Часть 62.
Суббота тянулась ленью. Весна стояла теплая, почти летняя. Воздух пах цветущими садами, теплым асфальтом и свежевыстиранным бельем, которое сушили на балконах. Солнце уже не просто грело, оно ласкало, прилипало к коже, оставляя на щеках легкий жар. Мелкие пацаны снова выкатили мячи, где-то звенели бутылки с газировкой, из открытых окон лилась музыка, старая, знакомая, та что всегда звучит в такие дни.
Альбина сидела у себя, читала старую книжку тети Зои. Айгуль недавно звонила ей, та уехала вместе с родителями в деревню, к родственникам. И вернутся должна уже завтра. С тех пор как подруга уехала, Альбине было нечем заняться. Лишь в магазин ходила, да и там дела были не очень.
В прихожей зазвонил домашний телефон. Тетя Зоя отдыхала, и Альбина почти на цыпочках вышла в коридор. Подняла трубку, на том конце провода послышался родной, знакомый голос.
Вахит: Здорова, Алька, — весело протараторил друг.
— Привет, — коротко сказала она, уже натягивая улыбку на лице.
Вахит: Слушай, выручай, а, — начал было он. — У меня сегодня, так сказать, днюха.
— Какая днюха? Ты ж летом родился.
Вахит: Та то по документам! — нагло усмехнулся тот. — А я по жизни решил сегодня отмечать. Пацаны вечером подтянутся, а у меня, как на грех, жрать нечего, и печь я как дурак не умею. Помнишь, ты всё обещала меня пирогом своим угостить? Ну вот, время пришло.
Альбина хмыкнула, но губы дрогнули в улыбке, ну не могла она злиться на этого лысого. Сколько раз он выручал и был рядом, почти как брат.
— Ладно, — вздохнула она. — Только чтоб продукты были.
Вахит: Всё купил, четко по списку, — гордый голос заставил девушку вновь расплыться в улыбке. — Даже ванилин достал, чтоб ты знала, не с рук, а по знакомству!
***
Квартира Зимы встретила её запахом махорки, жареной картошки и чего-то металлического. Все было по старому: ковер на стене, старый радиоприемник на полке, подоконник заставлен пустыми банками.
Она сняла пальто, прошла вглубь и услышав шум воды, крикнула:
— У тебя гости?
Вахит: Та не, это...бабка моя приехала, моется, — бросил он с кухни, будто мимоходом.
Бабка. Ну да, логично. Она слышала от Марата однажды про его бабку.
Альбина прошла на кухню.
На столе стояли миска, мука, сахар, яйца, масло. Даже лимон, для цедры. Она не удержалась от улыбки.
— Молодец, Вахит, подготовился.
Вахит: А то! ты думала, я так просто тебя позову? — ухмыльнулся он.
Она закатала рукава, надела старый его фартук с пятнами жира, собрала волосы в пучок. Замешивала тесто. Запах муки и сахара смешался с запахом старой плиты, и кухня вдруг стала напоминать дом.
Прошло минут пятнадцать. Она тихо насвистывала себе под нос, когда за её спиной щелкнула дверь ванной. Альбина машинально повернула голову, что бы поздороваться с бабкой Вахита, но застыла.
Из ванной вышел Валера. В одном полотенце. С волос текла вода, по груди блестели капли, а глаза тяжелые, мрачные уставились прямо на неё.
Ложка выпала из рук, ударилась о кафель. Тишина. Только радио, как всегда, тихо шипело.
— Твою ж мать, — прошептала Альбина, потом резко, громче: — Что ты тут делаешь?!
Он молчал. Смотрел на неё, как будто не верил, что она настоящая.
— Блять, — только и успела сказать она, как послышался щелчок замка.
Альбина обернулась, рывком пролетела перед Валерой и пыталась открыть входную дверь.
— ВАХИТ! — заорала она, колотя в дверь. — Ты что, сдурел?! Открой немедленно!
Снаружи послышался его голос, веселый, будто ему кино показывали.
Вахит: Да вы оба заколебали уже! Вот и решайте теперь все! Потом спасибо мне скажете!
— Вахит, сука! — она колотила в дверь кулаками. — Я не ожидала этого от тебя! Предатель!
Ответом был только смех и удаляющиеся шаги. Тишина.
Альбина стояла, вся красная, а дыхание сбивалось. Оборачивается, Валера всё там же, у ванной. Мокрый, растерянный. Он поднял руки, словно сдаваясь.
Валера: Я не знал, — сказал тихо. — Клянусь, я не знал, что он это...
— Заткнись, — прошипела она, глаза сверкнули. — Просто заткнись.
Валера: Аль, я..
— Не называй меня так! — она отступила к тумбе, что стояла в прихожей. — Ты, может, думаешь что это весело да? Всё вот это?
Он шагнул ближе.
Валера: Я же сказал, я тут тоже не причем. Он сказал, у него трубы сорвало. Я всё сделал и сам решил душ принять, не знал, клянусь, ничего!
— Да хоть потолок обвалился! — рявкнула она. — Я не хочу быть здесь, ясно?
Она снова бросилась к двери, дернула за ручку.
— Чёрт..
Валера: Ну и Зима, изощренный гад, — мало усмехнулся он, как Альбина хмуро обернулась на него.
— А ты не гад? Стоишь тут, мог бы одеться, хотя бы, ради приличия! — недовольно крикнула она и потопала на кухню, не желая видеть картину его голого торса.
Валера остался стоять там, затем зашёл в комнату Вахита, натянул свою футболку и шорты. Затем снова пошёл на кухню: Альбина стояла, словно ничего и не произошло, месило тесто с такой злостью, будто хотела задушить его в руках.
Он встал в дверях кухни, прислонился плечом к косяку. Молча. Только пальцами чуть подергивал подол футболки, не зная, куда деть руки. В комнате пахло мукой, не зная, куда деть руки. В комнате пахло мукой, жареным масло и чем-то домашним, теплым, но между ними все равно лежала холодная стена.
Валера: Я вижу, ты мастер кулинарии, — тихо сказал он, почти усмехаясь, будто хотел сгладить неловкость.
Альбина не подняла глаз. Замешивала тесто, будто это было самое важное дело на свете.
— Ага, особенно под замком, — сухо ответила.
Валера: Ну, если бы я знал, что ты придешь...я бы хотя бы полотенце нормально взял.
— Можешь не стараться шутить, Турбо. Не сейчас, — она стукнула ладонью по столу, стряхивая муку. — И вообще, какого хрена ты вообще живешь здесь?
Валера: Не живу. Неделю назад пришел, остался, Зима сам предложил. Я не думал, что он... — он оборвал себя, глядя на неё и тихо добавил: — что он вот так нас закроет.
Она молчала. Только шумела ложкой, мешая тесто. Мука пылила, оседая на волосы, на щеки. Валера смотрела, как у неё двигаются плечи, как вздрагивают от злости руки. Ему хотелось что-то сказать, но любые слова казались лишними.
Валера: Ты ведь всё ещё злишься, да? — спросил он почти шепотом.
Она подняла взгляд, коротко, остро.
— А ты думал, я забуду? А ты вообще сам помнишь, что тогда было? Или у тебя теперь все по пьяной памяти, одно и то же?
Он чуть нахмурился, не понимая, о чем она, но потом взгляд сказал все. И в голове щелкнуло: Кира. Тот самый дурацкий вечер, когда все пошло наперекосяк.
Альбина вдруг засмеялась, тихо, коротко, но смех был такой, что мороз по коже.
— Знаешь, — сказала она. — Я тогда стояла и думала: может, мне показалось? Может, это не он? Может, не мой Валера?
Она резко отложила ложку, обернулась, оперевшись руками о стол.
— А потом ты...просто взял и при всех поцеловал эту... — она не договорила. Слова будто застряли в горле, глаза сверкнули. — Чтобы сделать мне больно, да?
Он стоял, опустив взгляд. Хотел что-то сказать, но не смог.
— Ты даже не представляешь, как у меня тогда внутри все перевернулось, — продолжала она, только тише. — Как будто меня грязью обдали. Я тогда подумала: всё, пусть катится куда хочет, пусть живет как умеет. Только бы больше не видеть.
Она шумно выдохнула, взяла скалку, будто пыталась согнать злость через руки.
— А теперь стоишь тут, делаешь вид, будто все случайно. Случайно, Турбо. — она горько усмехнулась. — С тобой все случайно. Даже боль.
Он поднял голову.
Валера: Да, я сделал херню, — тихо сказал он. — Хотел, что бы ты почувствовала то, что я тогда чувствовал, когда увидел вас с Сутулым вместе. Хотел, чтобы тебе было хоть чуть-чуть больно. А получилось, что самому хуже стало.
— Не надо, — перебила она. — Не смей говорить, будто тебе больно.
Он шагнул ближе.
Валера: А если да? Если больно до сих пор?
Она не ответила. Только отвернулась, стряхнула муку с ладоней.
— Лучше молчи, Валера, — тихо сказала она. — Ты умеешь только все портить.
Он стоял рядом, в полуметре, смотрел, как она раскатывает тесто, как напряженно сжимает губы, пытаясь сдержать слёзы. Хотел дотронуться, просто убрать прядь волос, что прилипла к щеке, но едва поднял руку, она резко отстранилась.
— Не трогай, — сказала тихо, но так, что это прозвучало жестче любого крика.
Валера: Я просто... — начал он.
— Просто не трогай, — повторила Альбина.
Он замер. Потом отступил, сел за край стола, глядя на её руки. Между ними опять воцарилась тишина, липкая, давящая, будто воздух сам понимал, что здесь ещё что-то осталось.
Он вдруг усмехнулся, почти беззвучно.
Валера: Все равно не умеешь врать, — сказал он. — Даже когда злишься, глаза все выдают.
Она обернулась.
— Думаешь, я хочу тебя прощать? — голос чуть сорвался. — Думаешь, я хочу вообще что-то чувствовать к тебе после всего?
Валера: Нет, — сказал он тихо, почти шепотом. — Но я все равно рад, что ты чувствуешь хоть что-то.
Она отвернулась, снова к тесту.
— Лучше бы я ничего не чувствовала, — сказала, и голос дрогнул. — Было бы проще.
Он не ответил. Лишь тихо выдохнул и провел ладонью по волосам, не зная, что делать с этой злостью, с этой тоской, с ней.
И пока она месила тесто, он просто стоял, и впервые за долгое время почувствовал, что ему холодно. Не от воздуха, от неё. От себя. Он заметил, как по её щеке покатилась одиночная слеза, которую она быстро смахнула.
***