Глава XXXXV.
Исповедь проститутки.
Когда Фрагонард дочитал Кларке до конца “Магдалену” Махара, на ней не оставалось ни одного сухого места, так что Фрагонарду пришлось вытирать всю книгу.
Всеми силами сдерживая рыдания, Кларка спросила Фрагонарда, не хотел бы он произнести перед нею маленькую клятву.
Когда он согласился, она сказала:
— Поклянись, что и ты освободишь меня из борделя!
Фрагонард, не раздумывая, охотно поклялся.
— Отлично, — промолвила Кларка, теперь я могу тебе во всём признаться и исповедоваться в грехах моей молодости. Не знаю, кто мои родители, и, по правде говоря, особенно их и не пытаюсь разыскать. Я была воспитана у одного деда и бабки, которые жили строго по морали. Двери нашего дома были открыты только для добродетели. Потому дедушка впоследствии стал функционером в каком-то потребительском кооперативе и секретарём в одной из партий, хотя не умел даже писать и работал на стройке черно-рабочим. Однажды в этой своей организации он нашёл какого-то халтурщика, чтобы тот заштукатурил стену одного сада и наверху прилепил битое стекло, чтобы через стену не лазили ребята. Дедушка был очень добросовестным человеком и сразу же сказал, что необходимо не просто использовать обычное стекло, а поместить на эту стену по крайней мере аметисты или другие полудрагоценные камни. “Забеги к пану Рехнеру, - сказал он мне, - и купи на два шестигривенных побольше алмазов, так чтобы наполнили тебе фартук! Только скажи ему, пусть даёт такие, которые побольше, скажи, что они пойдут на стену!” - и я отправилась. Пан Рехнер приветливо мне улыбнулся, когда увидел перед собой чисто, хотя и бедно одетую девушку, и с верхом наполнил мой фартук. Придя домой, я высыпала всю эту кучу, дедушка на неё посмотрел и говорит: “Ну вот, так я и думал, что этот ювелир захочет испытать нашу честность, и действительно, он к полудрагоценным камням, будто бы по ошибке, подкинул бриллиант, самый настоящий, с кулак величиной. Мамаша, девчонки, приготовьте мешки, пойдем сейчас и отвезем ему обратно этот чужой бриллиант!” - после чего взял у соседа повозку с двумя лошадьми, положил бриллиант к себе в карман, и мы отправились отвозить чужой бриллиант. Пан Рехнер, который, желая испытать нашу честность, нарочно подбросил этот бриллиант в полудрагоценные камни, уже ждал нас в дверях своей лавки, поскольку ничуть не сомневался в том, что мы люди честные и бриллиант ему вернём. В вознаграждение за нашу честность он наполнил наши мешки, как и телегу, которую дедушка, заранее предвидя богатую плату в награду за честность, взял с собою, драгоценностями и золотыми часами...
— Кажется мне, лапочка, — прервал её рассказ Фрагонард, — что ты всё же пытаешься своей историей немного обмануть меня, правда?
— Будь спокоен, дорогой Фрагонард, — радостно произнесла проститутка, —вскоре из дальнейшего рассказа ты узнаешь, много ли правды рассказала
девушка с мистической склонностью к целомудрию! Не сомневайся, прошу тебя, пока что, в правдивости моих слов! Клянусь тебе, что до завтрашнего дня многое из моего рассказа уляжется у тебя в голове, и что-нибудь станет тебе понятным больше, чем сегодня.
Когда Фрагонард после этого пообещал ей, что более не будет её перебивать, она рассказывала дальше:
— Дела у нас после этой щедрой награды шли хорошо до тех пор, пока дедушка не вспомнил, что я уже достаточно большая, и мне нужно отправляться куда нибудь служить. Дедушка хорошо знал, какие опасности на свете подстерегают и грозят невинности юных и неопытных девушек, и потому со всей предосторожностью выбирал мой будущий род занятий. Он выбрал такой, при котором с моей добродетелью ничего дурного не могло произойти, в соответствии с пословицей: темней всего под канделябром. Потому он направил меня учиться ночной официанткой в одну пивную, работавшую по ночам, будучи убежденным, что там моя честь никак не пострадает.
Эта пивная на самом деле была публичным домом, и её посещали всякие похотливцы и похабники.
Одним из завсегдатаев был некий землемер.
Это был уже мужчина в годах, с очень холодным телом, с потными руками; и с головой у него не всё было в порядке.
Он постоянно рассказывал нам, что табак нюхать лучше всего из бутылочки, а диапазон американской вонючки, иначе скунса, достигает шестидесяти
метров.
Он нам советовал, чтобы мы прежде всего удерживали в чистоте свои животы, как завещали нам ещё древние славяне, которые пасли скот у Забеглиц, и говорил, что и Гекла в Исландии - старославянского происхождения.
Он часто убеждал меня стать его женой, говоря, что он не будет требовать от меня верности, если я хотя бы иногда буду согревать его холодное и влажное тело.
Позже этот человек женился на женщине-мяснике и на каждое крещение гадает на расплавленном свинце.
Ещё к нам приходил некий Мебелрайер и рассказывал, что мы должны вернуться туда, откуда пришли, и что материнское лоно всегда остаётся для нас открытым и долгожданным.
Этот кровосмеситель истово возмущался нашими круглыми чертами лица, говоря, что муки распятия и твёрдость аскетической жизни, смерть мучеников и строгую язвительность нашей общей матери нельзя изобразить точнее, чем это возможно в манере кубизма.
Этот человек был постоянно грустен, поскольку его речи никто не слушал, обращая своё внимание более на рассказы одного доктора, который уже множество лет жил в интимной связи с сукубом.
Врачи к нам вообще приходили довольно часто и во множестве, в доказательство того, что докторский диплом - плохая защита от развратности.
Помимо широко известного эксгибициониста доктора Мышанека, который публично надевал костюм Адама, как только видел какого-нибудь издателя, к нам ходил и д-р Чуменда, прославившийся своей склонностью к некрофилии.
Только эти двое при каждой возможности стремились меня соблазнить, и любое прикосновение к моему телу доставляло им неслыханное наслаждение.
Думаю, что только они, и ещё один старый хрыч, по имени Кромфундл, единственные из всех, хотели возлечь со мной.
Клянусь тебе, о Фрагонард, что я не отдалась никому из них и совершенно на них не обращала внимания, из-за их разнообразных светских похотливых желаний, а кроме того, никто из них не был столь симпатичен, как ты, дорогой мой дурачок, который так серьёзно ко мне относишься.
Ты мне можешь доверять совершенно, поскольку я сверх меры чувственная девушка и вовсе не шлюха, не какая-нибудь проститутка, вроде нашей Софии, которой никто не нравился, и всех своих мужиков она только сравнивала и критиковала, не находя ни в ком ничего хорошего и в конце концов говоря: что ни мужик, то сволочь.
Благодари Бога, дорогой Фрагонард, что ты не повстречался здесь у нас с какой-нибудь другой проституткой, например со Спириткой; она бы тебя обернула вокруг стола, а сама бы сплясала над ним ча-ча-ча или вогнала бы тебя в писчую судорогу, или ты унаследовал бы от неё свойство не закрывать рта и в самом тихом обществе.
Впрочем, тут есть и другие, гораздо худшие и развратнейшие проститутки, с которыми мне приходилось общаться в месте своей работы и с которыми, молю об этом небеса, дорогой Фрагонард, тебе никогда не следовало бы знакомиться и тем более встречаться.
Никто из них не стоит и ломаного гроша, всё равно кто — Фаринка, Мефодка или дурнопрославленная старуха Романка: как только ты прикоснешься к этой старой карге, лишишься остатков разума.
Их тактика всё время одинакова: сперва они принудят тебя пить только ту настойку, которую сами тебе нальют, позже им уже станет всё равно, что ты будешь пить, если только ты у них останешься, и они будут думать про себя: “Sauf'st, stirb'st, sauf''st net, stirb' st auch”.