Глава 32. Рефлексия.
Определение:
Рефлексия — это способность человека осознавать и анализировать свои внутренние переживания, мысли и действия, а также осмысливать их последствия.
Мерт
Вид бледной и разбитой Марины причинял мне страдания, которых я раньше не испытывал. Я никогда не переживал так сильно ни за кого, как за неё. Марина стала частью моей жизни, моим напоминанием, моим другом, моей невестой. Она стала для меня всем. Теперь видеть человека, которым ты дорожишь, таким слабым и раздавленным своими же воспоминаниями, казалось чем-то неописуемым, будто всё, что чувствует она, ощущаю и я. Как колет в груди при каждом её тяжёлом вдохе. Как я перестаю дышать после её умоляющего взгляда.
— Марина, — произнёс я, пробудив её от глубоких размышлений.
Она вопросительно взглянула на меня и тут же перевела взгляд на окно такси. Мы подъехали к её дому, и я почувствовал, как её рука мелко задрожала. Болезнь терзала её, и я знал, что она нуждалась в помощи. Сейчас мне хотелось лишь обнять её крепче, прижать к себе, но вряд ли это облегчило бы её страдания.
После моих слов она, казалось, окаменела, уставившись в одну точку. Я собрался заговорить, но она прервала меня, прежде чем я успел открыть рот:
— Я передумала насчёт помолвки. Прости, но... — она поджала губы, а я нахмурился, ожидая продолжения. — Я не хочу выходить за тебя замуж.
— Что? — мой голос дрогнул.
— Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни.
— Марина... — я подался вперёд, но она вздрогнула, словно от прикосновения к раскалённому металлу.
— Просто уходи, — произнесла она сквозь слёзы и, выскользнув из машины, оставила меня в полном смятении.
Я понимал, что не стоит принимать её слова всерьёз, ведь она явно была не в себе. Но я вернусь. И на этот раз я попрошу её выйти за меня замуж по-настоящему, потому что на деньги, которые дал мне Николай, я купил ей настоящее кольцо.
С опущенной головой, погружённый в мрачные мысли, я вернулся домой, хотя надеялся сбежать отсюда с Мариной. Николай, очевидно, тоже на это рассчитывал, раз оставил мне конверт с деньгами. Но его нигде не было, ни запаха кофе, ни следа дорогих духов. Квартира замерла в томительном ожидании его присутствия, которое всегда оживляло её.
Я прошёл в свою комнату и устало опустился на край кровати, трясущимися руками протирая лицо, пытаясь осмыслить произошедшее. Не прошло и двух минут, как я потянулся к телефону, позабыв о сигаретах.
Мне необходимо было узнать о состоянии Марины от Кристофера.
Мерт: Как Марина?
Он был не в сети. Мне ничего не оставалось, кроме как откинуться на подушку и мучительно ждать ответа.
Марина
Как только я зашла домой, то увидела своего младшего брата, который все это время был с папой во Франции. Вернее, он поехал вместе с ним.
Стоя на пороге, я боялась, что в любую секунду могу увидеть отца. Как посмотреть ему в глаза после всего этого? Но самое страшное было то, что мои мысли не прекращались: опасные, навязчивые, убийственные. Они заставляли меня сжиматься при каждом вздохе, словно это нечто непоправимое.
Сердце бешено колотилось в груди, когда я шагнула за порог, а Каин пошел ко мне навстречу и крепко обнял. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз вдыхала его родной аромат, касалась его маленьких ручек, ощущала мягкость непослушных волос. Но сейчас, обнимая его в ответ, я почувствовала перемену – он уже не тот ребенок, о котором я привыкла заботиться, словно нянька. В голове роились тревожные мысли: «А что, если я нанесла ему рану в детстве, о которой не помню? Я опасна для тех, кто мне дорог. Для Мерта, даже для наших будущих детей». Именно поэтому я отпустила его. Он не заслуживает участи жить рядом с безумной, способной в припадке отнять жизнь у собственных детей.
Слёз больше не было, лишь тупая, ноющая боль в груди и обжигающая сухость в горле.
— Привет, сестрёнка. Ты заболела? — торопливо спросил он, часто моргая.
— Всё хорошо, — прошептала я дрожащим голосом.
— Папа поехал за тобой, но... ты пришла без него, — нахмурился брат.
— Я не знаю, где он, — нервно ответила я и вошла в дом.
Сбросив обувь, я проследовала за Каином в гостиную, а затем на кухню. Там сидели Кристина, Кристофер и Виктория. Я обвела их взглядом, ожидая, когда же начнутся упрёки и осуждение. Долго ждать не пришлось — Кристофер резко поднялся и выпалил:
— Ты настолько нас ненавидишь, Марина?
— Кристофер, — предостерегающе произнесла Вики, а Кристина лишь покачала головой, избегая моего взгляда.
— Ты в порядке? — с тревогой спросила Вики, понимая, что сейчас прикосновение может только навредить.
— Ты была с мамой? — снова начал Кристофер.
— Да, — ответила я, заставив всех устремить на меня взгляды. — А вы меня ненавидите?
— Что? — Кристофер опустился на кресло, а я стояла посреди комнаты, с чувством, что вот-вот взорвусь, и буду истерически рвать волосы на голове.
— Вы скрыли от меня правду.
Наступила мёртвая тишина. Они не предполагали, что память может вернуться ко мне. Пусть и не полностью, отрывочные образы всё ещё всплывали в сознании.
— Мама пыталась убить меня. Почему вы скрыли это?
— Как твоя память вернулась? Доктор сказал, что это невозможно, — прошептала Кристина, казалось, только для себя одной.
— Потому что в воскресные дни в церкви молилась только о правде.
— Марина, — Вики попыталась подойти ко мне, но я протянула руку, чтобы она этого не делала.
— Я чудовище, — в конце концов, я просто разрыдалась, не выдержав напор эмоций.
Я упрекала себя, свои слёзы, свои болезни, свою мать. Всё, что приходило в голову. Но это не приносило облегчения, напротив, становилось только хуже. Я ненормальная. Я безумна и опасна. Я должна умереть. Немедленно.
С этими мыслями я развернулась и незамедлительно направилась в свою комнату, но Вики остановила меня.
— Я не оставлю тебя одну. Хочешь побыть одной в темноте? Тогда я пойду с тобой.
В каждом моём движении чувствовалась злость, а Вики подливала масла в огонь.
— Я... — начала я яростно, но была прервана:
— Мое решение не подлежит обсуждению. Либо со мной, либо ты будешь сидеть в гостиной до приезда твоего отца.
В её взгляде, устремленном на меня, сквозь злобу пробивались отблески боли и отчаяния. Я вдруг осознала, что для Вики происходящее – болезненное дежавю. Как для Мерта с братом, как для меня с мамой. Неужели я обречена повторять чужие трагедии? Неужели я всего лишь эхо чужих жизней – для Вики, для Мерта, для мамы?
Вики, не раздумывая, заключила меня в объятия, крепко сжимая и вдыхая мой запах, будто пытаясь запомнить больше деталей.
— Я не позволю и тебе умереть, — прошептала она в мои волосы. — Я не позволю себе снова совершить ту же ошибку.
— Прости, — прошептала я.
— Мы пойдем в комнату, и все обсудим. Хорошо? — она попыталась улыбнуться сквозь пелену слез, но улыбка вышла кривой и жалкой.
Протирая покрасневшие глаза, я направилась в свою комнату, и, пропустив Вики внутрь, захлопнула дверь на замок, отрезая нас от остального мира.
— Как ты вспомнила? — сразу же спросила она, начиная торопливо осматривать мои шкафы. Я мгновенно поняла, что она ищет – любой намек на острые предметы, любой инструмент смерти.
— Почему вы скрывали? — парировала я вопросом на вопрос, отступая к кровати.
Она замерла, словно пораженная электрическим током, и, отбросив свои поиски, опустилась передо мной на корточки, пока я, съежившись, сидела на краю кровати, готовая зажать уши, лишь бы заглушить безумный шепот в голове.
— Подумай сама. В каком ты состоянии? Единственное твое желание сейчас – это умереть.
— Разве это не будет правильным решением? — прошептала я, отводя взгляд.
— Это будет самым легким решением для тебя, но никак не правильным, — она поджала губы, чтобы сдержать дрожь, и эта картина сломленной Виктории заставляла меня упрекать себя еще сильнее.
— Хватит, прекрати, — прошептала я, закрывая лицо руками.
— После смерти сестры я тоже много думала об этом. Иногда мне казалось, что это не мои мысли, потому что каждую секунду я думала о смерти. Я даже несколько раз пыталась, и знаешь, что меня каждый раз останавливало? — она тяжело вздохнула и, собравшись с силами, ответила более спокойным тоном: — Ты.
— Прекрати... — я пыталась убежать от неё, от себя, от всех, кто меня любит и ненавидит. От всех, кто мне дорог, чтобы не видеть их разочарованные и полные боли лица, когда я прекращу своё существование в этом мире по собственной воле.
Самоубийство – грех, который, как говорят, Господь не прощает, но грех, к которому так многие прибегают. Грех, который манит к себе, заставляя забыть о последствиях. Может ли смертный грех быть таким привлекательным? Да. А чувство отвращения к себе, некогда всепоглощающее, исчезло, оставив лишь выжигающую пустоту.
— Я хочу прекратить всё это, — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы. — Я больше не могу контролировать эти мысли, эти чувства, эту боль.
Я склонилась, обхватив голову руками, потому что больше не могла выносить заплаканное лицо Вики.
Я хотела исчезнуть, перестать разочаровывать себя и окружающих. Мне хотелось большей свободы в своём теле, чем то, что я имею сейчас. Мне хотелось жить без всех этих таблеток, которые я принимаю каждый день. Мне хотелось любить, как нормальные люди, без чувства одержимости. Мне хотелось быть нормальной, без потери контроля во время приступов.
— Я хотела жить. Отчаянно хотела, но у меня ничего не получилось. Я не могу, — судорожно вздохнула я, чувствуя, как душа разрывается на части.
— Я люблю тебя, Марина. Такую, какая ты есть. Мы все любим тебя – безумную и ненормальную. Почему ты не можешь сделать то же самое? Почему?
Она смотрела на меня глазами, полными отчаянной надежды.
— Я не могу, — ответила я, не отрывая взгляда от пола.
— Ты можешь жить. Ты должна жить. Ты должна дышать. Ты должна терпеть. Ты должна быть рядом со мной, рядом с нами.
— У меня не получится жить без чувства, что я наврежу своим близким, как моя мама. Она пыталась убить меня... Я... буду как она? — отчаянно спросила я, отчаянно нуждаясь в ответе, который развеет мои страхи.
— Да, — сказала она, заставив меня мгновенно нахмуриться, потому что я ожидала услышать отрицание. — Ты будешь как она, потому что она твоя мать, это неизбежно. Но только тебе решать, причинять другим боль или жить, даже если неосознанно. Твоя мать не отказывалась от алкоголя, хотя это являлось причиной всех её приступов. Она не могла отказаться от чёртового напитка даже ради тебя. Ты хочешь быть как она?
Я покачала головой, шмыгая носом и внимательно слушая каждое её слово.
— Но ты будешь, — продолжала Вики. — Если ты покончишь с собой... если уйдёшь навсегда, то ты причинишь нам боль, такую же, какую она причинила тебе.
— Нет, — вздохнула я, чувствуя, как надежда медленно угасает.
— Ошибки твоей мамы – не твои ошибки. Только ты можешь решать, как тебе поступать. Но, пожалуйста, не разбивай нам сердца и не причиняй нам боль.
Сказав это, Вики встала, торопливо вытирая лицо руками, чтобы скрыть слезы, и, в последний раз взглянув на меня с невыразимой печалью, она направилась к двери.
— Куда ты? — спросила я, чувствуя, как паника начинает подступать к горлу.
— Позволяю тебе самой выбирать, как тебе жить дальше. Не позволяй мне сожалеть о своём решении.
Два часа я провела в заточении собственной комнаты, не пытаясь оборвать нить своего, как мне казалось, ненормального существования. Свернувшись клубком на кровати, в кромешной тьме задёрнутых штор, я отчаянно боролась с мрачными мыслями, уговаривала себя не совершать непоправимого, как советовала Вики.
Эти неконтролируемые мысли всё чаще возникали у меня в голове, создавая ощущение безвыходности. Будто я в маленькой коробке без шансов на движения и с трудом позволяющей мне сделать вдох.
Вдруг тишину прервал стук в дверь. Я подумала, что это Вики пришла навестить меня, но в ответ на мой охрипший оклик раздался знакомый, родной голос:
— Можно мне войти, птенчик?
Я судорожно вздохнула, осторожно поднялась, ощущая лёгкое головокружение. Подойдя к двери, сначала приоткрыла её, а затем распахнула настежь, увидев папу. Один его вид вселял в меня надежду и уверенность.
— Прости меня, папа, — прошептала я, прежде чем броситься в его объятия, чтобы выплакать всю боль, скопившуюся внутри.
— Мне не за что тебя прощать, — он нежно погладил меня по спине, и мысли о смерти отступили, уступив место чувству вины.
Это оказалось гораздо легче перенести. Не было той всепоглощающей паники, лишь осознание содеянного и сожаление.
Я долго отталкивала папу, считая его злодеем. Но, возможно, в некоторых историях злодеев вовсе не существует. Вместо них есть лишь испуганные и отчаявшиеся люди, совершившие множество ошибок в слепой попытке обрести любовь.
— Я люблю тебя, птенчик, — прошептал папа, крепко сжимая меня в своих тёплых и безопасных объятиях.
Я улыбнулась сквозь слезы, принимая его любовь и отчаянно нуждаясь в его поддержке и понимании.
В тот момент я осознала: стоит жить не только ради себя, но и ради тех, кто рядом, кто дарит любовь и понимание. От себя я, возможно, и могла отказаться, но от близких людей — нет. От улыбок, от счастливого блеска в их глазах. Это помогало мне чувствовать себя услышанной.
Но поистине сильные люди – это те, кто, не имея никого в своей жизни, сумел выстоять в этом суровом мире, сохранив веру в лучшее.
Неизбежно наступит рассвет после самой тёмной ночи, ведь шепчут, что за полосой испытаний всегда мерцает свет надежды. Однажды в твоей жизни появится родственная душа, и серость этого мира расцветёт яркими красками безграничной любви и защиты. Даже если сейчас кажется, что ты затерялась в бескрайнем океане одиночества, помни: после бури обязательно выглянет солнце. И тогда, пережив все невзгоды, твоя искренняя улыбка затмит собой самое яркое светило.
Легко поддаться мимолётной слабости и принять решение, что принесёт лишь горькие слёзы. Но истинная суперсила заключается в способности верить в лучшее, даже когда горизонт затянут тучами отчаяния.
Конец