Вражда по графику||Турбо

Альбина и Айгуль уже какой день торчали дома. Слухи испарились, Дом Быт в своем стиле показал, что шутки плохи: кто язык распускал, тот теперь без зубов ходит или на синяках сидит, боясь нос высунуть. Казалось бы, все утихло, и жизнь могла бы снова пойти ровно. Но не пошла.
Девчонки сидели будто под колпаком. Айгуль молчала, вечно в своих мыслях. Альбина с таким лицом, что подойти страшно: каменное, злое, а внутри рвалось. И не крик даже, а какая-то тягучая боль, которую она отчаянно прятала за грубостью.

В один день, время близилось к двум часам дня. Айгуль торопливо оделась и сказала:

Айгуль: Бин, я на вокзал поеду. Тетя маме вещи передала, так она меня просит съездить. Не скучай!

И ушла, оставив подругу одну в квартире.

Та сначала даже обрадовалась: хоть воздухом вдохнет. Решила, дай-ка приготовлю ужин к приходу Айгуль. Пошла в магазин, набрала пакетов, вернулась. Поднимается по лестнице, в голове крутится что-то свое, вроде спокойно. Дверь открывает, слышит: кто-то есть.

— Ты уже вернулась, что-ли? — крикнула с легкой улыбкой, даже не думая.

Но, зайдя на кухню, пакеты выпали с рук. Продукты рассыпались, банки покатились, а она застыла.
На стуле сидел Валера. Сутулый, серьезный, злой на вид, но глаза выдавали другое: тянуло их вниз, будто человек сам себя жрал изнутри.

— Ты какого хрена здесь?! — резко выпалила Альбина, голос сорвался, а руки затряслись. — Пошёл вон!

Валера не шелохнулся. Смотрел прямо на неё, и от этого взгляда её саму трясло ещё сильнее.

Валера: Я поговорить, — хрипло выдохнул он.

— Поговорить?! — она резко шагнула вперёд, ладонями ударила по столу так,что тарелка подпрыгнула. — После того что ты сделал? После того, как в грязь втоптал, ещё и рот открыть посмел?! Вали отсюда нахрен, пока цел!

Валера: Хватит, — тихо сказал он, но твердо. — Я знаю, что проебался.

— Знаешь?! — её голос задрожал, глаза засияли, будто сейчас лопнут слезами, но она не позволила им упасть. — Да ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу, Турбо! Я тебя видеть не хочу, мне противно от тебя!

У Валеры скулы свело, но он сидит.
Ни слова.

— Ты меня не понял?! — Альбина уже орет. — Проваливай, блядь! Пока я тебя сама не вынесла!

Он тихо, но жестко произнес:

Валера: Я не уйду, Альбина.

— Ты... — она в истерике смеется, но это смех сквозь злость и боль. — Ты меня довести хочешь, да?! Вали, Туркин, пока я ментов на тебя не натравила!

Валера: Да давай, хули! — взорвался он, и резко встав, шагнул навстречу. Стул с грохотом упал. — Только послушай сначала!

— Нахуй ты мне сдался, слышишь?! — она уже почти плакала от злости, и ударила кулаки грудь Валеры. — Ты для меня никто, понял?! Никто, блядь! Я ненавижу тебя!

Валера тоже сорвался, голос зазвенел от надрыва.

Валера: Думаешь, я себя не ненавижу, а?! Думаешь, мне легко? Да я, сука, каждый день просыпаюсь и жалею, что рот открыл тогда! Каждый день, слышишь, блядь?!

Она замерла на миг, будто его слова врезались в грудь.

— Да мне плевать, что ты там жалеешь! От твоего «жалею» мне.. — она указала пальцем на себя, тыкнув в грудь. — и Айгуль, легче не стало! Ты жизнь ей чуть не испортил, мразь! Ты хуже всех, Туркин!

Валера: Да знаю, я знаю, блядь! — он резко двинулся в её сторону и схватил за плечи, от чего она вздрогнула. — Но если еще хоть одна тварь к тебе лапу протянет, я, сука, ему глотку на живую вырву и в асфальт затопчу! За тебя любого в яму закопаю, блядь, хоть сам туда следом лягу, поняла?!

Альбина остолбенела. Глаза блестели, сердце ухнуло, но лицо оставалось жестким.

— Поздно, Валера, понял? — прохрипела она. — Поздно, блядь. Никакими словами ты ничего не исправишь.

Он смотрел ей в глаза, будто ища хоть какую-то надежду. Но пусто. Дыхание сбилось, он стоял слишком близко и хотелось прямо сейчас заткнуть ее поцелуем, таким, каким он всегда её целовал. Но она вырвалась с его хватки и смотрела на него всё с той же горечью, в её глазах было только одно: ненависть.

Валера: Я всё исправлю, слышишь? Хоть в гроб лягу, но исправлю.

Она сглотнула снова. Не хотела, но выплюнула с отвращением.

— Да пошёл ты нахуй со своим «исправлю, Валера, —почти эхом прошлось по квартире. — Исчезни из моей жизни, Валера. Сгинь. Больше не смей появляться на моих глазах. Я ненавижу тебя.

Валера застыл, будто по лицу ударили. Не просто застыл, а будто пригвоздили к полу. В груди всё сжалось, как будто железной рукой сердце вырвали и сжали. Глаза полыхали: болью, злостью и бешенством на самого себя. Он хотел заорать, разбить кулаком стену, доказать ей, что не враг, что сдохнет, но в обиду не даст. Но слова застряли в горле. Впервые в жизни он почувствовал, как в легких не хватало воздуха.

И это была не сама злость, а вина. Она душила сильнее чем цепи. Он видел перед собой не Альбину, видел собственный позор. Видел, как предал её доверие. Видел, как она смотрит на него, не с былой надеждой. Это было что-то чужое. Ненависть, обида, отвращение. Казалось, смешалось всё.

Не сказал больше ни слова. Развернулся резко, будто спасался бегством от самого себя. Хлопнул дверью так, что стены задрожали, и ушел в темноту. А внутри у него горело всё так, что хоть волком вой.

Когда дверь с грохотом захлопнулась, квартира погрузилась в тишину. Только эхо удара разносилось по стенам, будто даже бетон понимал, тут только что произошло что-то непоправимое.

Альбина стояла посреди кухни, смотря прямо перед собой. Сердце билось в висках, дыхание рвалось, руки дрожали. Она будто выстояла до конца, будто выкинула из дома врага. Но через секунду все её силы покинули её. Ноги подломились. Она опустилась прямо на пол, грохнувшись на холодный линолеум, прижала ладони к груди, будто пыталась удержать сердце, чтоб оно не разорвалось.

И тут ее прорвало. Слезы хлынули сами собой, горячие, соленые, безостановочные. Она рыдала не просто тихо, рыдала в голос, захлебываясь, сжимая себя за плечи, словно хотела удержать от полного развала. Губы дрожали, дыхание сбивалось, её качало вперёд назад, словно маленькую девочку.

Каждое сказанное ей слово вспыхивало в голове, будто ожог. «Ненавижу» кричала она, но сейчас это слово резало её саму. Не его. Себя. Больнее ножа. Она уткнулась носом в колени, рыдала так, что слёзы впитывались в ткань джинсов.

Внутри рвалось: она хочет ненавидеть его. Так надо. Так правильно. Он предал. Он виноват. И он мразь. Но сердце, это проклятое сердце, не слушалось. Оно всё равно тянулось к нему, мерзкому, орущему, злому Турбо. К его рукам, которые могли прижать так, что мир исчезал. К его глазам, в которых даже в гневе светилось что-то, что давало ей жить.

— Чёрт...почему.. — шептала она сквозь слёзы, захлебываясь. — Почему я не могу... почему....

Она ненавидела себя сильнее, чем его. За то, что врать самой себе оказалось тяжелее, чем врать ему. За то, что сколько бы она ни кричала о ненависти, ненависти настоящей там не было. Была только боль. Была любовь, которую она гнала в шею, а она возвращалась, как пуля рикошетом.

И так она сидела, вжавшись в комок на холодном полу, вся мокрая от слез, с горлом, разорванными рыданиями. Одна. В пустой квартире, где ещё минуту назад стоял он. И только сердце колотилось так, словно пыталось выбить изнутри одно единственное признание, которого она не позволяла себе сказать.

***

Как всегда сбиваясь со сценария, планировала завершить фанфик к 50-й главе, но похоже глав будет куда больше. Приятного чтения!