Глава вторая
Кирилл ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но та не рассеивалась, а как будто сгущалась; и если вначале еще оставались цветные отпечатки света, которые следовали за движением его зрачков, то скоро и они пропали. Он будто ослеп и оглох: в помещении стояла абсолютная тишина. Он поднес руку к лицу, но не сумел ее разглядеть: он слышал колебания воздуха, слышал, как трутся пальцы о ладонь, но перед глазами была тьма. Тишина давила на перепонки, глаза почти лопались от темноты, но скоро он привык и к тому, и к другому. Он успокоился, привалился к стене и вытянул ноги. Ему стало уютно.
— Как тебя зовут? — вдруг услышал он. Голос был совсем недалеко.
— Кирилл. А тебя?
— Володя.
Кирилл почему-то рассмеялся.
— Ну и имечко.
— Так вот меня прозвали.
— И давно ты тут?
— Не знаю... Здесь трудно считать часы и дни. Думаю, довольно давно.
— Выключатель тут есть? Или свечи?
— Нет. Я обследовал всю комнату. — В темноте его голос заполнял всё помещение, и казалось, звучит в самой голове. — На потолке висит лампочка, да и всё. Сама комната небольшая, примерно два на три метра. Стены голые, без обоев, рядом с тобой дверь. На левой стене унитаз и раковина. Вода есть. К правой стене приставлен стол. Он, кажется, привинчен к полу, я не сумел его сдвинуть. Над столом есть что-то вроде небольшой прямоугольной дверцы. Судя по всему, она открывается наружу. Я побоялся ее выломать. Собственно, вот и всё.
— Ясно.
Они помолчали. Кирилл теперь слышал, как другой человек шевелится и шуршит одеждой.
— А ты как здесь оказался? — спросил Володя.
— Да, так... — Кирилл отмахнулся, но понял вдруг, что собеседник этого не видит. — Решил поучаствовать в психологическом исследовании.
— Понятно. И скоро оно начнется?
— Не знаю. Меня просто завели сюда и всё.
— Бедняга.
Кирилл почувствовал расположение к Володе. Он спросил:
— Как ты выглядишь?
Его собеседник тихонько хмыкнул.
— Я худой, — начал он, — среднего роста. Лет мне 34. Голову брею налысо, чтобы не было видно залысины. Сейчас уж не знаю, — Кирилл услышал шорох ладони об голову, — может, оброс.
— Можешь не стесняться, — ободрил его Кирилл. — А какое у тебя лицо?
— Женщинам не нравится. — Он подумал и усмехнулся. — Когда лицо не нравится, начинают хвалить отдельные черты. Мне, например, говорят, что у меня красивые глаза холодного, стального цвета. И губы вроде ничего. То ли пухлые, то ли сам рисунок красивый. А так всё самое обычное. Это в книжках любят описывать лица, такие-то скулы, такой-то подбородок. А я не могу вообразить, и всё. Когда снимают кино по книжке, многие ругаются, мол, Вронский же брюнет, а тут он кудрявый крашеный блондин. А мне всё равно.
— То же самое, — со вздохом согласился Кирилл.
— Я замечаю только выдающиеся черты лица. Заячью губу или начисто скошенный подбородок. А так... Вот, уши у меня оттопыренные!
— Наверно, смешно смотрится на бритой-то голове, а?
— Наверно, смешно. Руки у меня обычные. Раньше любил играть на гитаре, и подушечки пальцев были грубыми и жесткими. Но как забросил — мозоли начали слезать, да я и обгрыз их. Теперь снова мягкие, — Кирилл услышал, как он трет пальцами. — Ну, наверно всё. Надеюсь, тебя не интересуют все подробности?
— Я не из этих, не беспокойся, — ответил Кирилл самодовольно.
— Слава богу. Я, признаться, беспокоился чутка. Ну, а как ты выглядишь? Голос у тебя высокий и какой-то сдавленный, но никак не могу понять, отчего.
— Я красавец, — равнодушно ответил Кирилл. — Высокий, мускулистый, широкоплечий. Даже в спортзал не хожу — такая уж порода. Волосы короткие, небольшая щетина. Те самые подробности в полном порядке, даже слишком. От девочек отбоя нет.
— Везет тебе.
— Да, брат, везет. А может и нет. Знаешь, тяжело так жить. Они же все одинаковые, женщины: глупые, алчные. С ними не о чем говорить, нечем заняться — ну, кроме сам знаешь чего. Всегда-то она вопрошает: куда мы сегодня пойдем? как проведем вечер? Безвольные...
— Это от воспитания, — быстро заговорил Володя. — Девочек воспитывают как...
— Может, и от воспитания, — перебил его Кирилл. — А может и от глупости. Да какая мне разница? Я люблю женщин страстных. Знаешь, бывают такие женщины, что сразу видно: рождена для любви. Бедра широкие, грудь высокая, пухлая, шейка нежная, а в лице бес... Вот таких я люблю. Пусть она не знает, какой ресторан выбрать, зато она хозяйка в постели. А я позволяю им хозяйничать со мной как угодно. Они обожают мое тело, играют с ним и так и эдак, изучают его, как неизведанную планету, никак не могут насытиться. Женщина рождена для услаждения мужчины, это уж точно.
Володя промычал что-то в ответ.
— Что ты там мычишь?
— Да так... Не согласен с тобой.
— И в чем же?
— Женщина — тоже человек. Иной раз гораздо лучше мужчины.
— Ты просто мало знал женщин, мой друг, — засмеялся Кирилл.
— Может быть... Знаешь, они не виноваты. С самого рождения в них вытравливают способность думать, а из чувства поощряют лишь похоть и корысть... Вот ты говоришь, что они не знают, чего хотят. А как они могут знать, когда с раннего детства их приучают мыслить противоречиво? Говорят: ты выбирай жениха получше, побогаче, понадежнее, с перспективами. Приучают относиться к мужчинам, как к покупателям, а к себе, как к товару. А после внушают, что надо служить мужчине, быть верной, доброй, любить его... И вот она: продалась какой-то абстрактной надежности, достатку, блестящему будущему, а ведь перед ней сидит живой человек, которого она даже не знает! И она ломает его, думает, что можно кое-что подправить, и тогда она его полюбит. И самое страшное, что женщины начинают свято верить, что таков порядок, что так правильно, и передают этот пагубный вздор дальше, своим дочерям, как мудрость и знание жизни...
— Да, братец. Мы называли это не-до-трах! Ха-ха-ха!
Володя промолчал.
— Ладно, не обижайся. Каждому свое. Надо бы мне отлить, братец. Где, говоришь, унитаз?
— По правую руку от тебя.
Кирилл наощупь пополз вдоль стенки. Нащупав ободок унитаза, он расстегнул брюки и пустил тугую, самодовольную струю прямо в воду, с наслаждением слушал долгое, звонкое журчание. Наконец, он стряхнул последние капли, шумно застегнул молнию и вернулся на прежнее место.
— Теперь бы и пожрать не грех.
— Нечего, — ответил Володя.
— А когда нам дадут поесть?
— Не знаю. Я не ел еще ни разу.
— Ни разу? — Кирилл обмер. — Сколько же ты тут сидишь без еды?
— Я же говорил, не знаю. Полагаю, неделю и чуть больше.
— Эдак и копыта отбросить недолго.
— У нас есть вода. На воде можно продержаться месяц.
— Дудки, братец! Я голодным сидеть не собираюсь!
Володя усмехнулся.
— Коли они решат, будешь сидеть голодным, сколько потребуется.
Кирилл сцепил руки и начал перебирать большими пальцами.
— Слушай, а у тебя ничего не припрятано?
— Конечно, нет. А было бы — давно съел.
— Так может, ты плохо комнату обыскал?
— Здесь ничего нет. Не веришь — обыщи сам.
— Да нет, я верю, верю, — беспокойно ответил он.
— Во сколько тебя запустили?
— Во сколько? Часов в пять, думаю. В шесть.
— Значит сейчас уже почти ночь... Я и чувствую, меня в сон клонит.
— Да нет, мне совсем не хочется. Думаешь, уже ночь?
— Не ночь, часов десять. Ладно, я прилягу.
— Давай, — ответил Кирилл. — А может, не будешь? Поищем что-нибудь съестного-то. А то скоро жрать захочется. Надо ж заточить-то перед сном, верно?
— Мне не надо, — Володя прилег. — Ты, главное, не говори о еде. Я уже привык о ней не думать, и почти не голодаю. Как же я, наверно, похудел!..
Володя затих. Кирилл долго еще беспокойно сидел, шелестел пальцами, бормотал что-то и успокаивал себя вполголоса. Скоро он забылся тревожным сном.