Часть 77. Ближе к концу?
Дверь ещё дрожала, когда тишина очень резко накрыла базу. Ни шагов, ни дыхания. Только глухой звон в ушах. Альбина ушла, и вместе с ней вынесло воздух.
Валера стоял посреди подвала, не двигаясь, не моргая. Словно его действительно облили ледяной водой. Плечи напряжены, руки опущены, пальцы подрагивают, не от страха, а от того, что внутри что-то сорвалось с креплений.
Никто не говорил.
Вахит опустил взгляд в пол, сжав челюсть так, что по скулам пошли бугры.
Марат сидел, уперев локти в колени, и смотрел в одну точку.
Андрей вообще отвернулся к стене, будто это помогало не слышать её слов, которые все ещё висели в воздухе.
Вова стоял ближе всех к двери. Он не шевелился.
Валера медленно вдохнул. Очень медленно. Так дышат перед дракой или перед тем, как сделать что-то, что потом назад не отмотать.
Потом поднял голову. Глаза у него были уже пусты и злые одновременно, опасное сочетание. И в следующую секунду он сорвался с места.
Он не шел. Он рванул. Два шага. Резкий замах. И кулак влетел Вове прямо в челюсть с глухим, тяжелым звуком, словно по сырому мясу.
Вова отлетел назад и ударился плечом о стену. Не упал, удержался. Но голова дернулась, зубы клацнули, во рту сразу прошел металлический привкус. Марат дернулся, но Вахит поднял руку: не лезь.
Валера: ТЫ НАХУЯ ЕЙ СКАЗАЛ?! — заорал он, так что голос сорвался, стал хриплым и звериным. — КТО ТЕБЯ, СУКА, ПРОСИЛ?!
Он шагнул к Вове снова, сжимая кулаки, будто хотел продолжить. Вова выпрямился, вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и тоже взорвался.
Вова: А ТЫ ЧТО, БЛЯДЬ, ДУМАЛ?! — заорал он в ответ. — Что будешь тянуть как всегда?! Что она ничего не узнает?!
Валера: Я САМ ХОТЕЛ ЕЙ СКАЗАТЬ! — рявкнул он, почти приближаясь к нему. — САМ, ПОНЯЛ?! НЕ ТЫ, СУКИН ТЫ СЫН!
Вова: Когда, Турбо? — он шагнул на встречу, уже не прячась. — Когда она бы узнала от мусоров?! Или от каких-нибудь тварей с района?! Ты бы тянул до последнего, как всегда!
Валера резко толкнул его в грудь.
Валера: НЕ ТВОЕ ДЕЛО БЫЛО! — прошипел он. — ОНА МОЯ, БЛЯДЬ, ДЕВУШКА! МОЯ! Я ДОЛЖЕН БЫЛ РАССКАЗАТЬ!
Вова: А ЭТО БЫЛА ЕЁ ТЕТКА! — заорал тот в ответ, и в этом крике была не злость, а боль. — ЕЁ СЕМЬЯ, ПОНЯЛ?!
Эти слова ударили сильнее чем кулак. Валера замер на секунду. Руки опустились, но взгляд стал ещё тяжелее.
Вова: Я не думал... — старший выдохнул, уже тише, но жестко. — Я не думал, что она так скажет. Я не думал, что она уйдет.
Валера: А ты вообще думал?! — снова сорвался Турбо. — Ты хоть раз подумал, что будет с ней?! С нами?!
Вова: Я думал, что хуже уже не будет, — резко ответил Вова. — Она все равно бы узнала. Только позже. И не от нас, а от чужих. И было бы куда больнее.
Тишина снова накрыла подвал. Тяжелая.
Марат наконец поднялся.
Марат: Хватит, — сказал он глухо. — Вы оба уже всё сделали.
Валера медленно отошел на шаг. Потом ещё. Он провел рукой по лицу, будто хотел стереть все, что произошло за последние десять минут. Грудь у него поднималась тяжело, дыхание сбивалось. И впервые за все время он выглядел опустошенно, словно у него отобрали то, что держало его на ногах.
Валера: Она... — начал он, но осекся. — Она сказала, что жалеет.
Он усмехнулся. Коротко, криво и без радости.
Валера: Сказала, что жалеет, что связалась со мной.
Никто не ответил: потому что не знали, что вообще говорить сейчас.
Тишина затянулась. Слишком долго. Каждый думал словно о своем. Но на самом деле, в голове они крутили слова Альбины, её взгляд, её слёзы.
Марат шагнул ближе, сел обратно, но уже иначе: не сгорбившись, а ровно. Затем слегка усмехнулся, словно вспомнил что-то.
Марат: С ней когда семечки жуешь и болтаешь, — тихо сказал он, — у нас даже разговоры другие становились. Я с ней даже материться не хотел. Не потому что было неловко. А потому что... — он замолчал, не находя слов.
Андрей: Потому что она напоминала, что мы ещё не совсем скоты, — выдохнул он резко, а затем усмехнулся. Без радости.
Он замолчал, потер ладонью затылок и добавил уже тише, глухо.
Андрей: С ней рядом мы не пацаны с района. А люди.
Марат кивнул. Медленно.
Марат: Вот именно, — сказал он. — Сидишь, семечки щелкаешь, болтаешь про ерунду...и вдруг ловишь себя на мысли, что завтра вообще может быть нормальным. Не разборки, не кровь. А просто день.
Они переглянулись, словно сошлись на одной мысли.
Вахит: Я когда с ней впервые встретился, — начал Зима, доставая из пачки сигарету, — точнее, когда мы упали вместе, она обещала мне пирог приготовить. И знаете, когда я понял, что она сеструха моя родненькая?
Он затянулся и с легкой ухмылкой, вспоминая тот самый день, запрокинул голову.
Вахит: Когда пришел к ней за этим самым пирогом, — пацаны сразу поняли, о чём речь. — Так что, Турбо, — он слегка кивнул в его сторону, после чего кудрявый взглянул на него полным болью глазами. — Она твоя девушка, девка, тёлка...или как вы там это называете. Но и ты не забывай что она нам так то тоже не чужая.
Марат: Вы как хотите, пацаны, — он отряхнул с себя пыль и кивнул взглядом на дверь, — а я её не брошу, пусть тапками в меня кидается. Она сейчас в такой боли, что ищешь виноватого во всём дерьме и ей нужна помощь. А мы... — он оглядел всех, — мы просто оказались ближе всех..
Марат сделал несколько шагов в сторону двери, как голос Андрея его остановил.
Андрей: Подожди, — блондин схватил спортивку, лежащую на диване, — я с тобой.
Вова: Глупостей не наделайте, — в спину бросил старший.
Марат: Не ссы, Вован, — Суворов усмехнулся, хлопая старшего по плечу. — Альбина наша, а за наших мы до конца.
И Марат с Андреем ушли. Валера смотрел им вслед, мысленно благодаря скорлупу за их упрямство, которое в такие моменты очень выручает их. Альбина, возможно, выгнала бы Валеру если бы он поплёлся за ней. Но он был уверен, что эти два настырных ребёнка сумеют расположиться к ней вновь.
Вахит же, сидел в своих мыслях. Лысый вспомнил день, когда впервые познакомился с Альбиной. В магазине. Затем их «судьбоносную» встречу. Её пропажу. Он никогда не испытывал к ней чувств, нежели по-настоящему братских.
Вова лишь томно выдохнул, крутя в голове свой поступок раз за разом. Он сам не понимал, правильно ли поступил.
Но знал одно: так было лучше для Альбины.
***
Альбина шла в сторону своей квартиры, спотыкаясь о собственные шаги, будто ноги перестали слушаться, будто тело двигалось отдельно от головы. Слезы текли без остановки, она даже не пыталась их сдерживать, вытирала ладонью, рукавом пальто, тыльной стороной руки, размазывая по щекам, по подбородку, по губам, и всё равно они снова катились, горячие, обжигающие, такие, что резало глаза. Она пыталась дышать ровно, пыталась заставить себя идти быстрее. Но дыхание всё равно сбивалось, грудь сжимало, как будто внутри кто-то сдавливал ребра железными тисками.
Странно было даже ей самой, но сильнее всего её ломала сейчас не сама смерть Зои. Не тот холодный кабинет, не простыня, не неподвижное тело самого близкого человека, который у неё был. Это тоже всё рвало изнутри, но где-то глубже, где боль была уже тупой, глухой, как старая рана. А вот, то что заставляло её почти задыхаться, это её собственные слова. Слова, которые она выплюнула, как ножи. Она назвала их предателями. Она сказала, что жалеет. Сказала это вслух. Громко и отчетливо. И хуже всего, она сказала, что жалеет о связи с ним. С Валерой.
Эта мысль била сильнее любого удара. Она шла и снова, снова прокручивала этот момент, слышала свой голос, видела его лицо. Сначала злое, потом пустое, потом такое, какое бывает у человека, когда в него стреляют в упор, но без крови. Она любила его. Любила до сих пор, как бы ни было больно это признавать. Это был человек, за которым она стояла как за стеной, человек, рядом с которым она впервые в жизни чувствовала себя защищенной в этом городе, где слабых жрут быстро и без лишних слов. И именно ему она сейчас всадила нож по самую рукоять.
— Дура... — выдохнула она вслух, почти неслышно, снова вытирая слезы. — Господи, какая же я дура...
Она не злилась на него так, как сказала. Она злилась на все сразу: на себя, на них, на этот проклятый район, на то, что мир снова показал, что он гнилой до самого фундамента. Но слова уже были сказаны. Их не вернуть. Они остались там, в подвале, вместе с его взглядом. И от этого становилось физически больно, так, что она сгибалась, на секунду останавливалась, хваталась за живот, будто её сейчас вырвет.
Двор был почти пустой. Поздний вечер, тусклые фонари, желтый свет, который не греет, а только подчеркивает серость стен. Где-то хлопнула дверь подъезда, где-то далеко проехал трамвай, заскрежетал рельсами, и этот звук показался ей чужим, будто из другой жизни. Альбина шла, не глядя по сторонам, полностью утонув в себе, в своих мыслях, в своей боли, и именно поэтому она не сразу заметила, как за спиной замедлился ход мотора.
Черная машина остановилась почти бесшумно. Для тех времен слишком аккуратная, слишком дорогая, не «копейка» и не «москвич».
Такие машины просто так во дворах не стояли. Но Альбина этого не увидела. Она услышала шаги только тогда, когда было уже поздно.
— Эй... — успела она сказать, обернувшись наполовину.
Дальше все произошло резко, грязно и без лишних слов. Сильная рука схватила её сзади, вторая мгновенно зажала рот чем-то влажным, резким на запах. Химия, лекарство, что-то удушливое. Она дернулась, вцепилась пальцами в чужую куртку, попыталась закричать, но звук утонул у неё в горле. Сердце рванулось, как бешеное, адреналин ударил в голову, она начала брыкаться, бить ногами, царапаться, чувствуя под пальцами грубую ткань и чужую кожу.
?: Тихо, сука, — прошипел кто-то рядом, зло, без эмоции.
Её тащили не церемонясь. Она упиралась, пыталась вырваться, но силы быстро уходили. Запах стал невыносимым, в глазах потемнело, мир поплыл, звуки стали глухими, будто она оказалась под водой. Последнее что она почувствовала, как её тело перестает слушаться, как ноги подгибаются, как кто-то подхватывает её под руки, и почти швыряет внутрь машины.
Дверь захлопнулась.
Альбина ещё пыталась сопротивляться, что-то бормотала сквозь зажатый рот, слёзы смешались с потом, с этим проклятым запахом, но сознание уходило слишком быстро. Мысли путались.
То, что она услышала последним: звук пистолета и машина двинулась с быстрой скоростью.
***