11. иллюзия
Амир
Проблему с номерами я мог решить ещё вчера. Обеспечить каждому отдельную комнату — раз плюнуть. Но я сознательно этого не сделал. Понял, что хочу жить с ней в одном номере. Да, воспользовался тем, что она отвлеклась — когда человек зациклен на одной проблеме, остальное для него перестаёт существовать. Но я же предложил ей переехать в другой отель — разве это не выбор? Ладно, не обману себя — я воспользовался моментом. Это была формальность - мы оба знали, что никуда не поедем. Только от неё я не жду логики, как от других. Не могу предугадать её реакцию, слова, поступки. Она как обезьяна с гранатой — никогда не знаешь, куда швырнёт. То разнесёт всё к чертям из-за ерунды, то столкнётся с настоящей бедой - и лишь пожмёт плечами .Что у неё в голове?
Смотрю на этот дурацкий браслет из конфет на запястьте. Чёрт, даже улыбаюсь. Это неправильно, ненужно, даже запретно. Но происходит само собой. Впервые в жизни свои мысли контролировать оказалась сложнее, чем что-либо еще.
— Что за херь ты нацепил? Это мелочь одела?
Стас противно улыбается и смеется, смотря на мой браслет. Слово «мелочь» режет слух. Как будто он имеет право так её называть. Как будто они близки. Меня это бесит. Мне плевать как это звучит, но я не хочу чтобы этот идиот общался с ней. А с другой стороны это меня не касается. Почему меня это злит?
— Эй! Я что не правду сказал!? — Стас не унимается. — Он смотрит на нее как священник на икону, все ей на блюдечке приносит, мнение ее спрашивает, а теперь она его на привязь взяла! Посмотри на браслет! Он на педофила похож!
Стас выпалил все на одном дыхании, за что получил хорошего подзатыльника от брата. Он всегда был таким, никогда не держал свое мнение при себе. Этим они чем-то похожи с Максим. Поздно - слова уже вылетели. И самое противное - в них есть доля правды. Я действительно веду себя с ней... не так. Но это потому, что она нужна для плана. Инструмент. Такой же, как отмычка или пистолет. Просто инструмент.
Хотя с инструментами обычно не хочется разговаривать до трёх ночи. И не смеёшься над их глупыми шутками. И не хранишь конфетные обёртки... Она просто часть моего плана, один шаг, но это не отменяет того факта, что мне с ней легко и приятно общаться. Так совпало. Ничего более.
— Твоего мнения никто не спрашивал. Закрой свой рот и пока я не скажу не открывай.
Ингода я должен ставить его на место, чтобы не забывался. Пока Саша давал своему младшему брату очередной подзатыльник и массу нравоучений, а я отвечал заказчикам по телефону, Максим подошла к нам. На ней лица нет, она подошла словно приведение. Это совсем не присущее ей поведение меня смущает. Она переживает из-за того что мы будем жить вместе?
— Мы же с тобой даже не познакомились
Саша настолько резко это сказал, что Максим вздрогнула, только она не догадывается , что Саша знает о ней больше, чем она о себе. Максим смотрит на него с непониманием, будто ее вытащили из собственных мыслей, она как-будто в другом мире.
—Я Саша, работаю на Амира.
Только после этих слов, в ней будто просыпается жизнь. Глаза снова горят адским пламенем, чертики в ее голове танцуют стриптиз, а демон сидящий на плече посвистывает и допивает бутылку абсента.
— Сашенька это ты?! То есть Вы? То есть Саша?!
Братья смотрят на маленькое радостное чудо и не понимают причину ее радости, а я только сейчас вспоминаю о звонке в ресторане. Она думала что мне звонит девушка, этим и были вызваны все ее колкие слова. Максим радостно пожимает руку Саши и повторяет его имя и то что ей очень приятно с ним познакомиться.
— Пройдемте, я покажу ваши номера.- Максим не перестает улыбаться и светиться позитивом и счастьем. Стас идет к ней вперед, а я остаюсь позади с Сашей, который вводит меня в курс дела с новым клубом, но я его не слушаю, я слушаю разговор Стаса и маленькой бестией.
— Ты реально наркоманка?
— А ты свечку держал?
она может за себя постоять, мне не нужно вмешиваться чтобы защитить ее, она сделает это лучше меня сама.
— Ведешь себя как под дурью.
— Это как?
— Это ты сначала грустная и потерянная, потому что кайф прошел, потом у тебя ломка, вон как в туалет рвалась и вся переминалась, а в туалете занюхала или че ты там делаешь? Куришь? Колишь? И теперь опять веселая.
Максим искренне смеется. Ямочки на щеках заставляют меня улыбаться. Даже когда она просто говорит они есть, я обожаю эти ямочки.
— Тоже хочешь? Могу поделиться, я не жадная.
Мы дошли до номеров, они находятся напротив друг друга. Стас закатил глаза и махнул рукой, а Максим еще раз подарила нам свой замечательный смех. Все остановились и пока Максим продолжала ,,издеваться,, над Стасом, мы слушали девушку с ресепшена, точнее Саша слушал, а я пытался одновременно слушать диалог двух чертят. По-другому я не могу их назвать, потому что эта активная двоица успевает со всеми поссориться, найти приключения на задницу, вывести меня из себя, совершить необдуманный и неожиданный поступок, при этом находясь на одном месте. Девушка вручила нам карточки от номеров и ушла. Максим долго и внимательно разглядывала карточку, пока мы с Сашей перекидывались дежурными фразами и он отчитывался за новый клуб. Договорившись о времени поездки, я открыл ключом-картой дверь в номер и придержал дверь для Максим.
— Твои итальянские манеры меня возбуждают.
ее прямолинейность меня когда-нибудь погубит. Наверное, все это время мне просто не хватало человека, который будет всегда говорить то что думает.
— Ухаживать и уважать девушек- это не манеры какого-то народа, это обязанность каждого мужчины.
я видел что она была не согласна со мной, но сейчас ее внимание привлекло что-то интереснее разговора об обязанностях мужчин перед девушками. Максим обвела взглядом помещение, потом в срочном порядке сняла тапочки и побежала смотреть весь номер. Точно, ее обувь. Еще в Москве я дал себе обещание, что куплю ей нормальную обувь и одежду по размеру. Я не спешно разуваюсь и осматривая помещение, вхожу в спальню. Вход в номер сразу в гостиной, а через нее можно попасть в ванную, санузел и спальню в которой есть гардероб. Все выполнено в минималистично сером стиле. В гостиной стоит большой диван у стены с дверью в спальню, у дивана не большой книжный столик с меню ресторана, напротив большой телевизор и колонки. Рядом комоды и торшер, а около понарамных окон обеденный стол.
— Нихера себе тут места!
на меня выбегает счастливое чудо, глаза горят адским пламенем, а чертики в ее голове пируют и представляют что они будут делать в этом номере. Максим выходит на середину гостиной и начинает вырисовывать плавные движения руками и ногами, подпрыгивать и крутиться. Она показала мне маленький отрывок своего танца, от которого у меня пошли мурашки. Она будто впихивает все свои эмоции, которые подавляла все это время в танец. Маленькая балерина не задумывается над движениями, она проживает каждый свой аккуратный шаг и легкое движение руки. За несколько секунд балета, я прочувствовал всю ее боль, радость, злость, страх и разочарование. Я начинаю ей хлопать, а чудо делает театральное лицо, будто она балерина большого театра и только что получила главную награду в жизни и излишне наклонятся и тянуть носок делая поклон.
— Лебеденок, это было шикарно! Браво!
чудо смеется и слабо ударяет меня кулаком по плечу.
—Лебеденок? Что за дурацкое прозвище.
глаза разного цвета игриво смотрят на меня.
— Ты танцевала когда-нибудь лебединое озеро?
чудо фыркает и отводит взгляд.
— Нет, но я играла главную роль в щелкунчике!
она берет свой однотонный черный рюкзачок и идет с ним в спальню, а я следую за ней со своим чемоданом.
— Ты была Кларой? Или феей драже?
мы разговариваем, одновременно занимаясь своими делами. Максим сидит на полу и ставит телефон на зарядку, перебирает вещи из рюкзака и кладет пуанты в ящик прикроватной тумбы, а я достаю вещи из чемодана, в которых собираюсь поехать на встречу.
— Моя роль была важнее! Я была самим щелкунчиком!
ее откровение меня забавляет, мы вместе смеемся и продолжаем диалог, пока я не ухожу в душ.
Максим
Проходит несколько минут и в номер стучат, я не успеваю дойти до двери, как этот стук превращается в долбление ногой с целью выбить входную дверь. Дергаю ручку и на меня наваливается Стас с бутылкой чего-то явно алкогольного в руках.
— Наконец-то открыла! Выпьем?
он весь взъерошенный стоит в проходе и выжидающе смотрит на меня. Думаю что сейчас мне не хватает просто напиться в компании малознакомых людей.
— Выпьем!
Он ухмыляется, проходит внутрь, прячет бутылку в мини-бар — аккуратно, с видом заговорщика. Потом показывает большим пальцем на душ, где звук воды только что стих. Проводит пальцем по шее. Мол, тише, хозяин может услышать. Он сделал это, потому что звуки воды стихли и Амир мог услышать нас.
Я показываю Стасу на диван, сама плюхаюсь на него и включаю телевизор на первый попавшийся канал. Парень вальяжно садится и кладет ноги на стол, а руками подпирает затылок.
— Расслабься, малявка, — говорит он, глядя в потолок. — Сегодня твой выходной. От всего.
Он сказал это так убедительно, будто знает от чего я сбежала. Но была фальш в этом сценарии. Он сказал по-доброму. Искренне. А знал бы... Точно бы не пришел, да и я бы здесь не сидела.
Дверь в ванну открывается и из нее выходит Амир. Твою ж мать.. Полотенце завязано на талии, по его рельефному телу стекают капли воды, а волосы мокрые. Он выглядит как самый настоящий Аполлон и я не могу не смотреть на него. Да я такое только в журналах видела. В груди что-то скрежещет, а в животе завязался узел.
— Что за стрептиз ты устроил?
Стас сказал это с такой едкой ноткой в голосе, будто его сейчас вырвет желчью. Амир недовольно смотрит на моего гостя, в его глазах читается ярость, а желваки на лице напрягаются. Какой же он сексуальный! Я смотрю на него с открытым ртом, пока это не замечает Стас и не закрывает ладонью мои глаза.
—Мелочь, да ты извращенка! А ты, зачем ходишь в таком негожем виде и совращаешь ее!
— Что ты тут забыл?! Пошел вон и чтоб я тебя сегодня больше не видел! У тебя работы мало?! Так я добавлю.
нужно выходить из ситуации, а иначе он закроет меня и Стаса на ключик и пить мне придется одной.
— Это я его позвала. Мне скучно одной, ты ведь сейчас уедешь..
я делаю взгляд брошенного бомжонка, а Амир томно вздыхает и проходит в комнату, жестом показывая Стасу, чтобы тот пошел с ним.
— Спасибо, мелочь, надеюсь меня сейчас не убьют.- Стас говорит шепотом и идет следом за Амиром.- Зачем ты меня позвал пупсик? Трусики помочь одеть?- теперь я понимаю почему Амир его ненавидит. Стас говорит то что думает и постоянно подшучивает над Амиром, не видя грани. Сомневаюсь, что так делает кто-то еще. А, точно, совсем забыла про себя.
Амир
Как только Стас переступил порог спальни, моя рука сама встретила его челюсть. Удар был коротким, глухим, рассчитанным — чтобы не сломать, но чтобы запомнил. Я прижал его к стене, ладонью заглушив хриплый выдох. Чтобы Максим этого не услышала.
Я не против, чтобы она общалась с другими, нет, я даже за это, но я не хочу чтобы она общалась с этим мудаком. Хоть она и пытается быть сильной, пряча чувства и эмоции за дерзостью и грубостью, но внутри нее есть целый мир. Мир, который на половину разрушили какие-то мудаки и пытаются разрушить еще, но она строит новые здания из счастья, сажает цветы драгоценных моментов в парках из непредсказуемости и необдуманных поступков, бережно срывая сорняки последствий. А Стас совсем не думает о своих словах и действиях. Он может легко разрушить идиллию итак полумертвого мирка.
— Чтобы, когда я вернусь, она спала в этой кровати. Целой. И если с неё упадёт даже волос — ты станешь органическим удобрением для этой жестяной клумбы у подъезда. Ясно?
я процедил это ему на ухо и открыл ему рот, чтобы услышать реакцию.
— А если с головы упадет?- я ударил коленом ему в ребра и еще раз закрыл рот. Стас скрючился и кряхтя упал. По какой-то причине, мне неприятно слышать его едкие шутки про Максим. Нужно либо узнать эту причину, либо просто заклеить рот Стасу.
В его широко раскрытых глазах мелькнуло не столько боли, сколько шока. Хорошо. Шок — начало уважения.
— Ты... охренеть... — просипел он, когда я ослабил хватку.
— Ясно? — повторил я, не меняя тона.
Он кивнул, потирая щёку. В его взгляде появилась та самая, необходимая черта — осторожность.»
— Ты меня услышал.- пока он кряхтел и пытался встать, я оделся в черные брюки и черную рубашку, чтобы не было видно крови если что-то пойдет не так.
***
Мы подъехали к старенькому полуразволившемуся дому, каких полно в Санкт-Петербурге. Находится он в Ржевка-Пороховые, спальный район на востоке города. Гостей района встречают грязные маленькие автобусики, заклеенные рекламой, в основном старые двухэтажные или пятиэтажные домики, никакого благоустройства нет. Серый, старый район с кучей алкашей и наркоманов. Я припарковал машину у подъезда некогда желто-оранжевого панельного дома, плитка которого давно выцвела и теперь он грязно серый с оттенком желтого. Видимо здесь постарался настоящий художник, потому что ярко красная лавочка, зеленый вход в подъезд, ядерно синяя урна и желтая клумба, в которой вместо цветов бутылки пива, выглядят слишком красочно и экстравагантно в этом районе.
— Надеюсь колеса не срежут...
Видимо Сашу напрягает только его машина. Мы решили ехать вместе на его машине, потому что она не настолько приметная, чем моя. Изнутри подъезд выглядит не лучше. Нас, видимо как долгожданных гостей встретил алкаш, лежащий в своей блевоте. Поднявшись на пятый этаж под маты Саши, мы постучали в нужную нам квартиру. Через несколько секунд дверь приоткрылась и мы увидели старую хмурую женщину, возраст которой ей придавал ее неопрятный вид и морщины от усталости. Полная женщина смотрела на нас с полным безразличием, а за край ее халата держалась маленькая девочка.
— Кто будете? — голос хрипловатый, огрубевший, с явным деревенским растягиванием гласных. Грубый голос женщины и общая обстановка в квартире желала забрать детей и навсегда уехать отсюда.
— Амир. Договаривались по телефону, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, не пугающе.
Цепочка упала со скрежетом. Женщина отступила, пропуская нас внутрь.
— Да, мы общались с вами по телефону.
женщина устало махнула рукой, чтобы мы зашли и отправила девочку в комнату. Она повела нас на кухню и закрыла дверь. Квартира очень старая, но чистая, что не сказать о подъезде. Мы присели за стол и бывшая повариха вздохнула.
— Чайку предложить? Самовар у меня электрический, быстро... — засуетилась она.
— Не стоит, Ирина... Ильинична, кажется? — вмешался Саша мягко.
— Ильинична, да, — она кивнула, успев всё равно поставить на стол три простых гранёных стакана и жестяную коробку с печеньем «Юбилейное».
— Ну, спрашивайте, коли приехали. Одно скажу — спасибо, что вспомнили. Давно уж никто не спрашивал.
Я положил перед собой диктофон, но не включил. Просто смотрел на неё.
— Расскажите всё, как было. С самого начала. Как попали в тот приют.
Она вздохнула ещё глубже, обхватив стакан руками, будто греясь.
— А как попадают-то? С беды, милок, с беды. Муж помер, на селе одной тяжко... Приехала сюда, на заработки думала. Паспорт у меня в общежитии... да кто его знает, то ли украли, то ли я потеряла. Без бумаги — кто возьмёт? А жить-то надо. Знакомая одна, Марьей звали, говорит: в приют поварихой не хочешь? И зарплата, говорит, не хуже городской, и харчи казённые. Ну, я и согласилась. Дура была, зелёная...
Она помолчала, глядя в темноту за окном.
— Привезли меня туда. Место... Богом забытое. Домишко старый, холодный. Детей — человек тридцать, не больше. А по бумагам... ох, и не спрашивайте, по бумагам их в разы больше было. Деньги-то шли за всех... Куда они девались — не мне знать. Директор, Игорь Евгеньич... Ну, и коньяк он любил, и карты. Лицо всегда красное, глаза мутные. Сразу сказал: «Твоё дело — варить. Не лезь, не жалей, не разговаривай. Увижу, что ребёнка приласкала — на улицу». А какие там дети были... Господи. Худющие, испуганные. Как мышата.
— А Максим? — не удержался я. Голос прозвучал резче, чем хотелось.
Ирина Ильинична взглянула на меня, и в её усталых глазах мелькнуло что-то живое — то ли жалость, то ли старая боль.
— Максюшку... Её к нам грудной принесли. От матери-кукушки. Девочка громкая была, глазастенькая, разноцветные глазки. Растёт — не ребёнок, а беда. Вечно кричала, дралась со всеми. А смышлёная... Ой, какая смышлёная. Лет в пять — уже лучшая карманница во всём городе. У неё руки... лёгкие были. Птичьи.
Она отпила чаю, рука чуть дрожала.
— Жалела я её. Грех на душу беру, но жалела. От других отвлекалась — ей лишнюю порцию, тёплые носки из дома привезённые... Она на меня так смотрела... Без доверия. Как зверёныш загнанный. А однажды... — старуха опустила голову, голос стал тише. — Кошелёк у меня украла. Прямо из сумочки, под боком. Я её отловила, вскричала, ударила с дуру... А она стоит, смотрит, не оправдывается, не плачет. В руках кошелёк сжимает, белый-белый. И потом только дошло до меня, до дуры. Она же ласки вовсе не знает. Любви не чувствует. Всегда одна и сама. А жить нужно. Нет, выживать. Тогда я больше с ней не связывалась. А глаза ее...Всю жизнь помню.
В кухне повисла тяжёлая тишина. Саша молча сжал кулаки на столе.
— А что... кроме воровства? — спросил я, уже зная ответ, но не услышать.
Ирина Ильинична покрутила головой, губы её поджались.
— Что было, то было... Кто постарше да покрасивее — тех «на гостей» водили. Деньги за это Игорь Евгеньич брал. Кто помельче — по подворотням «закладки» раскладывали. А младшие... на побегушках были. И церковь. Каждое воскресенье — в церковь. Пели там, молитвы учили. Он набожный был, Игорь Евгеньич. И языки эти свои любил — украинский, еврейский. Детей заставлял учить. И фотограф раз в год приезжал. Снимал всех. На память, говорил. Альбомы целые... Я потом, когда приют закрыли, забрала. Жалко стало, дети-то ведь ни в чём не виноваты.
Она поднялась, пошаркала в соседнюю комнату и вернулась с тремя потрёпанными, толстыми альбомами. Поставила на стол передо мной.
— Вот. Смотрите, коли охота.
Я сразу открыл один и на меня смотрели несколько десятков голодных детских глаз. Худые дети одетые в белые рубашки с золотистыми фартучками. Мальчики в брюках, а девочки в длинных юбках и платках. Сбоку, в самом краю стоит маленькая девочка. Она меньше и худее остальных и она единственная не смотрит на меня. Я сразу же узнал эту девочку.
— Все дети пели в церковном хоре. Это фотография после выступления.- женщина устало смотрит на детей с какой-то материнской нежностью, но при этом, в ее взгляде есть скорбь, будто все эти дети давно погибли.
Отдельные фотографии грустных девочек и мальчиков. Иногда они стоят компаниями. Я останавливаюсь когда на фотографии на меня опять не смотрят. Тощая девочка сидит на корточках в старом тазике. Лето, везде трава и посередине стоит ржавый темно-синий тазик с отколупавшейся краской. Она в желтых резиновых сапогах и желтом дождевике. На ногах видны синяки и хоть ее вид изнеможденный, она все равно очень красивая.
Это была она. Моя Максим. Лет шести. Уже побитая жизнью.
Меня на секунду перехватило дыхание. Я закрыл альбом.
— Как она... оттуда выбралась? — с трудом выдавил Саша.
— Случай, — вздохнула Ирина Ильинична. — Танцевала она на улице, плясала. Народу собирала, а другие ребятишки карманы чистили. И приметил её один мальчик, из богатых. Прибегал к ней, игрушки таскал. А Игорь Евгеньич однажды, пьяный, принял его за нашего и... отделал. Родители того мальчика — люди с положением. Подняли шум. Чтобы дело замять, они и предложили: мы вашу девочку в балетное училище устроим, на полный пансион, только чтоб нашего дурака к ней дорога не знала. Он и согласился. Так она и ушла. А вскоре и приют закрыли, после одной проверки... Детей по другим домам раскидали.
Она помолчала, потом добавила, почти шёпотом:
— Жива она? Сейчас хорошо живет?
Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Сейчас — да. Сейчас она в безопасности.
Старуха кивнула, и по её щеке медленно скатилась слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони, смущённо.
— Слава Богу... Вы... вы ей помогите. Она хорошая. Просто жизнь у неё такая... кривая сразу пошла.
— Мы поможем, — твёрдо сказал я, поднимаясь. — И накажем тех, кто её согнул.
В её глазах не было страха, только усталое, горькое понимание.
— Смотрите только, сами не пропадите. Такие люди... они как тараканы. Из-под плинтуса лезут.
Мы вышли в тот же гнилой подъезд, но воздух в лёгких словно стал другим. Грязным, ядовитым. Я закурил, делая первую глубокую затяжку, пытаясь заглушить вкус чужой беды, который теперь навсегда будет связан с её прошлым.
— Поехали, — хрипло сказал я Саше. — Мне нужно её видеть. Сейчас.
Он кивнул, завёл машину. А я смотрел в темноту за стеклом, и перед глазами снова стоял тот ржавый таз, жёлтые сапоги и глаза, которые уже тогда смотрели куда-то далеко, в тот самый «край света», куда она однажды попросилась со мной.
Максим
Стоя босиком на холодной стеклянной поверхности журнального столика, я с диким хохотом трясла бутылку «Вев Клико». Пробка с хлопком вырвалась, ударилась в потолочную люстру, и пена хлестким фонтаном обрушилась на Стаса, сидевшего на диване.
— Давай сюда! Прямо в глотку, экономь! — орал он, заливаясь смехом и пытаясь поймать струю ртом, а она била ему в лоб и за воротник рубашки.
За час мы прикончили три таких же бутылки. Веселье было шумным, глупым и отчаянно громким — ровно таким, каким и должно было быть, чтобы заглушить всё остальное. Потом нас, как выброшенный штормом мусор, вынесло в коридор — в поисках закуски и чего-то покрепче.
И тут нам попалась горничная. Молодая, испуганная, с тележкой белья. Стас, уже изрядно наклюкавшись, с видом трагического героя сорвал с горлышка очередной бутылки проволочную уздечку, спустился на одно колено и, закатив глаза к потолку, прохрипел:
— Судиба! Будь моей женою и принеси нам водки! Мы не можем справлять свадьбу без должного уважения к традициям!
Девушка замерла, не зная, плакать или смеяться. Я, прислонившись к стене, лишь показала большим пальцем на дверь нашего номера. Каким-то чудом — то ли из страха, то ли из профессионального фатализма — она кивнула. И через десять минут вернулась с бутылкой «Белуги», пачкой «Лейс» и вялым видом человека, принявшего свою участь.
— Выпьем за новобрачных! — объявила я, наливая ей в одноразовый стаканчик из ванной.
Она выпила залпом, скривилась, бросила на нас взгляд, полный немого вопроса «как вы вообще тут оказались?», и когда я с пафосом возвестила: «А теперь — время первой брачной ночи!», — развернулась и почти бегом скрылась в служебном лифте.
Стас, хохоча, повалился на пол в коридоре. Я сползла по стене рядом. Алкоголь густым туманом плыл в голове, смещая реальность. Сейчас, сию секунду, мне казалось, что я могу сделать что угодно. Раздеться догола и плясать на этом столе. Или разрыдаться в голос, вывалив перед этим случайным парнем всю свою изодранную в клочья биографию. Здравый смысл, тот самый внутренний сторож, ещё теплился где-то на задворках сознания. Но он уже не кричал и не буйствовал. Он сидел в уголке, обхватив голову руками, и тихо, беззвучно шептал: «Не надо. Пожалуйста, не надо. Просто молчи».