Запомни мое имя

1996 год, 30 мая, 12:21

Последний день. Полуночные вопросы

Хогвартс в последний день пятого курса всегда был странным.
Он будто выдыхал.

Коридоры ещё шумели, чемоданы гремели по каменному полу, совы метались под потолком, а в воздухе висело это ощущение: всё закончилось... и ничего на самом деле не закончилось.

Золотая четвёрка оккупировала привычный угол в гостиной Гриффиндора. Пергаменты, чернила, свернутые письма — мини-почтовое отделение имени «пожалуйста, отпустите меня в Блэквуд Мэнор».

Гермиона писала сосредоточенно, почти торжественно. Почерк — идеальный, абзацы выверены.

— Я объяснила, — сказала она, не поднимая глаз, — что поездка важна для моего магического развития, практики, контактов и...
Она на секунду задумалась.
— ...для будущей карьеры.

Рон фыркнул, размазывая чернила по пергаменту.

— Я написал: «Мам, пап, пожалуйста, можно я поеду. Там безопасно. Очень. Честно. Моника присмотрит».
Он посмотрел на Монику.
— Ты же присмотришь?

— Я — нет, — спокойно ответила она. — Но замок да.

Гарри сидел чуть в стороне, письмо Сириусу уже было почти закончено. Он перечитал последнюю строчку, нахмурился и дописал ещё одну — будто боялся не договорить.

Моника не писала.

Перед ней лежал чистый пергамент, перо — отложено. Мысли шли слишком плотно, чтобы их можно было аккуратно уложить в строки.

Пятый курс заканчивался.
Амбридж — изгнана.
Дамблдор — снова директор.
Волдеморт — официально вернулся.

Мир сделал резкий поворот, и времени на раскачку больше не было.

Шестой курс, — подумала Моника.
И сразу за этим — выбор.

Староста Гриффиндора.
Или... староста всей школы.

Она помнила рассказы отца. Сухие, почти без эмоций, но с тем самым взглядом, который появлялся у Локлена Блэквуда, когда он говорил о вещах, изменивших его навсегда. Староста школы — не значок. Это ответственность, доступ, знания... и слишком много тайн.

А тайн в Хогвартсе и без того хватало.

Мысль сама собой скользнула в сторону, от которой у Моники неприятно сжались пальцы.

Полуночный круг.

Трое.
1970–1977.
Гриффиндор и два Слизерина.
Старосты. Все трое.

Башня старост — место, куда пускали только ночью. Рабочие столы, зачарованные шкафы, доступ к архивам, о которых ученики даже не подозревали.
И что-то, что они сделали.

Чудовище.
День.
Крики.
Запечатанная башня.

Хогвартс делал вид, что этого не было. Но взрослые помнили. Помнил Снейп. Помнил её отец.
И кто-то из Полуночного круга позаботился о том, чтобы их голоса не исчезли полностью.

Дневники.

Три.

Моника медленно подняла взгляд.

— Вы ведь тоже об этом думаете, да?

Гермиона сразу отложила письмо.

— О дневниках? — тихо уточнила она.

Гарри кивнул.
Рон тяжело вздохнул, будто ему предложили дополнительный курс без выходных.

— Отлично. Я уже надеялся, что мы просто поедем отдыхать. Но нет. Конечно, нет.

Моника заговорила, будто продолжала мысль, давно звучащую в голове:

— Дневник Принца Полукровки.
— Дневник Серебряного языка.
— И Дневник Монарха без короны.

— И все трое, — подхватила Гермиона, — были достаточно умны, чтобы не оставить их в очевидных местах. И достаточно самоуверенны, чтобы быть уверенными: их найдут те, кто должен.

— Ладно, — сказал Рон. — Начнём с простого. Полукровка. Очевидно же — зелья. Подземелья. Что-нибудь, где пахнет смертью и котлом.

Гарри задумался.

— Или библиотека. Не основная. Запретная секция. Или... книги, которые никто не открывает.

— Серебряный язык, — продолжила Моника. — Это либо дипломат, либо манипулятор. Слова как оружие.

— Зал трофеев, — неожиданно сказала Гермиона. — Там имена. История. Признание. Или... зал суда Визенгамота в миниатюре.
Она поморщилась.
— Хотя это слишком заметно.

— А Монарх без короны... — Рон почесал затылок. — Это вообще кто? Король, но без трона?

Моника тихо усмехнулась.

— Тот, у кого есть власть, но нет официального титула.
Она подняла глаза.
— Кто-то, кто управлял из тени.

Наступила пауза.

Гарри медленно произнёс:

— Кабинеты. Закрытые. Те, куда пускают не всех. Или...
Он посмотрел на Монику.
— Старосты.

Слова повисли в воздухе.

Башня старост.
Запечатанная.
Забытая.
И слишком важная, чтобы быть просто легендой.

Рон простонал и уронил голову на стол.

— Я так понимаю, у нас до самого конца Хогвартса неразгаданные вопросы будут?
Он повернул голову к друзьям.
— Когда мы просто учились, а не разгадывали что-то?

Моника улыбнулась — устало, но по-настоящему.

— Не наш стиль, Рон.

За окном хлопнули крылья сов.
Каникулы были уже совсем близко.
А вместе с ними — Блэквуд Мэнор, шестой курс...
и тайны, которые больше не собирались ждать.

Утро наступило подозрительно рано.

Едва солнце коснулось витражей, как в спальне Гриффиндора раздалось знакомое ух-ху — совы. Много сов. Слишком много, чтобы это было совпадением.

Гарри сел на кровати первым — инстинкт выживания за годы обучения. Рон, ещё не открывая глаз, пробормотал:

— Если это снова письмо от мамы с уточняющими вопросами... я притворюсь мёртвым.

Но нет.

Письма были короткие. Чёткие. И — самое главное — с одинаковым смыслом.

Разрешено.

Гермиона читала своё дважды, будто проверяя, не исчезнут ли слова.

— Они согласились, — сказала она почти шёпотом. — Я... я правда еду.

— А я говорил, — Рон ухмыльнулся, размахивая пергаментом. — Моё письмо было шедевром дипломатии. Минимум слов — максимум эффекта.

Гарри держал письмо Сириуса, сжимая край пергамента пальцами. Уголки были слегка обожжены — типичный Блэк, ничего нового.

— Он написал, что Блэквуд Мэнор — одно из немногих мест, где он будет спокоен за меня, — тихо сказал Гарри.
И добавил уже с кривой улыбкой:
— И что если я не поеду, он лично явится за мной.

Моника даже не удивилась.

Её письмо было... ожидаемым.
Коротким. Без лишних слов.

«Привози друзей. Дом открыт.
Л.»

Она сложила пергамент и убрала в карман мантии, словно это было не разрешение, а подтверждение очевидного факта.

— Тебе вообще когда-нибудь что-нибудь запрещали? — спросил Рон с лёгкой завистью.

Моника пожала плечами.

— Только сомневаться в себе.

Сборы прошли быстро. Чемоданы захлопывались, книги исчезали в сумках, последние взгляды — на башни, лестницы, окна, которые за пять лет стали почти родными.

Хогвартс провожал их молча.

К полудню все ученики уже стекались к выходу. Шум, смех, крики, кто-то прощался до следующего года, кто-то клялся писать каждую неделю (и, конечно, не будет).

Вместе со всеми золотая четвёрка направилась к Хогсмиду.

Дорога была знакомой, но ощущалась иначе — легче. Без Амбридж. Без её розовой тени. Воздух словно стал чище.

— Странно, — заметила Гермиона. — Обычно в конце года я чувствую усталость. А сейчас...
— ...как будто начинается что-то новое, — закончил за неё Гарри.

Моника шла чуть впереди, чемодан послушно катился за ней.
Она оглянулась на друзей — живых, смеющихся, настоящих.

Блэквуд Мэнор, — подумала она.
Дом, где стены помнят больше, чем говорят.
Дом, где, возможно, ответов будет не меньше, чем вопросов.

В Хогсмиде их уже ждал поезд. Пар стелился по платформе, смешиваясь с голосами, запахом угля и этим вечным ощущением дороги.

Следующая остановка — Кингс-Кросс.
Платформа 9¾.

И лето, которое явно не собиралось быть спокойным.

1996 год, 2 июня, 14:55.

Блэквуд Мэнор встретил их так, как умел только он: тишиной, в которой было слишком много смысла.

Старые ворота закрылись за экипажами с глухим, тяжёлым звуком, будто дом лично ставил печать: внутрь — можно, назад — уже не факт.

Гарри, Рон и Гермиона уже были здесь когда-то, в далёком, почти наивном 1992-м. Тогда Мэнор казался им просто большим, мрачным и пугающе богатым домом.

Сейчас же он ощущался иначе.

— Такое чувство, будто он нас узнал, — пробормотал Рон, глядя на фасад.
— Он не забывает, — спокойно ответила Моника. — Никого.

Она повела их внутрь, уверенно, будто коридоры были продолжением её собственных мыслей. Они и правда что-то помнили: поворот у лестницы, галерею портретов, длинный коридор с окнами на сад... но Мэнор любил сбивать с толку. Без Моники они бы точно свернули не туда.

Башня, где находилась её комната и гостевые для золотой четвёрки, была высоко — почти над всем домом. Ступени были узкими, старинными, слегка скрипели, будто перешёптывались между собой.

— Всё ещё ненавижу эти лестницы, — выдохнул Рон на середине.
— Они ненавидят тебя в ответ, — флегматично заметила Моника.

Наверху их ждали светлые, удивительно уютные комнаты: большие окна, плотные шторы, камин, старые ковры с гербами Блэквудов. Чемоданы сами расползлись по местам — магия Мэнора не терпела хаоса.

— Располагайтесь, — сказала Моника, задержавшись у двери. — Я скоро.

Она не объяснила, куда идёт. И никто не спросил.

Дом звал её.

Коридоры Блэквуд Мэнора были тихими, как будто шаги растворялись в воздухе. Моника шла медленно, почти не замечая, куда сворачивает.

Полуночный круг.
Три дневника.
Башня старост.

И поверх этого —
Пророчество Дракулы.

Девять наследников.
Девятый — полное перерождение Графа.

Она знала эту легенду с детства. Как и то, что пророчество было разорвано в день изгнания семьи из Румынии. Первая часть — спасена, спрятана, передавалась из поколения в поколение. Вторая — утеряна. Продана. Перепродана. Исчезла.

Иногда Монике казалось, что хуже неизвестности может быть только мысль: кто-то сейчас держит её в руках.

Если она вообще ещё существует.

Ноги сами принесли её туда, где мысли всегда становились громче.

Библиотека.

Двери впустили её без звука. Высокие стеллажи уходили в тень под потолком, пыльные лучи солнца пробивались сквозь витражные окна. Здесь пахло старой бумагой, магией и тайнами, которым было слишком много лет, чтобы они забылись.

Моника остановилась у порога.

Если где-то в Блэквуд Мэноре и могли быть ответы — то именно здесь.

Библиотека Блэквуд Мэнора встретила Монику мягким светом камина и тихим шелестом страниц, будто дом сам перелистывал собственную память.

И именно там она её увидела.

Саванна.

Она сидела за столом у огня, склонившись над разложенными рукописями. Свет от пламени цеплялся за её светлые, естественно вьющиеся волосы, делая их почти золотыми. Платье было дорожным — аккуратным, собранным, будто она действительно куда-то собиралась. Сумочка стояла рядом, уже приоткрытая: из неё выглядывали пергаменты, книга, рукоять волшебной палочки.

Картина была такой... домашней, что у Моники на секунду сбилось дыхание.

Она не должна была быть здесь.
Локлен сказал, что Саванна уехала — презентация, издатели, встречи.
Саванна всегда уезжала.

— Саванна? — голос Моники прозвучал тише, чем она ожидала.

Женщина даже не вздрогнула.

Моника сделала пару шагов вперёд, словно боялась, что это просто мираж между стеллажами.

— Папа говорил, что ты будешь на презентации своей новой книги... — осторожно сказала она. — Ты решила остаться?

Слова повисли в воздухе.
Камин треснул, выбросив искру.
Саванна не ответила.

Моника сглотнула. В груди что-то неприятно сжалось — не остро, а тупо, как старая, зажившая, но никогда не исчезнувшая рана.

— Саванна... — она чуть склонила голову. — Ты никогда не задумывалась, почему я перестала называть тебя мамой?

Её губы едва заметно поджались. В этом не было детской обиды — только усталое, взрослое принятие.

Тишина.

Саванна медленно, почти механически начала складывать свои вещи в сумочку. Рукописи. Книгу. Палочку. Движения были аккуратные, будто она боялась сломать не предметы — себя.

Она встала.

Прошла мимо.

Мимо Моники.
Будто той и не существовало.

Дверь библиотеки тихо закрылась за ней.

В коридоре Саванна наконец позволила себе вдохнуть глубже. Рука дрогнула, когда она смахнула слезу со щеки.

Прости меня, моя родная Мони.
Я не в силах говорить с тобой. Если я заговорю — ты увидишь, насколько глупа и жалка твоя мама.

В библиотеке Моника осталась одна.

Она смотрела на огонь. Дрова трескались, ломались, превращались в угли — и всё это почему-то казалось слишком символичным, чтобы быть случайным.

Никаких слёз.
Никакого гнева.

Просто тишина внутри, где давно уже всё решено.

Через несколько секунд Моника развернулась и вышла.
Назад — в башню.
К друзьям.
Туда, где её хотя бы видели.

Моника поднималась по винтовой лестнице башни, когда над стеклянным куполом мелькнула тень.

Орёл.

Большие, сильные крылья рассекали воздух почти бесшумно. Птица держала в когтях запечатанное письмо с гербом Блэквудов — чёрный орёл на серебре. Личный почтовый Локлена.

Куда же ты полетел, красавчик...
Мысли Моники на секунду снова вернулись к пророчеству, к дневникам, к вещам, которые её отец знал — и не всегда говорил.

Чем выше она поднималась, тем отчётливее становились другие звуки.

Голоса.

Тонкие, быстрые, переливчатые — домовые эльфы. Они что-то обсуждали, спорили, шуршали тканями и... хихикали.

Моника ускорила шаг.

Дверь в общую гостевую — ту самую большую комнату, соединявшую спальни Гарри, Рона и Гермионы, — была распахнута.

И картина внутри была... максимально не тем, что она ожидала.

Гарри стоял с раскинутыми руками, пока вокруг него летали эльфы с мерными лентами.
Рон хохотал, пытаясь увернуться от особенно шустрых пальцев.
Гермиона пыталась сохранить достоинство, но её всё равно щекотали под локтями.

А в центре всего этого хаоса — Локлен Блэквуд.

В домашней одежде, с расстёгнутым воротом рубашки и рукавами, закатанными до локтей. Он спокойно, почти по-директорски, следил за процессом.

— Нет-нет, длину рукава возьмите ещё раз. И плечи. Да, вот так.

Моника остановилась в дверях — и вдруг поняла, что улыбается.

— Я что-то пропустила? — спросила она.

Локлен поднял голову, и его строгий, чёрноглазый взгляд тут же стал мягче.

— А, Мони. Отлично, ты вовремя.
Он кивнул в сторону ребят.
— Похоже, в Блэквуд Мэноре будет званый ужин. Возможно.

— Возможно? — переспросила она.

— Магический мир сейчас... нервный. Некоторые гости подтвердились, некоторые — нет. Но даже если не сейчас, то летом ужин точно будет.
Он усмехнулся.
— Костюмы никому не повредят.

Рон вытянул руку.

— Я официально люблю этот дом.

Моника посмотрела на отца внимательнее.

— И кто приглашён?

Локлен чуть приподнял бровь.

— По нескольким магам пока неизвестно.

Моника прищурилась. Очень характерно. Очень по-Блэквудски.

Локлен вздохнул.

— Да. Они будут точно.

— Малфои, — пробормотала она.

Он ничего не сказал. И этим всё сказал.

Моника закатила глаза, нахмурив брови.

— Серьёзно, пап...

— Это политика, Мони, — спокойно ответил он. — И старые долги.

Она отвернулась, скрестив руки.

Ей совсем не хотелось видеть Драко за ужином.
Не после его значка дружинника Амбридж.
Не после того, как он стоял по другую сторону.

Да, она его любила.
Но любовь не отменяла обиды.

И эта обида пока что сидела в ней куда крепче, чем она была готова признать.

«Вспоминая тот день, я думаю, что была бы рада увидеть тебя за тем самым столом.
Тебя — который всё ещё любил меня.
Или хотя бы того, кто достаточно хорошо делал вид.

Иногда я думаю: если бы я тогда знала, кем ты станешь... я бы смотрела на тебя дольше. Молчала бы меньше. И простила бы раньше.

Но мы, Блэквуды, всегда платим за то, что любим слишком сильно.»

Из личных записей Моники Блэквуд. 2001 год.