[23]
«Встать, суд идет»
Думает Чонгук и представляет свои руки в оранжевой робе и железных браслетах.
«Подсудимый Чон Чонгук вы обвиняетесь...»
Слышит он, как вживую, холодный выдуманный голос. Бах. Крик обрывается и стена, как гирляндой, украшается ошметками. Рождество же. Сочельник.
«Вы приговариваетесь к...»
Продолжает голос в голове, прерываемый другими криками, теми, что снаружи его головы, но рука даже не дрожит.
Чонгук завтра подумает обо всем этом. А пока — бах. И откуда только такая точность. Новая гирлянда и черная радость. Да, именно так он и хотел. Чтобы ужас и боль, пусть краткая и окончательная, но следующему все же страшно, он кричит, умоляет остановиться, но это звучит как песня мести, и еще одна гирлянда развешивается по дивану и стенам. Красивые такие красные брызги, прямо как шапка Санты.
«Счастливого рождества»
Думает Чонгук и смотрит в последнюю еще умоляющую пару глаз. Присаживается на корточки и внимательно смотрит. Там, за этими глазами — мозги, из которых чудные получаются гирлянды. А еще эти мозги ошибочно думали себе, что могут, допустили безумно глупую глупость, решив, что можно просто взять и обидеть то, что для Чонгука — все.
А еще они думали, что, как и в прошлый раз, им все сойдет с рук. Бах. И больше некому в этой комнате дышать, кроме него самого. Он поворачивается, уходит в другую комнату, берет с пола рюкзак и раздевается до трусов. Переодевается в чистое, бросает забрызганную красным одежду и сам рюкзак в раковину, прежде достав из кармашка бутылочку, поливает из нее тряпки и чиркает зажигалкой. Пламя коптит нависающие сверху шкафы, и в глазах Чонгука пляшут отблески. Он подносит сигарету к огню, ждет, пока затлеет, и затягивается. Глубоко и спокойно.
«Что с твоей одеждой, Тэхен?»
Тэхен лежит на грязном снегу и курит лежа, сжимая сигарету кровавыми пальцами. Его футболка порвана, штаны расстегнуты, нос разбит, и из него все еще течет кровь. В глазах полнейшая пустота. И вся эта сцена в подворотне за шумным супермаркетом, куда даже дворники не заглядывают, а Чонгук пришел по местоположению тэхенова мобильника, была бы почти невинно созерцательной, будто Вишня прилег полюбоваться небом, если бы не его взгляд. Таким взглядом небом не любуются. Скорее, хотят в него попасть. Чонгук опускается на колени и заглядывает в глаза. Тэхен будто только сейчас замечает его, и тихо так, отрешенно говорит:
— Помнишь, почему Джин повредил спину?
Мысли Чонгука начинают метаться, тормоша память, и нехорошее чувство шевелится в груди.
— Так вот, в этот раз некому было выйти вслед за мной.
Слова повторяются в голове, гремя набатом, Чонгук наблюдает, как Тэхен еще затягивается, и думает, что его всегда огромные глаза сейчас просто размером с космос, такие распахнутые.
Такие стеклянные.
Медленно, как будто выползая из тумана, мысли принимают очертания, и до Гука доходит, о чем говорит Тэхен. И другой туман, черный и густой, застилает его глаза злобой. Еще не до конца осознав, он вдруг решает, что лежать на снегу холодно, поднимает Тэхена с земли и заставляет встать. Стоит. Продолжает курить и сверлит его глаза пустым, ничего не выражающим взглядом. Как будто ждет, что Чонгук будет делать дальше. А тот смотрит на светло-голубые штаны, с которых оторвана пуговица, на кровоподтеки, сочащиеся сквозь белую футболку, и на внутреннюю сторону бедра Тэхена, где по штанине сверху вниз тянется кровавая дорожка. Тонкая, но буквально кричащая о том, что Гук не ошибся в догадках. Тэхен все еще ждет, а он спрашивает:
— Это были те же, что и в тот раз?
Как же глухо звучит собственный голос. Даже кажется равнодушным и чужим. Тэхену, видимо, тоже так кажется, он сглатывает и медленно кивает. А Чонгук думает, что сегодня утром, когда они пили вместе кофе на кухне, сидя в обнимку на подоконнике, Тэхен очень красиво улыбался. А он говорил ему, что пора остричь челку, она совсем закрыла его глаза. А теперь эта челка висит мокрыми сосульками, и глаза, наполненные огромным и пустым ничем, нечем закрыть.
Но Чонгуку не достает сил даже что-нибудь сказать. Зато говорит Тэхен:
— Только их было четверо. Повезло мне, да? Пять — было бы совсем перебор.
Красная дорожка на штанине удлиняется, пропитывая ткань и расползаясь мерзким пятном, а у Чонгука внутри черти достали адские барабаны и приготовились отбивать ритм.
Раз — и его рука тянет холодную ладонь за собой. Два — мозг услужливо, как всегда, выдает информацию о том, что рядом есть гостинница. Или отель, без разницы. Раз — и удивленный человек за стойкой хмуро оглядывает безучастного ко всему Тэхена, ловит злой гуков взгляд и молча отдает ключи. Два — Гук раздевает Тэхена догола в ванной номера и заставляет лечь в воду. Спускается в ресторан, покупает бутылку виски, возвращается и вливает в Тэхена два бокала. Тот не особо сопротивляется, хотя видно, что пойло обжигает горло, но уже через несколько минут заметно, что его задеревеневшие мышцы расслабились, и он сполз в воду по самый подбородок.
Вода красится в алый вокруг него, Чонгук курит, сидя на краю ванной, и давится теплым спиртом.
Глотку обжигает, вкус премерзкий, но сознание обретает ясность вопреки всему. Заглушается ярость и приходят четкие мысли.
Раз — и он вливает в Тэхена почти всю бутылку, сует ему в зубы сигареты вместо закуски, и тот курит жадно и с причмоком.
Еще сегодня утром у них была теплая домашняя радость.
Этим вечером от нее осталась красивая картинка в памяти. Ее перемазало черным и красным.
Два — Чонгук достает из остывшей воды отключившееся тело и бережно укладывает на кровать, накрывая одеялом. Снова закуривает, открывает окно, вылезает на подоконник с той стороны, прикрывает створку и спрыгивает на землю. Первый этаж — именно поэтому.
Раз — сесть в такси и доехать до дяди Хосока, чтобы коротко и вежливо попросить достать всего одну обойму для трофейного с истории с Юнги пистолета и сменную одежду. И человека, который сможет достать из компов полиции пятерых задержанных в уличной драке около двух лет назад и запись камер из того самого супермаркета. Портреты четверки на распечатках в руке, их номера телефонов и карта в мобильнике, указывающая на все четыре (как удачно!) точки в одном месте.
Два — звонок в дверь, щелчок замка и вопрос:
— Че надо?
Подвыпившая рожа, вторая по счету в зажатых в руке фотографиях, щелчок предохранителя, и рожа отступает вглубь квартиры, пока не доходит, пятясь задом, до остальных, подорвавшихся с места при виде товарища, в голову которого нацелен ствол.
Раз — первая гирлянда и вскрики ужаса. Чонгуку даже не страшно. Отупелое чувство удовлетворения горячит слегка хмельную кровь, и он наводит ствол на следующего, не говоря ни слова. Он слишком хорошо запомнил лица с бумажек по пути сюда, даже сверяться не надо. Очень дорогие и хорошие камеры у входа супермаркета, они здорово фотографируют всех входящих и выходящих. И камера на углу, последняя перед глухим двориком позади здания, четко запечатлела Тэхена и идущих следом людей, ошибочно решивших, что настал, наконец, их час отыграться.
Настал час платить по счету. За сломанную радость, за разбитое сердце, за безумную боль, разрывающую грудь.
Два — тряпки в раковине догорают, оставляя только пепел, Чонгук распахивает входную дверь носком ботинка и уходит из этого дома. Темными дворами, слушая сирены полиции, спешащей на тревожный вызов соседей, добирается до моста, рукавами кофты протирает ствол и швыряет его в воду. И чертовы барабаны, наконец, замолкают.
«... без права обжалования и помилования.»
Договаривает холодный голос в голове, и Чонгук возвращается в гостиницу, чтобы забраться в незапертое окно и лечь рядом со спящим в забытьи Тэхеном.
Когда он просыпается, разбуженный каким-то движением, видит глаза, такие же огромные и пустые, как и вчера, глядящие на него с соседней подушки. Тэхен лежит на боку, будто выключенный робот, ждущий, когда хозяин нажмет на play.
Чонгук ненавидит, когда Тэхен такой безвольный. Он должен шуметь, болтать без умолку, раздавать пошлые взгляды и безбожно материться по поводу и без, а не лежать вот так, как мертвая кукла, глядя застывшим взглядом в душу Чонгука, как будто пытаясь там найти самого себя. Чонгук протягивает руку, ведет по щеке и целует. Тэхен зажмуривается и всхлипывает. Гук целует глубже, наблюдая как из-под закрытых век текут слезы и смакуя перегар от лошадиной дозы вчерашнего виски. Шумно втягивает воздух и придвигается ближе, понимая, что Тэхена начинает трясти от рыданий. Отстраняется и ждет. Глаза открываются, наполненные влагой, в них истерика и страх, отражение пережитого кошмара, опасения, что его отвергнут теперь, и одна, только одна капля надежды на любовь.
— Я люблю тебя, — говорит Чонгук, и глаза напротив извергают новую лавину влаги, — И единственное, о чем я жалею — что меня не было рядом, когда ты нуждался в этом.
Слезы льются по вискам без остановки, Тэхен тяжело дышит и мечется взглядом по глазам Чонгука, будто не веря, отказываясь верить.
— Прости, что меня не было с тобой, — глухо добавляет Гук и прижимается лбом к тэхенову. Тот больше не может держаться, и начинает реветь, разрывая тишину свистящими всхлипами. Гук сжимает челюсти до боли в зубах, но плакать не может. Ему безумно больно, но если Тэхен думает, что за себя — он ошибается.
— Мне плевать, что ты там себе надумал, я только хочу, чтобы ты сказал мне — что мне сделать? Как тебе помочь?
Тэхен ревет уже в голос, больно сжимая кожу на груди Чонгука трясущимися руками, Чонгук наблюдает за ним, и ниточки его самообладания рвутся одна за другой. Он прижимает к себе дрожащее тело, зарывается носом в волосы и пытается прогнать картинки, что рисует ему предатель воображение. Как жестокие руки срывают одежду, как бьют, причиняют боль и унижение, а потом насилуют беспомощного, зажатого в угол, насилуют по очереди, разрывая и калеча, и некому было помочь, а потом его бросили, как ненужную тряпку, его, кто Чонгуку дороже, чем воздух, кого он хотел оберегать и лелеять всю свою жизнь, посмели обидеть...
И когда Гук уже сам готов зареветь, память возвращает ему картины алых гирлянд на стенах и перепуганных глаз, которые уже никогда не засмеются, вспоминая свою жестокость. И злорадный оскал кривит его лицо, пока тело покрывают ледяные мурашки от осознания того, что он сделал. И еще больше, от того, что он ни капли не жалеет об этом.
Тэхен понимает, что причиняет боль Чонгуку, но не может остановиться. Его душит, раздавливает воспоминание, в котором только одна яркая мысль — «Он теперь не нужен ему такой». А слова Чонгука рушат это убеждение, и Тэхена трясет, ему хочется орать, что Гук должен уйти, не трогать его, испачканного так сильно, что не отмоешься, но сильные руки прижимают его все крепче, не собираясь отпускать, Тэхен противен сам себе, но до смерти хочет поверить в то, что говорит Чонгук, забыть, как страшный сон, вчерашний день, оставить то теплое утро и прилепить к нему сегодняшнее, а на то что между — наложить вето, амнезию, что угодно, лишь бы перестало так давить...
И словно понимая его мысли, губы младшего находят два кольца на пальце и целуют, глаза всматриваются в него, умоляя услышать, послушать, поверить, Тэхен чувствует мягкие губы в своей ладони и снова плачет, глядя, как Чонгук преданно ждет, чтобы он очнулся от своей боли. Тэхен видит в его глазах что-то еще, что-то холодное и мрачное, как обрекающий диагноз, с которым смиряешься, но не хочешь об этом говорить. И вдруг думает о том, что он ведь проспал всю ночь, а что делал Чонгук он не знает. Слезы высыхают и Тэхен задает вопрос.
Но Чонгук опускает глаза и молчит. Как будто Тэхен поверит, что он ничего не сделал после того, что произошло. Только вот ЧТО он сделал, он явно говорить не собирается, только холодный блеск в глазах признается в том, что они уже успокоены местью.
— Чонгук?
Но младший упорно молчит, только прижимает его к себе, ложась на бок и зарываясь носом в волосы Тэхена.
Как люди делают такие вещи? Чонгук всегда задавался этим вопросом, когда видел в кино, смотрел сводки новостей криминала. Что должно быть внутри тебя, чтобы так поступить?
Теперь он знает. Внутри должно быть больно, так больно, что все остальное перестает существовать. У человека есть честь, достоинство, близкие люди и чувства. У Тэхена отняли первые два, у Чонгука — оскорбили второе и третье. Но он вернул все на место. Осталось вернуть на место душу и придумать, как теперь жить.
Первым делом он дотягивается до лежащей у кровати куртки и достает телефон. Включает его и наблюдает за мельканием приходящих сообщений и пропущенных. Не проходит и минуты, как звонит Джин.
— Где вы, черт вас дери? Почему оба телефона выключены?
Чонгук слушает его голос, звучащий будто из другой жизни, и тормозит.
— Чонгук!
— Да, хен, — не узнает собственный голос, — Мы немного вчера загулялись и решили остаться в отеле.
Тэхен тяжело дышит ему в грудь, сложив друг на друга сжатые в кулаки руки.
— То есть, мы тут все, как идиоты, организуем семейное рождество, а вы там решили остаться в мотеле?
Чонгуку хочется закричать от бессилия, от осознания того, что им придется вернуться домой, и они увидят Тэхена, переломленного и пустого, и придется что-то объяснять, а ему до смерти не хочется об этом говорить. Но он только вздыхает и обещает, что они постараются скоро приехать. Отбрасывает телефон и прижимает снова к себе Тэхена.
— Есть хочешь? — глупый такой вопрос, но тот тупо кивает, Гук оставляет чмок на его виске и идет вниз на поиски еды. Сообщения в мобильном уже задолбали твердить, что баланс его карты упал ниже рекомендуемой для процентов нормы, но ему плевать, его накопительно-старательная жизнь может закончиться оранжевым костюмчиком уже в ближайшее время, какие уж тут расстройства из-за денег. Одно только бесит — если это будет надолго, как он будет без своей Вишни?
Сойдет с ума, точно. Но точно не жалеет. Никакой жалости.
Тэхен пытался сесть, но тут же взвыл от боли, отчего Чонгука перекосило. Он подложил вторую подушку ему под голову и вручил сендвич, рядом на столик поставил чай и ушел. Через полчаса вернулся с аптечным пакетом, выдержал испуганный тэхенов взгляд и решительно подошел к кровати, переворачивая его на живот.
Тэхен вжал лицо в подушку, ожидая унизительных ощущений, пусть заботливых и лечащих, но от этого не менее позорных, но вдруг почувствовал теплый поцелуй на спине, отчего вздрогнул и покрылся мурашками. И память вдруг подсказала ему, что это же его, тэхеновы любимые руки и губы, и они знают его тело лучше, чем он сам, просто злые чужие руки будто вырвали вчера из Тэхена чувство родства и доверия к человеку, что сто раз видел его голым и делал практически то, что делает сейчас. А теперь тело вновь вспоминает знакомое тепло и бережность, с которой Чонгук обошелся с ним еще в тот самый первый раз, и Тэхен снова ему верит.
Осторожные пальцы наносят холодный крем на ушибы и ссадины на спине и ногах, губы не перестают утешать и успокаивать, расцеловывая кожу рядом с растирающими пальцами, но когда рука пробует раздвинуть его ноги, Тэхен дергается все равно, как от удара, и наступает тишина.
Чонгуку и самому не хочется туда смотреть, потому что боится озвереть. Но надо. И он склоняется над затылком застывшего Тэхена и говорит:
— Я не буду смотреть, если не хочешь, но нужно обработать, ты же сам понимаешь. Позволь мне это сделать, прошу, Тэхен. Прошу.
Тот еще с минуту не реагирует, а потом медленно и с шипением раскрывается. Чонгук, не глядя вниз, выдавливает на правую руку лекарство, ложится рядом, утыкается носом в тэхенов затылок и наощупь запускает пальцы куда нужно. Он чувствует, как Тэхен дрожит и шипит от боли, но все же пытается как можно лучше размазать и втереть крем, который явно жжется на ранах, потому что Тэхен скулит. Гук накрывает его одеялом до пояса и уходит на минуту, только чтобы вымыть руки.
Возвращаясь, он останавливается и смотрит на полуприкрытое тело, на глаза, уставившиеся в снежное утро за окном, пока Тэхен лежит на животе, обняв подушку. И Гук думает, нет, осознает, что ничего не изменилось. Это все тот же его Вишенка, и он безумно хочет его всегда любить. Какая-то мелочь вроде той, что он сделал вчера, такой пустяк в сущности, лишь необходимость наказать жестокость, вообще не важна и не мешает его ласковым чувствам.
На секунду мелькает мысль, что он вообще рехнулся, но Гук думает, что если позволит ей заговорить внутри него, то начнется пиздец, и душит ее в зародыше.
Да, он это сделал. И сделал бы снова. И с этим ничего не поделаешь. Тэхен — его, и пусть весь мир захлебнется кровью, вы не смеете его обижать.
Чонгук ненавидит ревновать...