек с жаропонижающим, пелену марли, пару упаковок пластырей — мимо. Вот он — нужный. Удерживаю его крепче.
На кухне наполняю чашку водой — из-под крана, холодной, но чистой. Пока течет струя, смачиваю ткань, чуть отжимаю. Быстро, не раздумывая, ставлю турку. Кофе — горький, плотный, с терпким запахом, который словно держит на плаву. Я не собираюсь засыпать снова. Ни к чему. Сон все равно уже ускользнул, как пар с крыш.
Возвращаюсь и наклоняюсь к нему — его лоб пылает. Он снова провалился в сон. Осторожно кладу прохладную ткань, отчего Айзек вздрагивает — веки чуть дернулись, губы едва слышно шевельнулись. Но не просыпается. Только дыхание сбивается.
— Все в порядке, просто отдыхай, — тихо проговорила я, почти что молитвой.
Я ставлю градусник, как в детстве — аккуратно, стараясь не разбудить, но пальцы все равно дрожат. Комната кажется слишком тихой, и от этой тишины внутри начинает нарастать тревога — вязкая, липкая.
Поднимаюсь с кровати, не находя себе места, и начинаю медленно ходить по комнате: взгляд цепляется за часы, за влажную ткань на лбу Айзека. Все будто застывает в ожидании, каждое движение тянется, как во сне.
Что он покажет? Насколько все плохо? Я сама не понимаю, чего боюсь больше — высокой цифры или собственного бессилия.
Проходит минута. Может быть, две. Я возвращаюсь к нему. Он лежит так же спокойно, ровно дышит, и в этом дыхании — что-то бесконечно хрупкое. Я поднимаю плед, чтобы забрать градусник, и мои глаза скользят по его плечу, по руке, обнаженной до локтя. Кожа теплая, влажная, под ней — рельеф мышц, будто выточенных рукой терпеливого художника.
Я помню, как он двигался в зале — мощно, уверенно, точно. Но сейчас его тело выглядит совсем иначе — не как сила, а как жизнь. Настоящая. Уязвимая. Живая и такая прекрасная в своей тишине, что дыхание на миг сбивается.
Я аккуратно забираю градусник, касаюсь его плеча — почти невесомо, просто чтобы быть рядом, просто чтобы почувствовать, что он здесь, и он дышит.
Цифры на шкале расплываются в глазах, пока я не фокусируюсь — 38,8. Высокая.
Сердце до боли сжимается, но я делаю вдох, медленный, длинный, как будто сама себе напоминаю — это не критично. Это просто болезнь. Обычная температура. Он справится. Просто нужно быть рядом. И быть сильной.
Через минуту возвращаюсь с кухни и вновь сажусь рядом, и пока он дышит тяжело, с хрипотцой, я сжимаю чашку кофе обеими руками. Она теплая, почти обжигающая, но этот жар — внешний, чужой. Он не добирается до сердца. Внутри — спазм, будто что-то застряло между ребер — тревога, колючая и упорная. Я не знаю, что с ней делать.
Айзек снова шевелится. Лоб сдвинут, как будто во сне он спорит с кем-то. Бормочет — тихо, слабо, будто зовет кого-то. Губы двигаются, но слов не разобрать. Я ловлю себя на том, что тоже затаила дыхание.
— Я все испортил... не смог... не спас...
Я наклоняюсь ближе. Сердце сжимается, потому что то, что он говорит, я уже слышала.
— Они доверяли мне... — ладони кареглазого дрожат, он сжимает простыню до треска в суставах.
— Ты ни в чем не виноват, — шепчу. Он, возможно, не слышит. Но я должна это сказать. — Это не так. Ты сильный, Айзек. Даже если не веришь в это... я верю.
Он стихает. Дыхание постепенно выравнивается. Только одна слеза скатывается по его щеке. Я ее не вытираю. Просто держу его руку.
Ночь течет вязко, словно капает с краев окна.
Часы тикают медленно, размеренно, слишком громко для такой тишины. Каждое «тик» будто отмеряет не время, а сомнения. В комнате — сумрак, тусклая лампа в углу давно погасла, и только свет от уличного фонаря, пробиваясь через жалюзи, рисует на полу полосы. Они страшно похожи на тени тюремных решеток.
Начавшийся за окном дождь не унимается. Его стук — неритмичный, неуверенный, кажется, это не он барабанит по стеклу, а сердце. Мое. Или его. Или обоих. С каждой каплей что-то в груди становится громче. Беспокойство стучит по внутренним стенкам, как птица, пытающаяся выбраться.
Айзек спит. Едва-едва. Его лицо успокоилось, но бледность осталась. Пот блестит на его теле. Я встаю, поправляю одеяло, ловлю себя на том, что хочу коснуться его щеки. Но не решаюсь. Рука замирает в воздухе.
Он такой упрямый. И в нем столько боли.
Поворачиваюсь к окну. Серое небо медленно светлеет. Утро. Уже утро.
Гул в животе вынуждает подняться и потащить свой зад в кухню, где царит тихий хаос: кружки не на месте, крошки на столе, забытая коробка с хлопьями. Все как всегда.
Ставлю чайник, в то время как пальцы нащупывают знакомую баночку с ромашкой — горечь и мягкость в одном запахе, что пахнет детством. Рядом, будто специально — мед и лимон, редкие гости в доме. Как они еще не закончились — чудо. Пока вода греется, я прислоняюсь к холодильнику, прикрываю глаза, когда в памяти — мамины руки. Она заваривала мне чай, когда я болела. Ставила поднос с кружкой, вареньем и мягким пледом. И шептала: «Ты поправишься, слышишь? Все будет хорошо». Я вдыхаю глубже, будто пытаюсь вдохнуть голос, заботу и ее уверенность.
Пишу Рикардо и объясняю сложившуюся ситуацию. Он отвечает почти сразу, как будто ждал:
«Айзек — неплохой повод для прогула, признаюсь. Но только если ты потом расскажешь, как он тебя благодарил :)»
Я усмехаюсь — впервые за эту тревожную ночь. В его словах — тепло, как в пледе, которым тебя укутывают, когда ты сама не замечаешь, как замерзла.
Нахожу курицу, немного овощей. Решаю — бульон. Самое простое, самое нужное. Овощи хрустят под ножом, вода на плите шипит, а аромат наполняет кухню... спокойствием. Я наполняю поднос: чай, бульон, хлеб. Все просто. Все — с заботой.
Он все еще спит. Поднос с кружкой ставлю на край прикроватного столика, стараясь не шуметь. Присаживаюсь рядом, поджав ноги, и смотрю на него — дольше, чем нужно. Айзек бледен, как тонкая бумага, и все же в этом что-то есть — что-то красивое, уязвимое. Темные волосы лежат беспорядочно, прядь сползла на лоб, и мне хочется поправить ее — осторожно, как касаются чего-то, что боишься потерять. Черты лица четкие — скула, линия носа, губы, сжавшиеся будто в споре. Даже во сне он не отпускает боль внутри себя. Веки чуть дрожат, он все еще где-то там, в глубине.
Я тянусь и все-таки касаюсь его щеки тыльной стороной ладони. Температура высокая, да. Но теперь — не пугает. Страшнее то, как остро я чувствую его. Как будто каждый сантиметр его лица я хочу запомнить. Словно раньше не смотрела — не разрешала себе. А теперь — не могу оторваться.
Что со мной происходит?
— Айзек... — тихо говорю я, касаясь его плеча.
Он просыпается медленно. Моргает. Лицо — растерянное, измученное.
— Таси?.. — хриплый голос будто разрезает воздух.
— Да, это я. У тебя завтрак. Но с одним условием — ты остаешься в постели.
Он хочет возразить — вижу это по глазам. Но я уже кладу руку ему на плечо. Уверенно.
— Без споров. Ты не в состоянии даже встать.
— Я в порядке... — парень пытается подняться. Жалкая попытка.
— Нет, — говорю жестче, чем ожидала. — Вовсе нет. Всю ночь ты метался, горел. Теперь моя очередь заботиться.
Айзек берет чашку. Его глаза — благодарные, но он молчит. Немного отсаживаюсь, когда его взгляд падает на вид за окном.
— Дождь... всегда успокаивал меня, — говорит вдруг. — В детстве казалось, будто он смывает все плохое. — он ставит чашку, кашляет. Пытается спрятать слабость и замечает мое беспокойство. — Таси, не нужно... Я справлюсь. Ты не обязана...
— Я обязана, — перебиваю. — В этом нет ничего сложного.
Он поднимает глаза, взор направлен прямо, внимательно, словно изучает. Не верит словам, а вчитывается между строк. Во взгляде — растерянность, почти детская, но за ней — что-то большее. Сомнение. Отклик. Как будто он хочет что-то сказать, но язык не поднимается. Лишь взгляд — немой, долгий. И вдруг — тишина. Он не отвечает. Просто отпускает напряжение, кажется, сдается.
— Ты нужен мне здоровым, Айзек. Так что слушайся. Отдыхай.
— Ладно, — тупо говорит он.
— Ладно? — улыбаюсь в удивлении.
Он откидывается на подушку, глаза сонные. Потом вдруг:
— Таси, можешь дать мой телефон? — хрипло попросил он, кашлянув.
Я приподняла бровь, слегка озадаченная, но не задавала вопросов. Встала с кровати, подошла к тумбочке и взяла его телефон. Он был теплым от руки, и я передала его Айзеку, молча. Он слабо кивнул в знак благодарности и, чуть задержав дыхание, пролистал контакты. Его пальцы дрожали. Я смотрела на него — сосредоточенного, будто каждый шаг требовал усилий.
Наконец, он нажал на имя. Несколько коротких гудков. Затем — едва слышимый для меня голос:
— Привет, Айзек. Что-то случилось?
Айзек прочистил горло и прохрипел:
— Ной... извини, подведу тебя. Я... я приболел, и не смогу выйти на работу сегодня. — он произнес это почти не дыша, будто выдавливал из себя, и я невольно задержала дыхание, вслушиваясь в тишину.
— Забей, брат. Здоровье важнее. Просто выздоравливай, — отозвался Ной почти сразу, легко, как-то даже по-домашнему.
Айзек закрыл глаза. Кажется, только сейчас по-настоящему расслабился.
— Спасибо, — тихо сказал он и положил телефон рядом с собой.
— Ты довольна? Я сказал. Теперь ты можешь перестать волноваться, — произнес упрямец и чуть насмешливо на меня посмотрел.
— О нет, я только начинаю, — усмехнулась я, поднимая поднос. — Может, ты бы хотел еще чего-то?
Он посмотрел на меня чуть растерянно, будто не ожидал, что день после этого еще будет продолжаться. Я не стала ждать ответа и уже подумала, что ему просто нужен покой, однако он произнес:
— Как насчет чтения?
Я замешкалась, чуть прищурившись.
— Ладно, — протянула я и кивнула, — давай. — я потянулась к верхней полке, туда, где лежали книги. Протянула одну ему, но он, не взяв, неожиданно вернул ее обратно.
— Почитай мне, — сказал Айзек почти шепотом.
Я удивленно моргнула, глядя на то, как он чуть ухмыльнулся.
— Что?
— Мне сложно сосредоточиться. Просто... почитай. Если не трудно, — он не смотрел на меня, и в этом была какая-то уязвимость, будто он только учится просить.
— Конечно. — я пожала плечами, затем села рядом, открыла первую страницу, прочистила горло и начала читать.
Это была старая книга — короткий сборник историй, написанных просто, но тепло. В рассказе, с которого я начала, дети прятались в старом яблоневом саду. Главный герой, мальчик, всегда знал, где прячется его младшая сестра, но притворялся, что ищет ее долго. Он знал, как важно для нее почувствовать победу. Он прятался за деревьями, делал вид, что не замечает ее, и всякий раз радовался звонкому смеху.
Невольно напрягаюсь, когда в голове промелькнула болезненная параллель. Однако мой голос звучал тихо, ровно. Я читала, а он лежал с закрытыми глазами, лицо расслабленное, дыхание чуть сбившееся, но спокойное. Через пару минут я поняла, что он слушает не столько слова, сколько звучание — не смысл, а сам ритм, как будто он помогал ему держаться на плаву.
Он молчал, но в какой-то момент я заметила, как уголки его губ чуть приподнялись. Я опустила книгу.
— Все в порядке?
Айзек моргнул, будто вернулся издалека.
— Да... Просто... вспомнилось кое-что.
Я не торопила, лишь чуть наклонилась вперед.
— Что именно?
Он задумчиво уставился в потолок, пальцы медленно теребили край пледа.
— Сестра, — сказал он после паузы. — Она часто просила меня играть с ней в прятки. Ей казалось, что я все время проигрываю специально. — он тихо усмехнулся.
— А ты поддавался? — спросила я с улыбкой, которая вдруг появилась сама собой.
— Иногда, — признался он. — Она всегда смеялась, когда находила меня. За шторой. За диваном. В шкафу. У нее было это удивительное чувство радости... простое и настоящее. — кареглазый ненадолго замолчал, и я чувствовала, как тишина стала тяжелее. Его голос, когда он заговорил снова, стал тише:
— Это были хорошие времена.
Я опустила взгляд.
— Она, должно быть, была замечательной девочкой, — прошептала я.
Он кивнул, едва заметно.
— Она была... — Айзек замолчал.
Я не стала торопить. Просто снова открыла книгу и продолжила читать. Пусть мой голос будет тем, что заполняет паузы. Он лежал, не двигаясь, и я почти не замечала, как снова пошел дождь, мягко постукивая в окно.
— Это ведь она была на той фотографии? — дочитав, вдруг спросила я, не глядя на него, потому что воспоминания о том, как я нашла ее тяжко пронзили мои внутренности.
Я замерла, книга чуть дрожала в моих руках.
— Ты... ты тогда так разозлился, — осторожно сказала я. — Я не хотела лезть. Просто увидела и...
Он закрыл глаза, будто хотел укрыться от воспоминаний.
— Потому что это все, что осталось от нее, — прошептал он, и в голосе была такая боль, что я едва дышала.
— Я не хотел, чтобы кто-то прикасался. Даже случайно. Это... напоминание.
Я кивнула, хоть он и не смотрел. Помнила, как он отдернул фото, сжав его в кулаке. Тогда я не поняла. Теперь — понимала.
Он снова замолчал. Через несколько минут я заметила, что он засыпает — дыхание стало глубоким, лицо расслабленным, почти детским. Я не стала ничего говорить, лишь тихо закрыла книгу. Покой был хрупкий, и я не хотела нарушать его.
Ближе к вечеру дождь почти стих. За окном остались только редкие капли, медленно ползущие по стеклу, как если бы устали.
Я заварила новый чай — на это раз крепкий, пряный, с корицей и гвоздикой. Такой, что обнимает изнутри. На подносе — кружка и печенье, крошечная забота. Я принесла его в комнату. Айзек больше не лежал, а сидел, закутанный в плед, будто стал частью этой тишины, этого замкнутого мира. Он выглядел немного лучше. Все такой же бледный, но черты лица смягчились.
Парень чуть улыбнулся, когда увидел меня — не полностью, уголками губ, едва-едва, но мне этого хватило. Весь день я оставалась рядом. Сидела неподалеку, иногда вставала — за новым компрессом, водой, просто пройтись, чтобы не сойти с ума от тревоги. Я касалась его лба не столько, чтобы понять, сбилась ли температура, сколько чтобы почувствовать его тепло. Убедиться, что он здесь, со мной. Что дышит. Каждое его движение я ловила глазами. И дышала чуть легче, когда он ворочался или тянулся рукой к пледу.
— Знаешь, — вдруг сказал он, когда я села рядом. Его голос хрипел, но звучал спокойно. — Я не привык, чтобы обо мне заботились.
Я посмотрела на него. Он не ждал ответа. Айзек просто констатировал факт, словно впервые произнес его вслух. Я не нашлась с ответом. Просто улыбнулась той улыбкой, которую давно не использовала. Настоящей.
Мы немного посидели в молчании. Это было не пустое молчание. Это было... настоящее.
Позже я достала старый ноутбук. Он включился с характерным скрипом кулера.
— Давай что-нибудь посмотрим. Только не драму, ладно? — усмехнулась я.
— Комедию, — пробормотал Айзек. — Или... мультик? Что-то простое.
Мы устроились ближе друг к другу, экран светился тускло, звук был приглушен. Там кто-то бегал, падал, обнимался — обычная история.
Айзек фыркал — коротко, смешно, по-детски — над какой-то абсурдной сценой на экране.
Я не выдержала и тоже рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, как будто боялась спугнуть момент.
Легкость была непривычной, как будто я впервые за долгое время позволила себе просто быть. Без оглядки, без напряжения.
Он сидел рядом, плечо к плечу. Его тепло — живое, настоящее — вытесняло все остальное: усталость, шум дождя, мои мысли.
Я чуть повернула голову, скосила взгляд — и увидела, как он улыбается. Неосознанно. Легко. И в какой-то момент я просто позволила себе прижаться. Медленно, без слов, без запроса. Просто переложила голову ему на плечо. Он не двинулся. Не напрягся. Только чуть выдохнул, словно это было естественно. Я почувствовала, как его дыхание стало ровнее. И в этой тишине, полной жизни, я закрыла глаза, позволив себе расслабиться.
— Ты приятнее, чем я думала, — прошептала я, почти неосознанно.
Кареглазый повернул ко мне голову, наверное, собирался что-то сказать, но замер. Я уже засыпала. Мои веки слипались, и мир растворялся в дымке покоя. Я ощутила, как его рука легла мне на голову — осторожно, почти нерешительно, как будто он впервые сделал что-то мягкое. Что-то не для того, чтобы выжить — а просто так.
Я так и провалилась в сон, уткнувшись ему в плечо. Он не пошевелился. А за окном дождь начал свою жизнь сначала: те же капли, тот же ритм — но звучали иначе. Теперь он был не про одиночество. Он стал фоном к нам. К нашему тихому вечеру, в котором никто не просил слов, но все было ясно.