5. стратегический чай с медом
Амир
Сон не шёл. За закрытыми веками прокручивались кадры, как на неисправном проекторе: её усталые глаза, мокрые волосы, прилипшие к вискам; её смех, странно живой в моей стерильной гостиной; и та мгновенная, абсолютная пустота в её взгляде, когда я спросил о семье. Ошибка. Пустота — это не отсутствие эмоций. Это эмоция, выжженная докрасна. Я всегда считал себя хорошим диагностом человеческих слабостей, но её случай был иным. Она была не слабостью. Она была симптомом. Симптомом болезни по фамилии Архипов. Надеюсь, что хотя бы на некоторые вопросы я найду ответ через 3 часа и 34 гребанные минуты.
Я сижу в машине и давлю на газ. В новигаторе забиваю адрес детского дома. Как она туда попала? От такого чуда невозможно отказаться. Еду по городу и опять думаю о ней и что мне с ней делать. Она точно не будет расходным материалом, например как Архипов. Он мне нахуй и не нужен. Мне нужен его отец. У этого сукиного сына было много точек соприкосновений с моим отцом. Они всегда заканчивались плохо в обе стороны из-за его чертового характера и неумения держать свое слово. Эта старая вшивая собака мешает мне и моему отцу вести свои дела уже долгие годы. Почему бы его не убить? Хорошая идея, которая постоянно приходит мне в голову. Но нужно сделать элегантнее, чтобы не марать свои руки. Выставить его дураком, чтобы общество и СМИ все сделали за меня.
Я подъезжаю к нужному дому, у дверей уже стоит Саша. Паркуюсь и выхожу из машины.
— Саш, ты че так рано?
—Не называй меня Сашей.- он всегда меня просил называть его Алексом, но мне кажется, что Саша ему больше подходит.
Мы зашли внутрь и нас сразу встречает директор детского дома. Это мужчина средних лет. У него кое-где седые волосы, он не высокий с добрым лицом и глазами. Одет в коричневый кардиган и черные брюки.
В его глазах много лжи.
— Здравствуйте, вы Сорокин Михаил Дмитриевич?- я протягиваю ему руку.
— Да-да, здравствуйте, вы Александр как я понимаю?- конечно, Сашенька не предупредил обо мне.
— Нет, Александр это я, а это Амир Маратович.- Саша влезает в разговор и пожимает Сорокину руку.
— Ой, извините, пройдем в мой кабинет- он очень мягкотелый мужчина, как его дети еще не сожрали? Думаю Максим со своим характером ему точно надоедала.
Мы идем по лестнице вверх. На лестнице сидят дети и играют в карты. Дальше коридор, там тоже дети. Они бегают, некоторые лежат на полу и читают. Михаил останавливает детей и говорит не бегать. Они извиняются и уходят. Все такое приторное и доброе, будто я смотрю фильм. Мы заходим в кабинет и садимся за стол.
— Что именно вас интересует?- он сразу начинает разговор. Люблю людей, которые переходят сразу к сути.
— Нам нужна вся информация о вашей воспитаннице Максим, теперь уже Архипове.- Саша кидает на стол документы, на вверху которых ее фотография. Сорокин взял её, и его пальцы на секунду задрожали. Первый сигнал.
— Девочка... симпатичная. Но не наша воспитанница.
— Не трави, — мои слова прозвучали тихо, но кабинет будто накренился. — В вашей же базе отмечена.
— Переводная! — выпалил он, и его осторожность дала трещину. — Из другого учреждения. В Санкт-Петербурге. Мне... мне нельзя...
Он встал, пытаясь закончить встречу. Саша мягко, но неумолимо вернул его в кресло.
— Михаил Дмитриевич, — я сложил руки на столе, глядя прямо на него. — У вас здесь хорошее место. Дети сыты, окна целы. Я вижу, вы вложили душу. Будет жаль, если из-за бюрократических тайн ваше финансирование от зарубежных партнёров вдруг покажется нашим органам... излишне прозрачным.
Цвет с его лица сошёл. Это была не угроза расправой. Это была угроза реальностью. Ту реальность, в которой он существовал, я мог разломать одним звонком.
История полилась сама — тихо, с горькими паузами. Питерский приют-тюрьма. Дети-рабы. «Не очень приличные профессии». Эвфемизмы, за которыми стоял ад. Я слушал, и внутри не поднималась ярость. Поднималось ледяное, кристально ясное понимание. Каждая деталь была не трагедией, а кирпичиком в стене её изоляции. Нет семьи. Нет прошлого. Нет документов. Идеальная жертва. Идеальная пленница.
— И директор этого ада? — спросил я, голос был ровным.
— Не знаю... В Питере, наверное. У меня только старый номер поварихи... Она могла знать больше. — Он дрожащей рукой написал на клочке бумаги.
Я взял записку. Бумага была тёплой и влажной от его пота. Второй ключ. Первый ключ — она сама.
Я встаю и не прощаясь выхожу из кабинета. Это все меня душит. Я расслабляю галстук и иду к выходу во двор. Дети также бегают и веселятся. Они не занимались ебаной проституцией и наркотиками. Они дети, а она уже тогда не была ребенком. Ей нужно было вырасти. Ее заставили. Заставили ради денег, ради хорошей жизни и веселья. В голове куча мыслей о том как найти, когда приехать и что сделать. Мне нужно еще заехать в офис. Там видимо без меня не могут. Пока не раздаешь всем пиздюлей-они не будут нормально работать. Мы вышли из здания и встали около наших машин.
— Позвони Стасу, пусть узнает все и желательно точное местонахождение этого мудилы. Мне нужны не слухи. Мне нужны факты. Имена, даты, доказательства.
— Как я понимаю, у нас скоро намечается командировка в Питер?
— Саш, давай без шуток, сейчас не смешно. Займись делом.
— Да, я поехал, позвоню. И не называй меня Сашей.
— Хорошо, Шурочка, езжай. Хотя нет, еще кое-что. Максим занимается балетом и видно что давно и профессионально. Но если она жила в этом приюте, то я сомневаюсь, что директор тратил свои деньги на это.- эта мысль не давала мне покоя. Может это просто надежда, что это все ошибка? Что она жила в приюте типо этого?
— Как ты это все узнаешь?
— Саш, пиздуй уже.- у меня нет времени и сил с ним разговаривать и все объяснять.
Я сажусь в свою машину и еще раз смотрю на приют. Около окон я вижу детей лет 14-15, они рассматривают наши машины и тыкают в них пальцами. Приют сделан из красного кирпича. В каждом окне разноцветные шторки и игрушки на подаконниках. Посередине здания большая дверь, а к ней ведет белая лестница, на которой сидит маленькая смуглая девочка и перебирает волосы старенькой кукле. У этой девочки черные, чуть кудрявые волосы, которые завязаны в косичку, на вид ей около 6 лет. Она скромно одета. Интересно, если бы у Максим была жизнь как у этой девочки, какой бы она была? Она бы также боялась людей? Она бы видела подвох во всем и во всех? Она встретилась бы с Архиповым? Она была бы счастлива? Я завёл двигатель, но не тронулся с места. В голове складывалась картина. Макар не просто «запрещает». Он держит в клетке девушку с настолько разрушенным прошлым, что у неё нет даже инстинкта к бегству. Он не её брат. Он её смотритель. И её единственная связь с миром.Но у каждой клетки есть дверь. И ключом может быть не сила, а правда. Правда о её прошлом. Правда о его отце. Или просто... внимание. То внимание, которого она, судя по её реакции на обычную заботу, была лишена всю жизнь.
Значит, так. План корректируется. Архипов-младший — не просто цель. Он тюремщик. А чтобы разрушить тюрьму, иногда достаточно не взломать ворота, а передать узнику ключ. Или, в крайнем случае, — карту местности и мотив для побега.
Она сказала «мы больше не увидимся». Она ошиблась. Мы увидимся очень скоро. Просто на этот раз встреча будет на моих условиях. И с моим знанием о том, из какой трясины её вытащил её «старший брат». Этим знанием можно и убить. Или... освободить. Всё зависит от того, как она на него отреагирует.
Я нажал на газ. Впереди был офис, скучные отчеты и планы мести. Но теперь в этих планах появилась новая, очень живая переменная. И с ней нужно было обращаться крайне осторожно. Потому что сломанных кукол не используют в войнах. Их собирают заново, чтобы они пели нужную тебе песню. Или молчали, когда это необходимо.
Максим
Я устала, боже, я так устала. Усталость была тяжелее свинцового одеяла. Она вдавила меня в диван, в пыль, в само нутро этой квартиры. Два дня. Два дня, как я сдалась. Два дня, как Макар не уезжал. Он чувствовал слом. Хищник чует, когда добыча перестаёт вырываться. Нет сил ни на что. Я второй день не разговариваю с Макаром. Вообще. Он приходил, говорил что-то. Я не слышала. Звуки доносились как сквозь толщу воды. Я была в своём океане — ледяном, солёном, где нечем дышать, и нет другого берега. Плакать уже не могла. Внутри всё высохло и обратилось в прах, который больно крошится при каждом вдохе. Я перестала даже провоцировать его. Раньше я огрызалась, зная, что это его заводит, но и надеясь, что однажды я стану для него слишком едкой, слишком сложной. Надежда умерла. Теперь я просто лежала, превращаясь в пыльную вещь, которую он может убрать с глаз долой.
Я только сплю и курю, даже не на балконе. Макар ненавидит запах сигарет, поэтому я всегда курила на балконе, но сейчас мне плевать, пусть говорит мне что хочет. Пусть даже бьет или кричит, как он делал это два дня назад. Мне плевать. Я сдалась.
Я приподнимаюсь на локтях и достаю из-под подушки пачку сигарет. Зажигаю и дым расползается по легким. Пепел падал на ковёр. Пусть. Пусть ненавистный ему запах пропитает стены. Пусть это будет моя слабая, последняя химическая атака на его безупречный мир. Вместо пепельницы у меня тарелка с кашей, которую Макар поставил мне сегодня утром. Аппетита нет. Ничего нет. Я просто сдалась. Когда мы сюда заезжали, я дала себе слово, я обещала, что я не сдамся, что я выживу, что все будет хорошо. Я выжила, физически, а во всем остальном я проиграла самой себе. В гостиную входит Макар, последнее что я сказала ему это то, что камера будет стоять в балетном зале. Я больше не буду заниматься. Он отобрал даже это.
— Я установил камеру, боже ты еще ничего не съела?
Хочу его послать, но сил нет даже смотреть на него.
— За два дня ты совсем ничего не съела, ты же так помрешь
Ну и слава богу, рожу твою больше не увижу.
Я докуриваю и бросаю окурок в кашу, прямо посередине. Он пошёл на кухню, начал греть еду. Запах бульона ударил в нос — густой, наваристый, отвратительный. Горло сжалось спазмом. Моё тело отторгало даже пищу из его рук. Меня била мелкая дрожь, и лоб горел, но внутри было так холодно, будто кости промёрзли насквозь. Я натянула одеяло на голову, превратившись в безликую горку тряпья. Хотела исчезнуть. Хотела, чтобы эта материя поглотила меня целиком.
Он сорвал одеяло. Свет ударил в глаза, заставив щуриться.
— Черт, Макс, я тебе не пепельницу принес, а еду.
Его голос стал резче. Он поставил тарелку на столик с таким стуком, что ложка звякнула. Потом сел на край дивана, слишком близко. Его тепло было агрессивным. Вторжением.
— Поговори со мной, скажи хоть что-нибудь.. пожалуйста.. Ладно, давай покушаем.
Его тон был обнадеживающим. Он будто молил меня. Не дождешься, я не собираюсь с тобой говорить.
Он убрал прядь волос с моего лица. Его прикосновение обожгло, как удар током. Я не смогла сдержать слабый вздрагивающий выдох. Он взял ложку, поднёс ко рту. Инфантилизация. Обращение в беспомощного ребёнка. Во рту скопилась противная, тягучая слюна. Тошнота подкатила комом к горлу.
Я резко отвернулась, уткнувшись лицом в спинку дивана.
— Ну нет, надо поесть, давай.
В его тоне зазвучала сталь. Он схватил меня за подбородок, большими пальцами вдавился в щёки, заставляя разжать челюсти. Насилие. Безразличное, методичное. Ложка всунулась за зубы. Тёплый, жирный суп попал на язык.
И тогда тело взбунтовалось окончательно. Желудок, сжавшийся в тугой узел, вытолкнул всё обратно. Рвота хлынула обратно в ложку, на его руку, на диван. Унизительно. Больно. Пусто.
Я откашлялась, на глаза навернулись предательские слёзы от спазма.
— кха..кха....кха.. сука
Я сказала это почти шепотом и наконец подняла на него глаза. Я чувствовала что в них явно был огонь, потому что Макар ожидающе смотрел на меня, он ждал того, что сейчас будет. Во мне опять это жгучее до слез чувство злости. На каждое его действие, слово и просто дыхание. Лучше чувствовать злость, чем не чувствовать ничего. Во мне и осталась только злость.
— Я ЖЕ СКАЗАЛА ЧТО НЕ ХОЧУ!
Хриплый крик вырвался из спазмированного горла. Рука, казалось бы, ватная, сама взметнулась и швырнула тарелку в него. Суп и лапша разлетелись по его футболке.
В этот миг я не думала о последствиях. Я чувствовала. Чувствовала ярость, пульсирующую в висках. Чувствовала, как по жилам снова побежала жизнь — горькая, ядовитая, но жизнь. Я поднялась на дрожащих ногах и, как лунатик, побрела в ванную.
Он поменял зеркало. Он всегда старается, чтобы мне было комфортно. Ненавижу. Мне всегда будет плохо в этой квартире. Она меня душит, забирает кислород, забирает мою жизнь. Пусть старается. Когда мы сюда заезжали, я еще не сдалась. Я до сих пор не разобрала вещи и не вытаскиваю их из чемодана. Сейчас я сдалась, но сил делать что-то просто нет. Из нового зеркала на меня смотрят два красных глаза. Лицо опухшее. Губы искусаны, а кожа стала бледнее. На голове черт пойми что, я не расчесывалась и все волосы запутались. Включаю холодную воду и полоскаю лицо и рот. Мне очень плохо. Голова раскалывается, тело тяжелое, мне очень холодно. Горло ужасно болит, а голос осип. Голова тяжелая, ощущение что я во сне, а во рту привкус таблеток и рвоты. Фу. Еще раз прополаскиваю рот. Я сажусь на край ванны, а руку из под крана не убираю. Много мыслей. Рука невольно начинает рисовать в воде узоры. Она превращается то в рыбку, то в корабль. Наверное я схожу с ума, но я смеюсь своим осипшим голосом. Выключаю воду и выхожу из ванны. Макар уже переоделся и убрался.
— Тебе полегчало? Я убрался, но все равно поспи сегодня со мной. На диване мокро и все пахнет хлоркой.
Если я почувствую запах хлорки, то точно блевану, а с ним я спать не буду, тогда я тоже блевану.
— Я посплю в тренировочном зале. Принеси туда большие подушки от дивана.
— Нет, там неудобно, в чем проблема поспать со мной?
В голосе поползла раздражённая нотка. Он хотел не просто контроля над моим пространством. Он хотел контроля над сном, над самым беззащитным моим состоянием.
— В том, что мне противно спать с тобой, еще подцеплю у тебя что-нибудь. Принеси мне подушки или я буду спать на полу.
Он замер, оценивая. Увидел в моих глазах не истерику, а усталую решимость. Решимость, у которой не было сил на побег, но хватало сил на этот маленький акт неповиновения — не пустить его в последнее, что у меня осталось.
— Хорошо.
Буркнул он, и в этом согласии была не уступка, а отсрочка. Битва за территорию была проиграна, но война продолжалась.
Ночь я провела посреди пустого балетного зала, на подушках, пахнущих его диваном. Меня бил озноб, душил кашель, голова раскалывалась. Я курила в темноте, глядя на маленькую красную точку камеры под потолком. Я поняла, что когда он заходит в приложение и смотрит на меня, камера горит красным огоньком, а когда он на меня не смотрит, то не горит.
— Ебаный псих..кха..кха..кха- я сказала это шепотом, но была бы рада, если бы он услышал.
Амир
Рассвет застал меня не в постели, а за рабочим столом. Карта Санкт-Петербурга была испещрена пометками. Информация от директора детдома была не эмоциональным потрясением, а сырьём для анализа. Я разложил её на составляющие: факты, пробелы, возможные векторы давления.
Факт 1: Максим — продукт системы, специально созданной для эксплуатации и сокрытия.
Факт 2: Архипов нашёл её в этой системе и извлёк. Не спас — присвоил. Перевёл из одной закрытой системы в другую, частную.
Вывод: Её зависимость от него не эмоциональна. Она системная. У неё нет альтернативы, потому что все пути назад уничтожены, а пути вперёд он контролирует. В кармане брюк завибрировал телефон. Саша позвонил ровно в девять, как и обещал.
— Повариха найдена. Живёт в спальном районе Питера. Боится разговоров. Директора того приюта ищем, но он, похоже, хорошо замел следы. По Архипову: он не выходил из квартиры 48 часов. Сегодня в 11:00 у него вынужденное интервью в студии в полутора часах езды. Окно.
«Окно». Не просто информация. Оперативная возможность. Это замечательно, я хочу зайти сегодня к Максим и уточнить, какого черта она сбежала.
— Отлично, — ответил я, уже простраивая цепочку в голове. — С поварихой поработает Стас. Ему нужны не слёзы, а конкретика: списки, имена, связи Архипова-старшего с тем приютом. Если директор так хорошо спрятался, значит, есть что скрывать. Значит, он — наша первая реальная зацепка к отцу. Найди его.
— Едем в Питер?
— Позже. Сначала нужно использовать «окно».
Я сбрасываю звонок. Выхожу на балкон и достаю пачку сигарет из кармана брюк. Уже по привычке смотрю на балкон на этаж ниже. Ее нет. Она не выходит. Смотрю на крышу противоположного дома и вспоминаю ее дебют на ней. Она двигалась так легко и уверенно. Хочу еще раз посмотреть на ее танец. Делаю затяжку.
Пока Саша выполнял поручения, мой план кристаллизовался. Архипов-младший — не просто цель. Он — хранитель. И ключ к нему — не грубая сила, а его же собственная паранойя. Он построил идеальную клетку, но любая идеальная система имеет один фатальный изъян: она не учитывает внешние переменные, которые невозможно контролировать. Например, неконтролируемую доброту соседа.
Моя ярость после детдома была непрофессиональной слабостью. Нужно выкинуть всю сентиментальность. Мне должно быть плевать на эту занозу в деле. Теперь она трансформировалась в холодный расчёт. Её прошлое — не трагедия, а досье. Досье, которое можно использовать двумя способами:
Как оружие против Архипова: показать ему, что я знаю, откуда он взял свою «сестру». Создать угрозу разоблачения.
Либо как ключ к Максим: дать ей понять, что её история не безымянный ужас, а имеет контуры, имена. Что её прошлое можно изучить, а значит, и осмыслить. Это лишает Архипова монополии на её реальность.
Бросаю сигарету и выхожу с балкона.Еще раз смотрю на дверь, которая закрыта уже второй день. Пазл в моей голове начинает складываться. Я вернулся в кабинет, к карте. Всё сводилось к простой схеме:
1. Подобраться к Максим как можно ближе. Убедить в моих благих намерениях.
2. Сделать так, чтобы «слабость» сама рассказала мне о своем прошлом, не выкладывать карты, а ждать, подбираясь.
3. Наблюдать, как охраняемая им система даёт сбой, открывая доступ к его отцу.
В 10:30 я был готов. Не к спонтанному визиту, а к точечной операции. Я спустился на этаж ниже и набрал код её квартиры. Тот, что подсмотрел у охранника неделю назад. Тихое, техническое нарушение периметра.
Дверь открылась в тишину и полумрак. В воздухе стояли запахи старого табака, лекарств и чего-то затхлого — запах заброшенности и болезни. В гостиной, на диване, под грубой тканью пледа, лежала она.
Я подошёл ближе. Во сне её лицо потеряло всю свою дерзкую маску. Это было лицо уставшего, очень больного ребёнка. Кожа прозрачная, под глазами синяки, губы потрескались. На полу рядом — тарелка с окурками и засохшей кашей. Знак тотального опустошения. Это был не сон — это был уход. Бегство в болезнь, как последнее доступное убежище.
Я постоял, наблюдая. Мой аналитический ум фиксировал детали: температура в комнате (ниже нормы), пустой холодильник (виднелся через открытую дверь), полное отсутствие личных вещей, кроме балетных, сваленных в углу зала. Она здесь не живёт. Она содержится.
Раньше эта картина вызвала бы гнев. Теперь она вызывала острое, почти клиническое понимание. Архипов не просто держал её взаперти. Он методично гасил её. Выжигал из неё волю, превращая в безвольный придаток. И, судя по всему, в последние дни процесс достиг критической точки. Она перестала бороться.
Идеальные условия для вербовки, — холодно отметил я себе. Когда личность разрушена, на её месте можно построить новую, лояльную тебе.
Я не стал её будить. Вместо этого я прошёл на кухню, нашёл чайник, вскрыл новый пакет чая (всё здесь было упаковано, как в гостинице). Поставил воду. Действия были тихими, методичными. Пока вода закипала, я достал телефон и отправил Саше короткое сообщение: «Дай задание — пусть сегодня у Архипова на съёмках «случайно» упадёт софтбокс. Аккуратно, но чтобы запомнил». Моя личная просьба не относящаяся к делу. Она не помешает, но удовлетворит меня. Почему-то мне захотелось отомстить за эту девушку.
Заварив чай, я налил его в кружку, нашёл в аптечке мёд. Поставил всё на столик рядом с диваном. Рядом положил коробку с сигаретами — не её дешёвые, а мои, и зажигалку. Не забота. Это сигнал. Сигнал о том, что здесь был кто-то, кто действует вне правил её тюремщика. Кто видит её не как предмет, а как пациента в критическом состоянии.
Я написал записку на обороте своей визитки: «Чай с мёдом. Врач приедет в 15:00. А.» Визитку положил под кружку.
Перед уходом я остановился в дверном проёме, окинув взглядом это мрачное пространство. Всё было против неё. Темнота, холод, запустение. И в центре — эта маленькая, сломленная фигура.
И тут я поймал себя на мысли, которая нарушала всю чистоту расчёта. Чай с мёдом... это была не тактика. Это было желание. Личное, непрофессиональное. Она мне действительно понравилась. Не как пешка, а как личность, которая даже в таком состоянии умудрялась казаться острой и чужой. Это осложняло всё. Но это же и делало игру по-настоящему интересной. Значит, придётся играть на двух досках одновременно: на доске мести и на доске... чего-то другого. Пока непонятного.