Часть 65.
На базе стояла тишина. Даже часы на стене будто тикали тише, чем обычно. Воздух пропитался ромашкой и чем-то домашним, редким для этого места, где всегда пахло табаком, металлом и дешевым кофе. Альбина уже не плакала. Только всхлипывала тихо, будто пытаясь втянуть в себя остатки боли, чтоб не разлеталось по комнате.
Вова сидел напротив, не шелохнувшись. Плечи тяжелые, руки натруженные, загрубевшие от работы и мордобоев, аккуратно держали её пальцы. Тонкие, женские, с обломанным ногтем. Он сжимал их бережно, как что-то хрупкое, словно боялся что она треснет, если отпустит.
Вова: Хватит плакать, — тихо выдохнул он, но без приказа, без нажима. — Уже все, слышишь?
Она кивнула. Её губы дрогнули, но слова не нашлись. Лишь взгляд мокрый, прозрачный, встретился с его глазами. Там не было жалости. Только понимание.
А потом, в голове промелькнула странная мысль: повезло Наташе.
Да, Наташке повезло. Потому что рядом с ней был Вова: спокойный, твердый, настоящий. Без показных фраз и фальши. Просто тот, на кого можно опереться, если мир вдруг начнет рушиться.
Вова первый, с кем она вообще познакомилась с Универсама. Тот самый день, когда они все ввалились в её магазин, шумные, в пыльных куртках, с сигаретами и ухмылками. А он, в отличие от остальных, подошел спокойно, представился и попросил прощения за своих пацанов. Принес с собой гвозди, стекло и все что надо, затем приказал скорлупе доделать всё, что они натворили. Тогда-то она впервые и подумала, что за этими блатными рожами, кроется что-то глубокое.
Теперь вот сидит напротив неё тот же самый человек. Только взрослее, уставший, но все такой же.
— Вова, — тихо позвала она. — Скажи, почему ты с самого начала так ко мне относишься?
Вова: Как? — не понял он.
— Ну... — она опустила глаза на чашку, поводила ложкой. — С добротой. С заботой. Я ж тебе никто.
Вова молчал. Долго. Потом чуть усмехнулся уголком губ, как будто вспомнил что-то далекое и болезненное.
Вова: Не знаю, Алька, — сказал наконец, — может потому что, ты мне кого-то напоминаешь.
— Кого?
Он тяжело выдохнул, почесал затылок.
Вова: Матери моей не стало, когда мне лет восемь было. Беременная она была. Её тогда машина сбила. Прям на переходе, — сказал просто, без жалости к себе, но с той хрипотцой, от которой мороз по коже. — Водила, тварь, даже не остановился. Уехал. Мать...месяц оставался до родов. Врачи не успели.
Он замолчал, глядя в пол, будто там, между плиток, все еще оставался тот день.
Вова: Я тогда, пацаном, всё мечтал, — продолжил он глухо, — сестренку хотел. Даже имя придумал.
— Какое? — неуверенно спросила та, выдавливая улыбку.
Вова: Злата.
— Злата? — будто примеряя его на язык.
Он кивнул.
Вова: Знаешь, чтоб светлая была. Чтобы золотая. Чтоб с косичками. Чтоб я за неё в школе дрался, чтоб никто не трогал.
Альбина слушала, не перебивая. Каждый его вздох откликался в груди.
Вова: Потом батя спился, — тихо добавил он. — Женился снова, на Диляре. Хорошая женщина, приняла меня как сына собственного и по сей день так. С ней Марат родился, за него я, значит, на Афгане волновался, вернулся, а этот мелкий уже в группировку пришился.
Повисла пауза. Альбина посмотрела на него, на широкие плечи, на пальцы, все ещё крепко сжимающие её руку.
— Вова... — начала она.
Вова: Что?
— Ты был бы охрененным братом.
Он хмыкнул, глаза на секунду смягчились.
Вова: А ты, нелегкой сестренкой, — усмехнулся. — Такая, что без приключений и дня не может.
Альбина тихо рассмеялась. Смех вышел сиплым, но настоящим. Первый за все утро.
Вова потянулся, откинулся на спинку стула и потер шею.
Вова: Знаешь, я теперь мечтаю не о сестренке, а о дочке. С Наташкой, если повезет.
— Дочке? — переспросила она, улыбаясь.
Вова: Ага. Чтоб с такими же глазами, как у тебя сейчас, — сказал он неожиданно серьезно. — Глаза уставшие, но живые. Пусть будет мягче нас, чище. Не видит всего того дерьма, что видим мы.
Альбина замерла, на секунду показалось, что сердце сжалось от какой-то странной, тихой зависти. Повезет этой дочке. С таким отцом, да любой день будет как праздник.
— Ты будешь хорошим отцом, Вов, — сказала она. — Лучше, чем твой батя.
Вова: Хотелось бы верить. Только вот...пока все эти дела не закончу, о детях думать рано. Но все равно, мечтать же не вредно.
Она молчала. Глядела в чашку, где уже давно остыла ромашка, и думала: как странно устроен мир.
***
В качалке пахло металлом, потом и старым деревом. Воздух был густой, как табачный дым, и в нем витала тишина, такая, что слышно было, как чайник лениво пыхтит, выпуская короткие клубы пара. Вова и Альбина сидели на старом диване. Девушка сидела подняв одну ногу на диван, смотря напротив на Вову. Вова так же, только рука за спинку дивана. Они разговаривали тихо, почти шепотом, будто боялись спугнуть ту редкую минуту тепла, что между ними появилась за целый день. Вова рассказывала про какую-то байку, когда они с Вахитом однажды случайно проломили перекладину под штангой, и все, кто тогда был в качалке, думали, что потолок рухнул. Альбина смеялась, но не так, как раньше: не звонко, не с вызовом, а тихо, по-настоящему, с тем редким мягким звуком, который даже Вове захотелось слушать дольше.
На столе стояла миска с печеньем, старая пепельница, сигареты, какие-то болты и ключи, которые кто-то не убрал после очередного маленького ремонта. Все было по домашнему неаккуратно, но уютно, словно это была не грязная база, а чья-то теплая кухня, где просто живут, ругаются, мирятся, пьют чай и смеются. Даже радио где-то в углу трещало мягко, не раздражающе, выплевывая старую песню: «Белые розы, белые розы..»
Когда дверь открылась, никто даже сначала не обратил внимания, скрип был привычный, как дыхание старого дома. Но потом в помещение ворвался шум: Вахит, Марат, Андрей и ещё несколько пацанов, все веселые, переговариваются, смеются, кто-то жует семечки, кто-то кидает ключи на стол. Сразу запахло улицей, бензином и вечерним холодом.
Вахит: О, нихера себе! — первым заголосил он, заметив, как двое сидят рядом. — Смотри, а у нас тут свиданка что-ли?
Марат: Та не, — он засмеялся, кидая взгляд на Альбину. — Это у них совет семейный, че, не видишь? Алька у нас теперь по травкам, чайком балуется!
Все засмеялись, но смех быстро стих, когда дверь снова отворилась. Медленно, тяжело, с тихим звуком подошвы по полу, зашёл Валера.
Он выглядел так, будто вернулся с войны: легкая куртка порвана, лицо разбита, губа и бровь рассечены, под глазом расплывшийся синий синяк. На нем даже не было злобы; просто усталость, глухая, опасная. Он шел немного прихрамывая, глаза были потемневшие, как у человека, который слишком долго смотрел в ночь.
Альбина, повернув голову, замерла. Смех в горле будто кто-то прижал пальцем. Её сердце упало, когда она увидела его таким, и при этом, этот взгляд, который он бросил на неё. Он увидел, как она сидит рядом с Вовой, близко, слишком близко. Увидел, как пальцы Вовы все ещё лежали на её руке, легко, без задней мысли, но этого касания хватило, что бы все внутри у Валеры сжалось, как пружина.
Он не сказал ни слова. Не нужно было. Тот взгляд говорил за него: глухо, жестко, с каким-то непонятным обвинением, будто она ему что-то должна.
Альбина почувствовала, как кровь бросилась в лицо.
Она медленно, стараясь чтоб не было заметно, убрала руку, отстранилась, отставила кружку.
В комнате воцарилась такая тишина, что даже радио захрипело и смолкло.
Она не понимала его реакции. Не уж то, Валера ревнует её к Вове?
Тут ведь все прекрасно понимают, как Вова относится к Альбине, и как она к нему. Разве, она давала ему повод сомневаться, или может, повод давал Вова?
В любом случае, она не понимала, почему так боится за его реакцию.
Вова поднял глаза, улыбка так же спала с его лица, он нахмурился, не понимая, что вообще происходит. Марат тоже хотел что-то сказать, но взгляд Валеры, направленный на Альбину был такой, что он просто сглотнул и промолчал. Альбина, не зная, что делать просто встала. Резко, будто воздух стал тяжелым. Она не взглянула на него, сказала ровным голосом, в котором все же слышалась напряжение:
— Я пойду, поздно уже.
Вова хотел что-то сказать, видно было, по тому, как тот подался вперёд, но она поймала его взглядом, будто умоляя: не надо, молчи, не вмешивайся. Он замолчал, кивнул едва заметно.
Но Валера видел.
Он видел этот короткий обмен, этот взгляд между ними, и от этого внутри у него что-то перекрутилось, как будто ножом повернули. Он сжал челюсть, кулаки, мышцы на лице заиграли.
Марат: Останься, Альбин, мы ж только пришли, — послышался голос Суворова.
— Я сегодня и так работу прогуляла, — добавила она, будто оправдываясь, сама не зная перед кем. — Так что лучше пойду, пока совсем не влетело от Зои.
Когда проходила мимо Валеры, на секунду все остановилось. Они встретились глазами. Он стоял, и смотрел на неё снизу вверх, с тем странным, обжигающим выражением, в котором было всё: и злость, и боль, и отчаяние.
Она отвела взгляд и хлопнула дверью. За ней тишина. Только дыхание пацанов, короткое, тяжелое, как будто все ждали, что он скажет хоть слово. Но Валера молчал. Просто сидел и смотрел в одну точку.
Вахит: А с тобой че? Кто это тебя так?
Валера приподнял взгляд, вяло ухмыльнулся, развернулся и открыл дверь.
Валера: Да так, по делам был, — коротко ответил тот и так же захлопнув дверью, вышел.
Вова чуть усмехнулся вслед, словно понимая, от чего они оба только что убежали.
***