[24]
Когда входная дверь открывается, и двое младших входят в дом, у старших ощущение, что эти дети за одни сутки прибавили в годах около двадцати.
Тэхен стоит максимально ровно, двигается мелкими шагами и с каменным лицом игнорирует боль. Чонгук хочет его поддержать, но их план подразумевает полное беспалево, и Тэхен только поэтому согласился поехать домой, он этого не сказал, но Гук и сам прекрасно понял.
Поэтому Тэхен втирает отрепетированную легенду о том что перепил и сильно, перегар ему помогает в этом, и никто не против, чтобы он пропустил торжественную вечеринку ради сна.
Чонгук молчит все это время, стоя у него за спиной и чувствуя, как прожигает его насквозь взгляд Джина. Чертов внимательный хен.
Тэхен входит в их спальню и замирает, когда Гук прикрывает за ними дверь.
— Где ты был вчера, пока я спал, Гукки?
Тихий слабый голос в сознании младшего оборачивается обвинительным вердиктом прокурора.
«Где вы были вчера вечером между семью и двенадцатью...»
— Тоже спал, — отвечает он, и понимает, что сам бы себе не поверил.
— Врешь ведь.
Конечно, врет. Ему осталось сдать два экзамена, и он бы через месяц стал дипломированным следователем. Какая ирония.
Он хочет просто уложить Тэхена в постель и сказать, что все будет хорошо, но знает, что тот не выносит, когда заставляют и когда держат за дурачка. Поэтому Чон просто стоит позади и ждет. Но Тэхену правда трудно стоять, и он сдается, идет к постели и ложится, позволяя снять с себя штаны и кофту и накрыть одеялом.
— Иди к ним.
— Нет.
— Они придут сюда.
— Нет.
— Я правда собираюсь спать.
— Предлагаешь мне пойти отпраздновать рождество? — Чона перекашивает от одной мысли, и Тэхен отводит глаза. И они тут же наливаются влагой. Тэхен сжимает зубы и судорожно выдыхает, пытаясь держаться, но не выходит. До Чонгука дошло.
— Ты просто хочешь, чтобы я ушел?
— Я просто... не знаю, что с собой делать, Гукки, — слова коверкает истерика, но тут в комнату влетает Чимин, Тэхен успевает отвернуться спиной и натянуть одеяло на голову, пока не включился свет.
— Ой, он спит уже, чтоли? — Смущенно шепчет рыжий.
Чонгук отупело кивает и вспоминает, что Чимин дома потому, что Юнги вчера выписали. И он позволяет вытащить себя из комнаты, бросив последний взгляд на неподвижный силуэт под одеялом. Какое, к хуям рождество, когда гуковы праздничные гирлянды стоят у него перед глазами, и он уже ждет звонка в дверь, добрый вечер, а здесь ли проживает...
Но его усаживают за импровизированный стол в гостиной, что-то наливают, радостно обсуждают молодца Мина, который к празднику весь залечился, телик негромко тарахтит тематическим шоу, где все в красных колпаках и блестящей мишуре, и везде такое веселье и беззаботность, что у Чонгука срабатывает рвотный рефлекс, он хватается за горло и смущенно отвечает, что подавился, промаргивая заслезившиеся глаза. Красный цвет, один из его любимых, он сейчас повсюду, но уже не такой красивый и больше не радует.
На столе куча еды, купленной и приготовленной, на Хосоке праздничный колпак, слава богам, не красный, на Чимине медвежьи ушки, а Джин продолжает сверлить взглядом. Чонгук понимает, что, стоит ему посмотреть в ответ, все поймут, что что-то не так, потому что все уже запомнили — если Джин кого-то в чем-то подозревает, он почти никогда не ошибается.
Чонгук представляет, как полиция зачитывает ему обвинения, и весь этот домашний праздник тухнет, меркнет, будто кто-то замазывает картину черным, представляет себе лица хенов, а особенно Джина и Юнги, тех, кто не по наслышке знает, кто эти четверо, о которых Чонгуку говорит офицер...
Буркнув, что хочет покурить, он срывается с места и идет на улицу не одеваясь, чиркает зажигалкой, затягивается и смотрит на нее.
Горящие тряпки и черный дым с запахом ненависти. В каком-то учебнике по уголовной психологии Чонгук читал, что осознание содеянного часто приходит не сразу, и что преступники, даже если хорошо замели следы изначально, часто прокалываются на мелочах просто на почве нервов чуть позже.
Чуть позже, видимо, наступило, перехватывая горло и скручивая внутренности в узел, гадкое такое, мерзкое чувство, будто крик хочет вырваться из самой глубины, чтобы заорать на весь мир, что да, я сделал это, да, я дьявол во плоти, бессердечный и жестокий, но вашу мать, кто тогда те, кто так поступает с людьми, как поступили с Тэхеном? И ведь он не единственная их жертва, Чон уверен в этом. Они и дальше делали бы это, а потом приходили бы домой, напиваясь и обсуждая подробности веселья. И Чонгук понимает, что не смог бы жить, зная, что эти твари тоже дышат, едят, пьют и смеются.
— Есть что-то, что нам следует знать? — звучит из открытой двери голос Джина.
Конечно, он не мог не спросить, но нет, вам вообще не следует этого знать, Шерлок Хен. Чонгук смотрит тяжелым взглядом и качает головой.
— Уверен?
Что ему ответить? Что он не уверен, сколько ему еще гулять на свободе? Не уверен, что Тэхен оправится от шока? Не уверен, что, если все раскроется, что будет волновать его больше — что его лицо в новостях увидит вся страна, или только шестеро, ну еще родители? Чонгука прошибает жаром несмотря на холод улицы, чувство такое, будто он сейчас рухнет на землю от слабости в ногах, хочется схватить хена за грудки и закричать ему в лицо «Я — убийца!», чтобы он отвернулся от него и больше никогда ни о чем не спрашивал, вообще забыл, как Чонгука зовут и что он существует в этом мире.
Он бы прямо сейчас ушел навсегда, лишь бы не увидеть выражения в глазах, которого безумно не хочет видеть, но в спальне лежит Тэхен, который причина всему, и если нужно будет, если еще какая-нибудь тварь протянет к нему свои клешни, Чонгук к чертям поубивает всех, благо, теперь уже не страшно, и Чонгук уйдет, только если Тэхен его не примет. Такого, как теперь.
Он еще несколько раз за вечер отрицательно мотает головой на вопросы и выдавливает улыбки, настолько жалкие, что сам это понимает, и в конце концов сваливает в спальню, больше не в силах это выносить. Не включая свет, доходит до кровати, тихо садится, откидывается на спину и смотрит в темный потолок. Тэхен дышит неровно, и это его выдает.
— Ты не сможешь, Тэхенни. Не сможешь скрыть от них. Я еле вынес пару часов. — Тихо и обреченно говорит Чон.
Тишина звенит оглушающе. Комок из внутренностей продолжает неприятно ворочаться внутри, не давая пощады нервам. Так и свихнуться недолго, но Чонгук не сдастся, пока ему не сунут в нос обвинения с доказательствами. А до тех пор он будет глотать страх вместе с воздухом и молчать в тряпочку. Лишь бы Тэхен очнулся и понял, что Чонгук его ждет, что он не хочет помнить, что произошло, он просто хочет жить дальше и любить как раньше.
«Могут ли чудовища любить? Еще как могут. У каждого уважающего себя маньяка есть обожаемая крошечная собачка или маленькая дочь, которые не подозревают, что папочка в подвале разделывает людей на запчасти или, к примеру, проводит вечеринки на одного, с бокалом в руке наблюдая, как тело растворяется в кислоте. Любить хоть кого-нибудь хочет каждая тварь в этом мире...»
Абзац из диссертации его научного руководителя, которую Гук читал буквально на днях, в процессе подготовки собственного диплома. Он еще тогда хмыкнул, вспомнив банальные ужастики и удивившись, как можно было брать их за пример для такой серьезной работы. На что учитель ответил, что фильмы ужасов он никогда не смотрел, а пример привел из практики его деда и отца, служивших в полиции всю свою жизнь.
— Оно кладет лосьон в корзинку!
Произносит телевизор, и Чонгука передергивает. Он косится на замершего с интересом Чимина, проходя мимо гостиной, слышит, как Юнги требует переключить это старье, а Чим божится, что не видел этого фильма. Тэхен лежит на углу дивана и смотрит сквозь экран, ему здесь надо быть только ради показухи, а телик — чудесное средство быть, но отсутствовать. Двое дерутся за пульт, случайно переключают канал, и за спиной Гука, наклонившегося, чтобы подать Тэхену кофе, слышится голос диктора:
-... произошло позавчера на тридцать первой улице. Четверо человек убиты из огнестрельного оружия в доме около одиннадцати вечера, никаких следов пока не найдено, полиция продолжает поиски и опрос соседей, но пока безрезультатно.
Чонгук выпрямляется, слушая, как сердце клокочет в горле, и ему даже не нужно поворачиваться, чтобы увидеть фотографии на экране, потому что он видит лица Тэхена и Юнги. И если последний просто тычет пальцем и орет, что «это же те самые», то Тэхен, глаза которого сначала замерли, рассматривая фото на экране, а потом безумно медленно поднялись на Чонгука, стал бледным, как полотно.
До истерики длинные тягучие секунды Чонгук выдерживает взгляд, в котором калейдоскоп эмоций, краем уха слушая, как прибежавшему на крики Джину Юнги услужливо отматывает эфир назад, чтобы показать. Тот слушает, видит фото, и ошалело смотрит на Тэхена, который не сводит глаз с Чонгука. А тот все еще держит в руках чашку и думает, удастся ли ему еще когда-нибудь предложить своему парню кофе.
— Так им и надо, тварям! — восклицает Юнги, — Жаль, пятого с ними не пришили!
Еще пара минут, и в гостиной уже собрались все, с жаром обсуждая справедливость судьбы и ее наказующего рока. А судьба присела на диван, прожигаемая двумя взглядами с двух сторон, и молча отхлебнула остывший кофе. В голову набатом билась боль, виски сдавило, и стоило больших усилий сохранять самообладание, но Чонгук ждал.
«Так задай свой главный вопрос...»
Всплыла в памяти фраза бледного вампирчика из небезызвестного фильма.
Но Тэхен продолжал молчать, словно издеваясь. Гука пихнул в бок Чимин.
— Ну чего такие кислые? Радуйся справедливости!
Чонгук сглатывает, запивает из чашки комок в горле, и спрашивает:
— Думаешь, можно радоваться этому? — и кожей чувствует, как напряжен Тэхен слева от него.
— Да я бы спасибо сказал тому, кто это сделал! — с жаром восклицает Чимин, — Эти твари не заслужили жить.
— Поддерживаю! — добавляет Намджун.
— Пожалуйста.
Это слово, обычное такое себе слово, сейчас произвело эффект бомбы. Тэхен сползает медленно с дивана, встает, и видно, как его трясет, остальные пока еще не понимают, что происходит, и вертят головами, спрашивая друг у друга, о чем это говорит младший.
Чонгук вертит чашку в руках и изучает ковер.
Так задай свой главный вопрос...
Тэхенова рука взлетает к волосам, ворошит их, и он опускается на колени со стоном. Понемногу наступает тишина, потому что до всех доходит, что что-то не так.
— Гукки, малыш, о чем это ты? — спрашивает осторожно Хосок.
— Вы все равно бы узнали, — сухим и мертвым голосом отвечает Гук, — Но вовсе не это я хотел скрыть, а то, что не мне рассказывать.
И он поднял глаза на Тэхена. Все повернулись к нему.
— Что произошло позавчера? — холодным голосом спрашивает Джин, и Чонгук понимает, что назад пути нет.
— Тэхен, что произошло, я тебя спрашиваю? — переходит Джин на крик, и Тэхен вздрагивает.
В комнате висит такая гнетущая тишина, что ее можно резать ножом. Тэхен смотрит на Чонгука и произносит бесцветным голосом:
— Они закончили то, что вы с Мином не дали им сделать в прошлый раз. Чонгук нашел меня слишком поздно.
Минута. Две. Страшное осознание переходит от одного к другому, и тишина уже закладывает уши, настолько она давит. Чонгук не отрывается от тэхеновых глаз, и ждет. Никто не смеет произнести вслух ни слова. Намджун схватился за дверной косяк, Хоби закрыл распахнутый рот обеими ладонями, Юнги подорвался с места и нарезал круги по комнате, держась за лоб.
— Я не верю... — шепчет одними губами Тэхен. Но его все равно слышно, — Не верю...
Но тяжелый чонгуков взгляд как плакат через всю улицу «Я убил их. Убил их всех». Огромными, тошнотворно красными буквами. Где-то сбоку Джин сползает спиной по стенке, пряча глаза руками.
— А ты думал. Я пойду. Выбью пару зубов. И буду доволен?
Гук разделяет слова паузами, потому что не хватает дыхания спокойно говорить, так сильно подступил комок к горлу.
— Они. Посмели. Сделать с тобой... — сглатывает, потому что голос срывается на хрип, — И ты думал, я позволю им еще раз остаться безнаказанными? Что с тобой, Чимин-хен? Разве уже не думаешь, что я тот, кто заслуживает благодарности? — Гук повернул голову вправо, где все еще сидел рыжий, смотревший на него в ужасе.
Чимин не смог ничего ответить. Никто не смог ничего сказать. Чонгук встал.
— Джин-хен, пожалуйста, позаботься о Тэхене, его... травмировали.
И вышел из комнаты, быстро оделся и вылетел из дома, убегая куда глаза глядят, лишь бы скрыться от этой гнетущей тишины, которой имя ужас, повисшей в доме, который был для них обителью покоя и любви. До этого дня.
Напиться. Залиться под завязку, чтобы руки перестали трястись, купить пару бутылок самого крепкого пойла и закрыться где-нибудь в темноте, чтобы никто не видел и не слышал его.
Тэхен распластался по ковру, раскинув руки в стороны, и слушал тишину. Чонгук ушел уже давно, а они до сих пор молчат. Тэхен думал, что ему тяжело. Как же он ошибался. Вот сейчас реально тяжело. Так, что пиздец. Он прокручивал в памяти утро в отеле, бережную заботу младшего, его слова о том, что он только хочет знать, как ему, Тэхену, помочь, и холодную тень в его глазах, которую Тэхен заметил, но не понял.
А это была месть. Безумная, безрассудная и... уже совершенная. Его малыш снова предпочел поступок словам. Тэхен вспомнил, как опасно обжигали глаза Чонгука тогда, в истории с ревностью. О, как же многократно, в тысячу раз сильнее должны были разбушеваться его чувства, когда он узнал, что сделали с его Вишенкой...
Тэхен думал, что ему тяжело.
А кое-кто разбил себе душу, чтобы отомстить за его честь. Вот кому тяжело. И после всего этого он молча и с безграничной покорностью, как преданный пес, был все время рядом, кормил, поил, лечил и утешал.
«Я только хочу, чтобы ты сказал мне, как тебе помочь...»
А кто поможет теперь тебе, когда ты разбит на осколки? Тэхена обдает холодом понимание, что его пострадавшая задница его больше не заботит. Ему важнее то, что теперь делать.
Как спасать Чонгука от всего, что ему грозит? И куда он, собственно, поперся?
Тэхен вскакивает, скуля от боли, добирается до все еще сидящего в ступоре у стены Джина и трясет его за грудки.
— Хен! Его надо найти! Срочно!
Он осматривает умоляющим взглядом всех, они понемногу приходят в себя.
— Ты прав. Его надо срочно вернуть домой. Мало ли, что он может...
Намджун замолкает, понимая как недвусмысленно жутко это звучит, разворачивается и уже из коридора кричит:
— Кто со мной, тому две минуты!
Чимин предупреждающе тычет пальцем в ломанувшегося к двери Юнги.
— Даже не думай!
И они с Хосоком уходят, оставив троих в комнате.
Троих, за кем беда пришла в дом. Каждого из них покалечила жизнь, а теперь и Чонгук перенял их проклятье. Только усиленное в тысячу раз.
Они смотрят друг на друга и думают абсолютно одинаково.
— Я все еще не могу поверить... — шепчет Юнги. Он думает о его с Чонгуком секрете и с горечью осознает, как же незначительна и смешна теперь эта проблема по сравнению с пиздецом, творящимся сейчас.
Джин вспоминает разговор с Чонгуком на кухне и его глаза, холодные, как сегодня, потому что ревность.
Джин тогда подумал, что самое опасное — держать все в себе. Однажды тебя может разорвать.
И Чонгука разорвало. Остается только поражаться тому, насколько же сильны эмоции этого ребенка, в то время, как он всегда кажется милым спокойным паинькой. Да он ходячий вулкан! Какая должна быть сила воли, чтобы удерживать чувства такой силы в себе. Джин даже ни разу не видел, чтобы младший нервничал. Даже в драке, как говорил ему Тэхен, он как терминатор, бьет, бьет, почти не пропуская ударов, и даже ехидно улыбаясь.
Тэхен. Джин смотрит на него, все еще сидящего напротив на полу на коленях и повесившего голову, и тянется руками, чтобы прижать к себе. Тот шипит, подвигаясь, кое-как устраивается на боку, позволяя хену прижать себя к груди и баюкать, как ребенка.
— Ты как, Тэхенни?
— Мне страшно за него...
— Это пиздец, Вишенка, полнейший пиздец. Я не представляю, что ты чувствуешь сейчас, если даже мы в таком ахуе.
— Если ты о моей заднице, то она перестала меня волновать примерно полчаса назад, — глухо отвечает Тэхен.
— Меня бы тоже перестала... — бормочет Джин и смотрит на Юнги, угрюмо слушающего их разговор из другого угла на полу.
— Отпусти меня, хен! — слышится голос Чонгука из коридора, вместе с шумом и звуками борьбы. Они подрываются с места и спешат туда.
Намджун держит младшего своими ручищами, как в капкане, Чимин стягивает с него ботинки, уворачиваясь от брыкающихся ног, а Хоби суетливо выуживает из карманов пакетики с подозрительным содержимым, приглядывается к ним, в конце концов выбирает один, с силой раскрывает чонгуков рот и всыпает половину порошка, пока Чимин пытается удержать на месте вертящуюся голову, сверкающую яростью в глазах.
Еще минут пять Мон не разжимает рук, потом взгляд Чонгука мутнеет, он перестает брыкаться, и сползает на пол. Сидит в кругу стоящих ног, тупо переводит взгляд с одних на другие, еще немного держится, и, наконец, падает навзничь, потеряв сознание.
— Ну и организм! — произносит Хосок, — Обычно людей валит от пятой части того, что я ему дал, за минуту. Лосяра.
— Что ты ему всыпал? — Тэхен беспокойно ползает возле Гука, пытаясь поднять его голову.
— Просто усиленная версия снотворного. Что-то вроде общего наркоза, только без последствий. Ему сейчас поспать — самое оно. — И Хосок тяжело вздыхает, пряча пакетики по карманам.
Намджун поднимает безвольное тело и несет в спальню, а Тэхен наблюдает за этим, и думает, что Чонгук, всегда крепкий, сильный и выносливый Чонгук сейчас выглядит как тряпичная кукла, повисшая на руках у хена. Это дико до такой степени, что пугает.
Его малыш не может быть слабым, нет. Это бред, иллюзия, жестокая шутка.
Это полный пиздец...