Несломленный [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

"Пару слов от меня после затяжного молчания. 

Эта глава давалась и дается мне с трудом, так как здесь я описываю достаточно сложные чувства, крайне омерзительные и страшные ситуации, которые могут произойти с людьми. Что-то я испытывала сама в своей жизни, поэтому знаю, что в момент нападения испытывает жертва, какие чувства ее захлестывают, что-то (слава Богу) нет, но все это в целом мне все равно приходилось и приходится до сих пор пропускать через себя. Учитывая, что я крайне эмоциональный человек, я ощущаю неимоверную тяжесть на сердце всякий раз, когда погружаюсь в это дерьмо,  и часто впадаю в депрессивное состояние, из-за чего написание главы усложнялось и усложняется до сих пор. Я не стала в красках описывать те действия, которые могут вызвать у любого человека, как минимум, омерзение и желание вырвать это из себя, так как мне не хотелось подвергать вас таким впечатлениям и оставлять их после прочтения. Тем не менее я желаю, чтобы каждый из вас (только через чтение, а не другими способами) понял ту боль, тот ужас, которые прожили главные герои (да и не только они) этой истории, потому что книги  - это жизни, которые мы проживаем, эмоции и чувства, которые испытываем, часть нас, которая живет долгое время (если книга, конечно, запала в сердце). Люблю Вас безмерно. Обнимаю каждого"

                                                                                                                            Ваша Арабелла.

Когда ты маленький, тебе кажется, что все в этом мире исповедуют добро. В твою маленькую голову не приходит мысль, что кто-то может желать тебе зла, что кто-то способен жестоко обращаться с животными и людьми, что кто-то получает удовольствие, видя страдания другого человека. Когда ты маленький, твоя проблема – дадут ли тебе разрешение погулять сегодня, встретишься ли ты со своими друзьями, купят ли тебе мороженое и сможешь ли ты посмотреть мультфильм по телевизору. Разве ты можешь всерьез воспринимать слова взрослых, твердящих тебе, что люди могут быть злыми? Что они бывают беспощадными? Что у некоторых из них нет сердца? Разве ты можешь себе такое представить, когда твое сердце такое большое и живое? Разве ты, не знающий разочарований, злобы и прочих отравляющих чувств, ... разве ты можешь поверить в это? Нет.

Ты бежишь навстречу этой жизни, бежишь, зная, что все будет хорошо, что каждое твое падение будет сопровождаться только разбитыми коленями, но не разбитым сердцем, что ты обязательно встанешь и пойдешь дальше ловить бабочек, пойдешь дальше слушать аромат цветов, что растут на поляне возле школы, пойдешь дальше, чтобы увидеть своих друзей и сыграть с ними в прятки, пойдешь дальше, чтобы вернуться домой и обнять крепко-крепко свою маму, а потом запрыгнуть на колени к папе и прижаться к его теплой шее. Потому что так заведено. Потому что это нормально.

И я бежал. Бежал изо всех сил, чувствуя, как рыдания душат меня, ощущая этот животный страх, из-за которого немеют твои конечности, понимая, что я все равно упаду, ... упаду, но уже не встану. Потому что на свете есть злые люди, которые любят, когда тебе больно, когда ты умоляешь их, стоя на коленях, чтобы они отпустили тебя, но слышишь в ответ: «Ведь мы с тобой еще не поиграли». Тогда я понял, как жесток этот мир. Это было тогда, когда тебе впервые нравится девочка, и ты ходишь за ней, дергаешь за хвостики, невзначай касаешься ее мягкой руки и украдкой кидаешь взгляды, надеясь, что все это взаимно, когда ты сидишь над тетрадкой и зубришь правила, потому что завтра контрольная, когда после школы ты идешь не домой, а кататься на ледянки с горки. Мне было всего лишь одиннадцать. Всего-то одиннадцать, когда этот зверь забрал у меня все мои счастливые воспоминания, все то хорошее, чем был наполнен и без того мой угнетенный мир.

Я помню сырость, запах плесени, бесконечное журчание воды, ее всплески, а еще крики других, те ужасные крики детей, что были в соседних комнатах, лязг металла, хриплые стоны мальчиков, лежащих рядом со мной и умирающих от разорванных органов. Помню, как его грубые руки схватили меня, зажимая рот и нос, как я брыкался, пытался вырваться из его цепких лап, а он бил меня, орал и приказывал повиноваться ему. Помню, как в один момент все вспыхнуло красным цветом, а затем мир погас, словно лампочка в пустой комнате, как краски стали уходить и все стало черно-белым. Помню, как кричал, вопил, что есть мочи, бился головой об деревянный пол, как стер в кровь пальцы и ногти, скребя ими доски. Помню, как лежал на полу, зажмурив глаза, дрожал всем телом, скулил, как щенок, брошенный на улицу, а затем попытался заткнуть свои окровавленные ягодицы школьной рубашкой с моими инициалами. Помню, как положил руку на мою голову и стал поглаживать мои волосы, говоря, что я «умничка», что мне обязательно понравится в следующий раз.

Я помню. Я. Все. Помню.

Чьи-то сапоги встали на уровне мои глаз, но я продолжал лежать на холодном полу, ощущая свою никчемность. Чья-то рука коснулась моих волос, и чей-то голос негромко прозвучал:

- Ты умничка.

Я улыбнулся. Правда? Я умничка? Меня снова отбросило в прошлое.

- Узнаешь его? – спросил папа, ударив меня по ноге.

Я не совсем понял, о ком он говорит, когда мои руки затрещали и меня вновь подняли в воздух. Лязг цепей резанул ухо, и я зажмурился, тряхнув головой, а затем увидел его. Ненависть, гнев, злость, омерзение – все это захлестнуло меня, и я заорал во все горло, дернувшись в сторону того человека, который причинил нам столько боли, который заставил нас страдать так много лет. Я до сих пор помню все, что он сделал, каждый день проживаю ту ночь, что стала для меня роковой, вижу лица тех мертвых детей, что лежали рядом со мной, слышу крики Рафаэля из соседней комнаты, пока его заставляли смотреть на все, что там происходило, хлещущуюся кровь из раны на груди у Зейна, как он со свистом дышал, а мы умоляли его не закрывать глаза, Эйдена, забившегося в угол и пытающегося перерезать себе вены, Джейми, покрытого гематомами и колотыми ранами, Харви, закованного в цепи и окровавленным ртом – я помню каждое мгновение.

Он смотрел на меня с блаженной улыбкой на лице, смотрел и наслаждался, смотрел и пребывал в состоянии эйфории. Темная копна нечесанных волос, рябая кожа, поросячьи голубые глазки, тонкие, покрытые корочкой губы, широкий толстый нос, покоящиеся на нем старые очки в желтой оправе...И та самая рубашка, в которой он бывал в своем домике в лесу, приходя к нам, с его инициалами «Б.К. Вольт – Бальво Кроу Вольт».

- Посмотри в какого красавца ты вырос! – он подошел ко мне и провел рукой по животу. – Ты идеален.

- Выродок! – завопил я. – Подонок!

Я пинал ногами воздух, орал как резанный, изо всех сил старался разорвать цепь, чувствуя, как кровь льется по рукам, потому что хотел убить его, потому что желал зарезать своего отца, что издевался на Билл и над мной. От испуга Бальво отбежал назад и трусливо посмотрел на моего папашу, с лица которого сползла улыбка.

- Ну почему ты так кричишь? – ласково защебетал Бальво. – Я не сделаю тебе больно.

- Правда? – задохнулся я от гнева. -Так же, как ты говорил это семь лет назад, держа нас в холодной сыром, насквозь прогнившем доме, и уродуя психику?!

- Пойми..., - Бальво приблизился, но я снова стал пинать воздух, и тогда люди отца, что появились как тени, схватили их и обвязали веревкой. – я всего лишь хотел показать вам, что такое удовольствие, что помимо отца и матери вас могут любить другие люди.

Я заорал еще громче, изумляясь тому абсурду, что выливался изо рта этого выродка.

- Любить?! – кричал я во все горло. – Любить... Психопат ты несчастный, ублюдок! Что ты знаешь о любви?! Что ты, черт бы тебя побрал, знаешь о любви?!

Бальво приблизился ко мне, и я покачнулся, однако это не помешало ему схватить меня в свои цепкие объятия и начать покрывать тело поцелуями. Слезы брызнули из глаз, грудь задрожала от застрявших в ней криков, все мои мышцы, все сухожилия напряглись с такой силы, будто кто-то натягивал их; лицо покраснело, шея на вене вздулась, пот градом тек с меня – я не мог дышать. Я задыхался, пытаясь оторваться от демонов прошлого, что бежали за мной, пытались утащить обратно во тьму, туда, где все внутри меня умерло.

- Отпусти меня! – завыл я. – Не смей меня трогать!

Но он продолжал, что-то говоря, и ужасная боль в груди затопила меня, затуманив разум, перекрыв все остальные чувства. В ушах стоял грохот, стены трещали от моих воплей, тело с каждой секундой немело все больше, и я стал проваливаться в непроглядную тьму, падать, как это делала Алиса, попав в яму. И если она выбралась из нее, то я не в силах был это сделать.

Кто-то бил меня по лицу, кричал, звал по имени, а потом мое тело упало и на него вылили ушат холодной воды, и я закричал, как ребенок, только что появившийся на свет. Перед мной встало лицо отца, и мне показалось, всего на долю секунды, что он страдает, потому что страдаю я, потому что все внутри меня плавиться от агонии.

Папу трясло.

- Извини, - сказал он, а затем прижался лбом к моему. Я почувствовал, что он плачет.

- Развяжи мои руки, - умоляюще прошептал я. – Мне страшно! Пожалуйста! – заплакал я. - Я не могу находиться рядом с ним...

Отец повиновался, сделав все очень быстро.

- Бальво, принеси бинты, - проорал он, увидев мои запястья.

Жизнь вытекала из меня, но я видел человека, что смотрел на меня с каким-то отчаянием.

- Вы чудовища! – закричал он. - Как вы могли с ним это сделать?!

- Закрой свой рот! – заорал отец, резко обернувшись к нему, - и сделай то, что я приказал

Они пришли за мной, стояли рядом, шептали «Убей, убей, убей», а я молча смотрел на своего отца, лицо которого было белее стены. Иногда я представляю себя отцом и задаюсь вопросом: «Смог бы я причинить боль маленькому ребенку? Смог бы я слушать его крики и наслаждаться ими? Смог бы я смотреть на то, как он корчится от боли, и пребывать в состоянии эйфории?». Нет, не смог бы. Каждый раз, когда я вижу, как страдает ребенок, мне плохо, просыпается палач, которое хочет убить мучителя и забрать невинное существо к себе, сделать его счастливым, подарить ему счастье, поводы для улыбок, прекрасное детство, которое он будет вспоминать в старости. Но мой отец... Как он может делать это с нами? Как он может поступать так с Айрис, когда она нуждается в нем как ни в ком другом? Когда Валери загораживает собой Айрис, не давая избивать итак искалеченную душу? Как он может не любить их, проклинать за то, что они девочки, называть их немощными, запирать дом и издеваться? Как? Как он может смотреть на их слезы и не чувствовать сожаление, вину и горечь? Как он мог отвернуться от меня тогда, когда я больше всего хотел видеть его рядом? Когда я нуждался в его поддержке, словах утешения, крепких и теплых объятиях, которые должна быть в каждом нормальной семье? Я никогда не чувствовал, что у меня есть дом, любящие родители, готовые поддержать меня в любую минуту, стоящие за моей спиной, как скала, защищающие своего ребенка до собственной погибели. Нет. Я был одинок, смотрел на детей и завидовал им, мечтал о том, чтобы меня, Айрис и Валери забрала к себе отец Игнасио, который любил просто за то, что я есть. Любил и любит таким, какой я есть, и не пытается изменить, сделать таким, каким ему хочется меня видеть.

Я смотрел на отца, на то, как его рука двигается по моему лицу, гладит окровавленную кожу, треплет волосы, и не понимал, как он может быть таким – черствым, бессердечным, бездушным. Когда Бальво появился рядом с аптечкой в руках, я почувствовал всю абсурдность ситуации, как смешно это все выглядит со стороны, и рассмеялся, не в силах остановиться. Мышцы тела адски ныли, кровь продолжала течь, но не так сильно; папа недоуменно смотрел на меня, звал по имени, снова бил по лицу, чтобы привести в чувство, но безрезультатно – я гоготал во все горло, ощущая в себе животное, дикое начало. Одарив отца несколькими резкими ударами в лицо и вырубив его, я уставился на посеревшего Бальво, улыбка которого исчезла в мгновение ока. Теперь я буду наслаждаться его страданиями.

- Бальво, - ласково позвал я его. – Бальво. Ты сказал, что хотел показать, как умеют любить другие, верно?

- Да. – прошептал он, нервно оглядываясь на моего отца, что без сознания лежал на полу, залитом МОЕЙ кровью.

- Ты все еще хочешь это сделать? – покорно спросил я.

Глаза его заблестели, на лице появилась улыбка.

- О да! - с благоговением воскликнул он.

- Ты обещаешь, что мне понравится?

- Обещаю, мой сладкий мальчик!

- Тогда умоляю тебя, кричи так громко, чтобы я, когда буду разрезать твою грудную клетку, не слышал ее хруста! – загрохотал я, упиваясь тем, как его выражение лица поменялось, и на нем появился ужас. – Я буду медленно мучить тебя, слушать твои вопли, видеть искаженное от боли лицо - обещаю, я запечатлю каждый момент, каждую секунду, чтобы потом, сидя перед камином в темные зимние ночи, с наслаждением вспоминать их-, а затем вырежу твое сердце и отдам на съедение собакам. Отомщу за каждого из нас, за всех, кого ты заставил ненавидеть эту жизнь и себя.

Я сделал шаг вперед, ощущая дрожь, расползавшуюся по телу, а он – назад. Инстинкт охотника завладел мною. Я хищно улыбнулся, предвкушая дальнейшие действия этого монстра, отца, представлял, как убью одного за Билл, а другого – за нас, чувствовал запах крови. Бальво так испугался, что джинсы в области паха потемнели и промокли.

- Что такое? Ты испугался? – спросил я нежно. – Тогда почему ты еще здесь?

Его губы задрожали, и он издал крик ужаса. Ринувшись в проем двери и исчезая за стеной, а я, схватив цепь и привязав ею отца к стене, двинулся за ним, намереваясь покончить с прошлым этой ночью.