Глава 9. Голая правда и рубашка Воронцова
Секс после признаний — это как ужин с клоунами в опере. Вроде бы красиво, драматично и трогательно, но в любой момент может случиться нечто, что заставит тебя хохотать или заорать: «Что за хрень я делаю?!»
Особенно если ты — я.
Особенно если он — Галыгин.
И особенно если это происходит спустя недели взаимных уклонений, саркастических пикировок и откровенной эмоциональной войны на истощение.
Началось всё с того, что он не ушёл.
Нет, серьёзно. Он остался. Прямо там, в моём кабинете. Мы просто сидели на старом диване, и он держал мою руку, как будто я могла испариться, если он отпустит.
— Мы не собираемся тут... ну, ты понимаешь... — я покосилась на дверь, потом на его губы, потом снова на дверь.
— Научная этика? — усмехнулся он.
— Нет. Просто тут пахнет старыми конспектами и чужим отчаянием. Не лучшая прелюдия.
Он рассмеялся. Настояще. Хрипло. И тогда я увидела его глаза. Не глаза ученика. Не мужчины, которого я боялась впустить ближе. А человека, который держит тебя как нечто драгоценное, даже если ты сама в это не веришь.
Квартира. Моя. Разбросанные вещи, нелепо уютный бардак и ощущение, будто сейчас кто-то нажал «пуск» в моей жизни.
— Так ты действительно живёшь здесь одна? — он огляделся, задержав взгляд на моих тапочках в виде кроликов и кружке с надписью «Не беси — я выживала в РАН».
— А что, ожидал бородатого мужа в халате и ребёнка, кричащего "папа!"?
— Честно? Да.
— Нахал.
— Ты знала, на кого подписываешься.
Он снял куртку. Я — дыхание. Потому что то, как он двигался, было... преступлением. Каждое движение — будто замедленное кино для внутренней развратницы. И, судя по ощущениям, она проснулась и аплодирует стоя.
— Ты... ты уверен? — мой голос предательски дрожал.
— Нет. Но я хочу. Тебя. Здесь. Сейчас. Без "если" и "а вдруг".
И всё.
Дальше были руки. Губы. Запах. Его голос, почти хриплый, на грани шёпота:
— Варвара...
— Не говори. Просто... делай.
Раздевание — это отдельный вид юмористического театра, когда ты пытаешься казаться грациозной, а твоя кофта застревает на локте. Или когда ты снимаешь носки и внезапно вспоминаешь, что под ними — синие носки с единорогами.
Он посмотрел.
— Мило.
— Замолчи.
— Я серьёзно. Прекрасное сочетание сексуальности и унижения.
Я кинула в него подушкой. Он — в ответ. Через минуту мы уже целовались, запутавшись в одеяле и собственных страхах.
Его пальцы знали, что делают. Он изучал меня, как самую интересную книгу, а я — сгорала под каждым прикосновением. Это было... не просто возбуждающе. Это было как первый настоящий вдох после долгого, слишком долгого холода.
Он был внимательным. Терпеливым. И в то же время — голодным. Голодным по мне.
По моим стонам. Моим дрожащим пальцам. Моим царапинам на его спине.
— Ты специально носишь такую чёртову рубашку?
— А ты специально так стонешь, когда я целую твою шею?
Ничья. Оргазм позже.
Утро.
Он спал. Я смотрела на него. А потом — тихо взяла его рубашку, натянула на себя и отправилась делать кофе.
Это был странный момент. Не «утро после». А «утро впервые без паники». Без желания сбежать или исчезнуть. Я улыбалась, пока стояла у плиты в его рубашке и в своих кроличьих тапочках.
Он проснулся. Потянулся. Поднял бровь:
— Ты только что официально стала клише.
— Угу. А ты — мужиком из женских романов.
— С кубиками и травмой?
— Именно.
Мы оба рассмеялись. И в этом смехе было всё.
Тепло. Надежда. И что-то вроде любви.
И знаешь, что я поняла в ту минуту, когда он подошёл сзади, обнял и уткнулся носом в моё плечо?
Что даже если всё это — безумие,
даже если всё закончится,
этот момент уже не отнять.
Он — мой.
Как и он сам.
По-настоящему. Без брони.