Глава XXXXII
Безжалостная ростовщица.
Как только Пасека открыл двери своей квартиры его собака яростно устремилась навстречу визитеру и
радостно обхватила его за шею.
Визитер был женского полу.
Пасека издал глубокий вздох облегчения, поскольку с его души упал тяжёлый камень — пришёл вовсе не чиновник или курьер от властных учреждений.
Гостья, весьма невнятно поздоровавшись, подобно лавине ворвалась в квартиру Пасеки.
В руке она держала какой-то отпечатанный лист бумаги, которым усиленно махала перед собой.
Казалось, что этой корректурой она хочет забить Пасеку с eго собакой до смерти — настолько она была разгневана.
Горькие упрёки срывались с её уст.
Разозлённая, она бухнулась в одно из сломанных кресел, и тучи пыли окутали её девственную фигуру.
В облаках дыма из трубки Пасеки, как и в оной пыли, она смотрелась великолепно, будто рокочущая
олимпийская богиня.
Пёс Тарзан, ошеломлённый её красотой, расположился у её ног.
Мужественно выслушивал старый Пасека проклятия, издаваемые её милыми губками.
Сия дама была партнершей издательства Пасеки, и звали её Анна Коцоуркова.
Это была девушка множества достоинств, симпатичная как своим внешним видом, так и отличной стряпнёй.
Негодяй Пасека держался её главным образом потому, что она замечательно готовила для него и для Тарзана, так что собака никогда не жаловалась.
Кроме того, Пасека брал у неё в долг деньги для своего издательства.
Так происходило уже несколько лет.
Госпожа Коцоуркова терпеливо ожидала, как Пасека отреагирует на её слова.
Этот Пасека, в общем, никогда не был ей особо симпатичным, поскольку плохо отделял в наборе строки друг от друга.
Так что она предложила ему, что сама будет производить корректуру его текстов, дабы он не делал в них столько ошибок.
Пасека был ей за сотрудничество весьма благодарен и с удовольствием принимал её исправления, которые, однако, не использовал при печати своих книг и все их печатал такими, как он были до корректуры, с ошибками.
Он оправдывал это тем, что ради несчастных шести подписчиков его издательства нет никакого смысла даже вносить исправления в набор.
Девица Коцоуркова приходит в совершенное отчаяние от подобной легкомысленности.
Как раз сегодня мы видим её в подобном состоянии, отчаявшуюся над одним, особенно удачным, печатным листом.
Это четырнадцатый лист, со страницей двести двадцать четвертой, где в восьмой строке снизу можно найти одно из таких ужасных делений на строки.
Подобных ошибок, уму непостижимых, Пасека допускал множество на каждой странице.
Удивительно, что до сих пор ещё находились люди, которые подписывались на издаваемый Пасекой литературный сор, причём дорого за него отдавая.
Судя по всему, это должны были быть морально опустившиеся люди, такие как сам Пасека, для которых их родной язык ничего не значил.
И действительно, заказчики Пасеки происходили из самых пёстрых слоёв общества.
Самым давним его поклонником был некий аптекарь, который много лет назад из юношеского неблагоразумия начал покупать издание Пасеки и ныне уже не мог бросить эту дурную привычку, опасаясь общественного мнения.
Другим его заказчиком был один адвокат его книги Пасеки были источником познания о прочности рода человеческого, которые впоследствии помогали ему выступать в роли защитника разных проходимцев и негодяев.
Иными были уже знакомый нам учитель с Выглидки в Брно, который посылал Пасеке замечательное вино собственного производства, что также не мог сказать о нём ничего дурного.
Из числа других подписчиков на продукцию Пасеки необходимо ещё упомянуть об одном хормейстере, который, без сомнения, создавал под влиянием онного чтения музыку для богослужений в сочельник, и одном директоре банка, который покупал книги из спекулятивных соображений, ибо они издавались на хорошей бумаге.
Наконец, был ещё один чиновник пенсионного управления который собирал все вещи, которые когда-либо касалась рука Пасеки.
Зачем он это делал, он объяснить не мог.
Он, хотя вовсе ничего не понимал в искусстве, был весьма опытен в роли знатока современной коммунистической и церковной живописи.
В его обширной картинной галерее, которая в нынешний момент сложена у него на чердаке, присутствует далеко не единственная прекрасная картина Пасеки.
Пасека продавал ему эти картины за ежемесячные гонорар в размере двух крон, причём к одной картине всегда в нагрузку предлагал ещё две.
Наконец, серию книг, выпущенных Пасекой, мы могли бы ещё найти и девицы Коцоурковой.
К её чести следует сказать, что она никогда бы и не покупала у Пасеки книг, если бы Пасека не приносил ей их в качестве платежей счёт своего долга.
Как нам уже известно, она работает корректором его текстов безрезультатно, поскольку старого упрямца не переубедишь.
При этом однако она сильно влюблена в Пасеку и верит в то, что Пасека и Фрагонард из его романа — одно и тоже лицо, и спрашивает, чем роман закончится.
—Есть ещё одна возможность, милая девушка, - отвечал ей Пасека после долгого раздумья, —заполучить Вам полностью целомудренного Фрагонарда без того, чтобы вы спасались в будущем что он уедет от вас к Кларке и уже более не вернется.."
—Боже милостивый, - всхлипнула испуганная девица Коцоуркова,— неужели Вы, Пасека, позволите столь симпатичной девушке и редкому характеру в одной из следующих глав покинуть сей увлекательный роман по причине насильственной смерти?
—Вовсе нет, — торжественно провозгласил Пасека, - эта благородная душа и дальше будет жить, мужественно превозмогая искушения похоти! И пусть даже я позволил, чтобы её девственное тело пострадало от огня инквизиции, или определил ему разложиться в извести в подвале из главы ХХl, её мужественный дух будет жить и в грядущем, и останется навеки в мыслях всех читателей оного беспримерного романа, наряду с добросовестным комиссаром с перерезанным горлом и любителем искусства, графом Портмоном...
— Извините, что перебиваю Вас, Мастер, — прервала его речь Коцоуркова, - что Вы, однако, намереваетесь делать с предпоследним листом, на котором Вы напечатали по ошибке гравюру с изображением Портмона, глядящего на свой новый замок, дважды?
Пасека жутко расхохотался, после чего ответил:
— На этом примере Вы лично убедитесь, как сам ад помогает мне в моих невзгодах и как каждая неудача, в конце концов, оборачивается в мою пользу. Я действительно позабыл про эту гравюру при наборе и по ошибке напечатал её во второй раз, однако ничего дурного от этого не произошло. Совершенно наоборот. Первое изображение я оставлю таким, какое оно есть, а ко второму пририсую акварелью языки пламени, вырывающиеся из замка. В одной из следующих глав я позабочусь о том, чтобы замок этого самого Портмона был сожжён, иезуитами или же
масонами; пока я ещё не решил, кем из них. А то, что граф стоит и на первом, и на втором изображении на одном и том же месте и выглядит совершенно одинаково, ничего не значит, кроме того, что это свидетельствует о степенм его самообладания и хладнокровия (в надлежащей главе эти его качества будут специально отмечены в отдельной фразе), а в Литомышле этому только обрадуются. Да и в Брно тоже, знаете ведь, что там каждой гравюры ожидают, как чорт грешную душу. А из-за этой моей рассеянности у них будет на одну гравюру больше. Прах побери, они опять будут ругаться, что у них не сходится гдето нумерация страниц. Правописание, ошибки, к дьяволу, это их добьёт окончательно! А если вспомнить, что в “Блафофиле” это объявили научно-литературным исследованием, а теперь получат такое чтиво, так можно помереть со смеху!
— Вы, впрочем, никогда не получали заказов больше, чем на 5 экземпляров, потому что всюду Вас знают, кто Вы такой есть, и что Вы всех только дурачите, — заметила девица Коцоуркова.
— Да пусть они все поцелуют меня в одно место, ничтожества, — отвечал Пасека, — вам-то хорошо известно, что мне на народ на...ть, послушай-ка лучше, Коцоур, если Вы сегодня готовите, мы бы с Тарзаном пришли к Вам на обед.
Этот Пасека думал только о том, как бы набить брюхо.
И девицу Коцоуркову весьма расстроило то, что она услышала, как Пасека опять начал говорить о еде, а не о любви.
Более всего её печалило, когда этот негодяй начинал в её присутствии вслух мечтать об оленьей грудке со шпиком, не обращая никакого внимания на её собственную, или, например, о ножках - вернее, холодце из телячьих ножек.
Кроме того, Пасека был неблагодарен до срамоты, поскольку собирался жениться на некой денежной вдове.
Потому девица Коцоуркова должна была наступать на него прямю в лоб, чтобы знать, не начнёт ли он после этого выражаться всё же чуть любезнее. Так что она спросила у Пасеки, каких объёмов, по его расчётам, достигнет наконец его “Кровавый роман”.
Пасека молча бережно выровнял все набранные и напечатанные им главы и торжественно заявил после долгого молчания, что, если добиваться цели создать грандиозное произведение, для его завершения необходимо ещё 3700 страниц, дабы судьбы всех лиц, в нём выступающих, могли быть описаны правдиво и с надлежащими подробностями.
— Для этого ещё необходимо добыть каких-нибудь две тысячи листов бумаги, не правда ли? - произнесла девица Коцоуркова, влюбленно глядя на Пасеку, и добавила: — Мне очень интересно, где Вы найдете на эту бумагу деньги, поскольку я вам уже не дам ни гроша ломаного, имейте это в виду! Произнеся эти слова, она холодно поднялась и ушла. Жалобно завыл вслед уходящей девице пёс Тарзан.
Он так надеялся, что оная девица возьмет его с собой на обед, и при сих сладостных мыслях у него с морды уже заранее капали слюни, из которых на полу образовывались маленькие озера.
И Пасека был заметно взволнован, смотря в сторону дверей, вытаращив глаза.
В этих дверях только что исчезла его единственная надежда как-нибудь растянуть свой роман на тысячу глав, поскольку сейчас у него оставалось бумаги только на два печатных листа.
Он стоял, подобно Геркулесу на перепутье, размышляя, кого ему проглотить - девицу ли Коцоуркову и снею капитал на роман тяжестью в двадцать фунтов, или же свою вдовческую свободу с произведением весьма сокращенным, поскольку он не имел никакой надежды на то, что на недостающую бумагу ему кто-нибудь мог бы одолжить денег.
Пасека, однако, очень скоро принял решение в этой безрадостной ситуации.
Он решил завершить роман как можно более кратко на той бумаге, которая у него оставалась.
Не так, в конце концов, важно, покинут ли какие нибудь герои его интереснейшего романа сей мир раньше или позже, как и то, не покинут ли они читателя, с которыми тот на страницах романа уже больше не встретится.
Однако он не мог уже более колебаться и должен был начать развязку своих переплетенных и запутанных глав, если хотел хоть как-то завершить работу над своей абракадаброй.