Лебедь без крыльев

Максим

Церковный хор. Куча голодных детей, одели в красивые узорчатые фартучки, дали в руки свечки и заставили стоять на службе и петь. Дети ждут причастия. Они не ели до этого, соблюдая пост. Но на самом деле, Игорь Евгеньевич просто пропил все деньги. Они молились весь день, а младшие учили молитвы, чтобы спеть их сейчас. Куча перемешанных детских голосов, как-будто летят вверх, в купол храма. В этом куполе много разноцветных икон. Я разглядываю их и представляю себя на месте тех женщин, что нарисованы на иконах. Большой зал, много батюшек и людей. Мы необдуманно крестимся, как по команде. Наверное я живу как собака. Крещусь по команде, ем по команде, моюсь по команде. Всем нет до меня дела, я стою сбоку. Женщины с детьми в платках. Куча разноцветных платков. Они сливаются, становятся мушками в моих глазах. Они тоже крестятся, но не по команде. Они живут как люди. Они и едят и моются, когда захотят, но крестятся как все. Поэтому я люблю храм, тут все как все. И я как все. Меня точно не видно. Отхожу от детей и иду в сторону моря платков. У храма красть нельзя, а у людей в этом храме думаю можно. Рука тянется в сумку женщины в красном платке. Нащупывает много вещей. Начиная от пачки печенья и заканчивая ключами. Нахожу что-то похожее на кошелек. Я уже выучила, что у мужчин это обычно что-то квадратное и кожаное, но а у женщин трудно понять. Они у них разные. Могут быть и как мешочек и как у мужчин и узорчатые, а у некоторых вообще кошелька нет. Если женщина идет под руку с мужчиной, то у нее точно нет кошелька. Но у мужчин я не люблю воровать, они точно побегут и догонят. А потом отлупят. Удар. Крик женщины в красном платке. Запах перегара. Противные руки ведут меня куда-то. Я не могу убежать и увернуться. Черный большой волк пахнет перегаром, он рычит и шатается. Страх. Волк курит сигарету, он вышвыривает меня за забор и рвет красивый фартучек. У волка прорезаются самые острые и страшные клыки, наверное он хочет меня съесть.

Удар. Еще один.—Я говорив не красти в храмі ! Зараз я зроблю так, що на тебе жоден мужик не подивиться.-

* Я говорил не красть в храме! Зараза я сделаю так, что на тебя ни один мужик не посмотрит! (перевод с Украинского) *

Смех волка и боль, боль в груди. На ней остался пепел и след от окурка. Еще один и еще. Волк превращается в монстра. Его клыки становятся больше, а глаза краснее. Издевательский смех сменяется смехом девочек. Они стоят со мной в раздевалке перед занятием и смеются над моими шрамами. Потом смех Макара. Мы сидим на речке и он обводит зеленкой мои шрамы и говорит что они похожи на бородавки жабы. Потом колокольчик в столовой и злое лицо няни. Колокольчик. Звон. Оглушительный звон.

Голова ужасно болит. Я вскакиваю с дивана в холодном поту, пытаясь вздохнуть.Сон. Просто страшный сон. Осадок остается где-то внутри меня. В дверь звонят. От непонимания что происходит кружится голова. Случайно, я замечаю изменения в ближайшем пространстве. На столике стоит кружка чая, мед, пачка дорогих хороших сигарет. Не обращая внимания на звонок в дверь, я хватаю чашку и выпиваю содержимое. Только кто это оставил? Когда Макар уезжал ничего не было. На мои глаза попадается записка, которая лежала под кружкой. из-за чего я не заметила ее. Ровным, идеальным почерком, загадочный А. назначил встречу на 15:00. Я автоматически смотрю на электронные настенные часы. Время 15:06. Опоздал этот А. Я встаю с дивана и на ватных ногах подхожу к двери. Кто является заботливым А. и стоит за этой дверью ? В голове вспыхивает образ Аполлона, но нет, этого просто не может быть. Не может же? Видимо может.

Амир

Спустя минут 10 она открывает мне дверь, но совсем чуть-чуть, будто боится показать, что внутри. Разные глаза стали красными и опухшими. Она стала бледнее и намного худее. Белые волосы запутаны, она одета в тоже, в чем была несколько дней назад. Она держится за косяк, как будто он единственное, что не давало ей рухнуть.

— Выглядишь как ходячий мертвец.

— Иди к черту, ты пришел это сказать или чай опять нальешь и убежишь, оставив тупую записку?

Хоть она и болеет, хоть ее голос и осип, но Максим все равно осталась той же вредной язвой. На моих губах появляется улыбка. Ее маска дерзости и бесстрашия оказалась не маской и не образом. Она и вправду отбитая на всю голову!

— Я пришел пригласить тебя в ресторан.

— Я заболела. Пока.

Она начинает закрывать дверь, но я останавливаю ее рукой.

— Ты выглядишь так, будто сейчас умрешь, ты точно можешь сама о себе позаботиться?

Она выдыхает остаток воздуха и смотрит куда-то назад, в глубь квартиры, убеждается в чем-то и потом опять открывает дверь.

— Ладно, я не хочу сдохнуть от простуды.

Мы заходим в гостиную. Посередине стоит диван, на нем лежит подушка и одеяло. Рядом стоит журнальный столик. Тарелка с чем-то, а в еде плавают окурки. Пачка сигарет, разбитый телефон, наушники, книга. Под столиком средство для чистки ковров и пуанты. Рядом стоит чемодан. Он не разобран. Ощущение, что тут совсем не живут, что сейчас соберут вещи и уедут, что это все временно. Она совсем тут не обжилась, будто в любой удобный случай готова взять чемодан и сбежать. Она плюхается на диван. Кажется, что от удара все косточки переломались.

— У тебя есть температура?- я сажусь на колено около нее и дотрагиваюсь до ее лба тыльной стороной ладони. Горячий. Очень горячий.

— Я-то откуда знаю, я что, градусник, чтобы на мне написана была температура.

— Где аптечка?

— На кухне, в ящике над кофемашиной.- у нее совсем нет сил, она просто лежит с закрытыми глазами.

На кухне нет бардака, как в гостиной. Она выглядит как декорация. Тут все сложено и чисто. Нахожу аптечку и возвращаюсь к трупику Максим. Достаю градусник и засовываю ей под подмышку. Засекаю на телефоне 10 минут.

— Ты хоть что-то ела сегодня? — спросил я, возвращаясь.

— Меня тошнит.

— Это не ответ. Ты ела что-нибудь вменяемое за последние три дня? Или только вот это? — я кивнул на тарелку с окурками.

Она промолчала. Ответ был ясен. Бешенство, резкое и неожиданное, кольнуло меня под ложечкой. С каких пор меня волнует, ест ли эта своенравная девушка?

— Ладно, — сквозь зубы сказал я. — Значит, будем лечить.

В шкафчике, к счастью, нашелся запасной пакет с куриным бульоном. Пока он грелся, я забрал у Максим градусник.

— 38.8 пиздец—констатирую я.— Ты вообще температуру мерила? Таблетки пила?

— Нет, зачем? Я часто болею, оно само проходит.

Я в бешенстве. Архипов реально не мог за ней присмотреть и хотя бы жаропонижающее дать?

Достаю из аптечки жаропонижающее, пока ищу срок годности, иду на кухню. Срок годности в порядке, а суп уже готов. Наливаю его в тарелку и возвращаюсь к ней, ставя на стол.

— Ты глухой или тупой? Я сказала, что не буду.

—Чтобы таблетка подействовала и не спалила тебе желудок, нужно поесть. Хотя бы бульона.

— Значит я не буду ее пить.

—Максим, — мой голос стал жестче. — Я здесь не для дебатов. Или ты ешь, или я звоню в скорую и рассказываю про температуру под 39 и тарелку с окурками. Думаешь, они просто укол сделают и уедут?

Она посмотрела на меня с ненавистью, но в ней уже не было сил сопротивляться. Я сел рядом, взял ложку.

— Сама или помочь?

Девушка молча взяла ложку и начала медленно есть. А я пошел прибераться на кухне. Она морщилась, глотала с трудом. Съела около половины и слабо отстранилась.

—Все. Больше не могу.

На ее лице выступила испарина, но взгляд стал чуть более осознанным, меньше похожим на взгляд загнанного зверька.

— Хорошо, тогда ты мне обещаешь, что когда ты выздоровеешь, мы пойдем в ресторан и ты съешь первое, второе и компот.

— Обещаю, а обязательно компот?-

На ее лице появляется игривая улыбка, она такая настоящая и искренняя, что я тоже, словно поддаюсь ей и улыбаюсь. Даже сейчас, подавленной, болеющей, с синяками под глазами, с охрипшим голосом и красными глазами-она самая красивая девушка, что я видел.

— Ты уже пообещала.