Чужая | Турбо

«Надо только выучиться ждать,
Надо быть спокойным и упрямым,
Чтоб порой от жизни получать
Радости скупые телеграммы»

Утром Вероника сидела на табуретке в кухне квартиры Туркиных, обхватив колени руками и смотря в потолок. Чай в кружке давно остыл, но это было последним, что ее волновало.

Валера появился в дверном проеме с ее выстиранными спортивными штанами в руках, протянул ей.

— Папа скоро вернётся, допивай чай и я провожу тебя домой.
— Не пойду, — девушка даже не посмотрела в его сторону.
— Ник, — Турбо положил ладонь ей на плечо.
— Вернусь в качалку, пересижу там
— Ростовская, не дури, всё равно придётся.

Ника уткнулась взглядом в стол.

— Папа мне запрещает почти на улицу выходить, а тут я на всю ночь пропадаю, — голос девушки скакнул вверх, — родители убьют меня и вы все будете мой гроб тащить, я вас уверяю!

Валера тихонько рассмеялся.

— Давай я с тобой пойду.

Ника подняла взгляд на Турбо, левая бровь подпрыгнула вверх:

— А я смотрю ты обрадовался, что меня убьют и решил, чтоб наверняка да? Жвачка, ты слышишь, что я говорю? Он запрещает с вами общаться! — Вероника покрутила пальцем у виска.
— Это тебе с Турбо запрещают общаться, а с лохом с института Валерием не запрещали.— с улыбкой сказал Турбо, делая глоток из Никиной кружки.
— Туркин, ты больной, тебе надо лечиться. — Ника встала со стула и ушла в комнату одеваться.
— Да не парься ты, что-нибудь придумаю, — крикнул пацан ей в след.

•

Уже поднявшись на этаж, ноги вдруг вросли в пол.

— Может лучше вечером?, — с надеждой спросила Ника у Турбо
— Как на дела проситься, так ты первая, а домой возвращаться боишься?
— Ничего я не боюсь, — девушка цокнула, закатила глаза и сделала демонстративно большой шаг к двери.

В квартире было чересчур тихо. Обычно в это время мать уже гремела посудой на кухне, они собирались на работу. Сейчас же не было ни звука.

Ника шагнула вперёд, Турбо за ней.

В кухне сидели родители. Мать за столом, с красными, заплаканными глазами, комкала в руках какую-то бумажку. Перед ней стояла нетронутая тарелка бульона. Отец сидел рядом, монотонно пялясь в окно, рубашка была вся измята. Увидев дочь, оба замерли. На столе лежала телефонная книга, несколько ручек, исписанные салфетки. Несколько секунд никто не двигался. Отец подскочил первым.

— Вероника!

Он подлетел к дочери, будто убеждаясь, точно ли ему не кажется

Мать тоже поднялась, на ее лице сначала появилось облегчение. Потом взгляд зацепился за бело-зеленый пластырь на носу и облегчение мгновенно сменилось злостью.

— Ты где была?!

Но тут отец заметил стоящего позади Валеру. Всем в коридоре стало дико некомфортно, Ника хотела сбежать куда глаза глядят.

Турбо неловко поправил расстегнутую куртку.

— Здравствуйте. Валерий.

Отец смотрел подозрительно, но пожал протянутую парнем руку.

— Здравствуйте, да знакомы уже, — недовольно пробурчал Алексей Валентинович.
— Вы не обессудьте уж, что так вышло, — жаргон все же вырвался изо рта Валеры, на что Ника слегка толкнула его в бок, — У нас студвесна на носу, всей кафедрой готовим декорации. Веронику тоже запрягли, как активистку, помощь института! Понимаете, сроки горят, ничего не успеваем, всю ночь возились, — Турбо на ходу сочинял историю и уже сам в нее уверовал,— Вот доставляю вам лично в целости и сохранности, просьба не ругать, она у вас молодец!

Наступила тишина. Вероника сама удивлялась тому, что только что наплёл пацан, но для пущей убедительности кивала и улыбалась. Отец перевёл недоверчивый взгляд на пластырь.Потом обратно на Турбо. Потом снова на пластырь.

— Декорации?
— Декорации, — подтвердил Валера.
— А с носом шо?

Ника ответила быстрее него.

— Не заметила перекладину.
— Тоже декорации?
— Ага.

Родители смотрели на них, как на идиотов. Не верил никто. Вообще никто. Но сил устраивать скандал прямо сейчас у них уже не осталось, да и при посторонних не хотелось.

— Спасибо, что проводили, — сухо сказал папа.

Турбо сразу понял намёк.

— Не за что.

Он кивнул Нике, незаметно погладил ее по спине. И ушёл. Когда дверь за парнем захлопнулась на Нику уставились две пары недовольных глаз.

— Мам, пап, я...
— Даже не оправдывайся, — перебила её Галина Николаевна. — Мы чуть с ума не сошли! Всю ночь ни слуху ни духу, мы куда уже только не звонили! — Мама была в ярости, постепенно переходя на крик, она махала руками, — Я сидела и представляла, как мне будут тебя показывать для опознания.
— Мам...
— А ты приходишь утром и рассказываешь мне про какую-то студвесну.
— Так это правда! Я хотела предупредить, но в институте телефона общего нет..., — оправдывалась Ника, проходя в комнату.
— Вероника, хватит! — женщина пошла за ней, — собирай чемодан завтра же первым поездом поедешь в Ростов.

Вероника опешила, глядя на разъяренную маму.

— Мам, ты че шутишь шоли? Из-за одной ночи?!
— Из-за одной ночи?! — мать резко остановилась— Ты пропала почти на сутки! Мы не знали жива ты или нет!
— Но я же пришла!
— Сегодня пришла! А завтра? Устроим тебя там на работу куда-нибудь и забудешь про свои гульки.

Ника почувствовала, как внутри поднимается липкая паника. Ещё в конце года она сама мечтала вернуться домой. Теперь мысль о Ростове вдруг показалась ужасной. Там были знакомые улицы, родные люди, друзья детства, но вот жизнь ее теперь была в Казани.

Девушка перевела взгляд на отца. Последняя надежда. Он всегда понимал её лучше. Всегда.

— Пап, ну ты хоть скажи ей, какой Ростов?!, — испуганно вскрикнула девушка.

Отец, тяжело вздохнув, прошептал:

— Не зли маму еще больше. Она права, там ты будешь в безопасности.

Вероника открыла рот, чтобы что-то сказать, плечи выпрыгнули вверх.

— Заебись придумали! Ниче не скажешь! — на эмоциях крикнула Ника отцу в глаза и развернувшись, хлопнула дверью своей комнаты.
— По губам получишь за такие слова! — крикнул папа.

Банальные угрозы, выпаленные на эмоциях, которые Ника слышала с детства сейчас почему-то напугали по-настоящему. Она боялась, что отец посчитает это правда хорошей идеей, отправить ее в Ростов, уберечь тем самым. Ростовская упала на кровать, подпрыгнув всем телом и пыталась успокоить нахлынувшие эмоции, чтобы спокойно извиниться перед родителями за то, что заставила их не сомкнуть глаз этой ночью. Извиниться и убедить, что надо оставить ее здесь.

•

Как оказалось, группировщики не пренебрегают слухами и сплетнями. Сначала обсуждали с близкими по-тихому. А после все стало громче.

Так от человека к человеку через школы, секции, университеты, дворы ходила молва о большой стычке на песках. О выстреле, набеге, бойне. История обрастала новыми, не всегда правдивыми подробностями.

Казалось, вся уличная Казань живет только этой темой.

Зима, Турбо и Сутулый, взяв бразды правления полностью в свои руки объехали и Хади-Такташ и Караваек. Жали руки, благодарили за союз, за помощь, спрашивали о здоровье.

Сутулый ещё ходил с перевязанной рукой, но держался бодро, шутил, смеялся, даже тренировался, хотя когда кто-то случайно касался руки, шипел, как злой кот.

Сначала пацаны слышали шёпоты в коридорах. Потом разговоры на сборах.

— А ты слышал, что они универсамовского резали ножом, шантажировали вроде?

— Это уже вообще край.

— Домбытовские с ума сошли.

— Правда, что девчонку на колени поставили?

Даже те, кто раньше держал нейтралитет, начали косо смотреть на Домбытовских пацанов.

Людское любопытство и молва никого не обошли стороной. Однажды перед сборами Универсама кто-то из скорлупы ляпнул другу:

— Говорят, когда приехали, Ростовская там на коленях стояла извинялась.

Друг ответить пацанёнку не успел. Зима, сидевший неподалеку за тренажером, молча, как статуя, поднялся. В раз оказался рядом. И пробил ему в живот так, что тот пополам согнулся.

В качалке наступила тишина.

— Ещё раз услышу такую хуйню — зубы собирать будешь.
— Зима, да ты че?! Вы нам объясните, что было, все ж видели, что она на коленях стояла!, — все же не угомонился мальчик, считающий, что он прав.

В разговор вклинился Сява, его лицо было таким злым, что никто не узнал вечно веселого и хохочущего пацана:

— Ты мало отхватил чтоли? Могу добавить.

И больше никто эту тему не поднимал, обсуждали конечно, гадали и придумывали, но высказаться боялись все.

В эти же дни все сходки Домбыта бурлили и кипели.

Пацаны, до этого свято верившие Жёлтому, теперь смотрели с подозрением. Где его уверенность, что всё схвачено? Где его хвалёный контроль над ситуацией и гениальный план? Сломанные носы, рёбра у половины пацанов не похожи на хороший исход.

— Он нас подставил, — говорили одни.
— Никто не думал, что они приведут других, — оправдывали вторые.

Пацаны медленно разделялись на два лагеря. Даже некоторые старшие выступили против Желтого, Цыгана и Зура с недоверием, и подтягивали за собой младших. Любой разговор несомненно превращался в балаган.

— У меня брат теперь в больничке лежит!

— Вы говорили, что вы войну закончите!

— Из-за вас нам теперь по району ходить стрёмно!

Пацаны с других улиц стали в открытую игнорировать Домбытовских из-за слухов о Сутулом. С кем-то перестали за руку здороваться, на кого-то просто смотрели с неприязнью.

Один раз пацан среднего возраста даже не выдержал. Утром же заявил, что теперь он с «Грязевскими», куда его подтянул сосед по лестничной площадке. Тем же вечером еще за двоих пришли договариваться старшие «Химгородка».

На следующих сборах Универсама разговоры продолжились, вот только тема была уже другая. Кто-то вспомнил Адидаса.

— Вова бы такого не допустил, он бы все разрулил.

Несколько человек согласно закивали. Сутулый, не желая сеять смуту, повернулся к сидящей рядом Веронике и недовольно прошептал:

— Если б не Вова, может, и разруливать ничего не пришлось бы.

Ростовская лишь поджав губы, пожала плечами. Слышала уже ни раз, и прекрасно знала, что друг изначально был недоволен тем, к чему все идет.

Турбо сидел молча. Потом усмехнулся.

— Кто бы точно такого не допустил, так это Кащей.
— Это ещё почему? — оживились малые, которые Кащея даже не застали.
— Его все уважали, он договариваться словами умел потому что, — заявил Турбо.
— Валер, а че ж ты тогда сразу кулаками машешь? — засмеялся Сява и сразу получил подзатыльник.

Ника огляделась и поняла, что еще минуту назад сидевший рядом Зима, куда-то пропал. Она аккуратно зашла в коморку, Вахит сидел на диване понуро чиркая спички, не курил, просто палил их.

— Зима, шо случилось? — Ника тихо закрыла за собой дверь, оставаясь на пороге.
— А? — Вахит поднял глаза, — Да не, Ростовская, ниче не случилось.

Вероника не поверила, Зима, конечно, всегда был не сильно эмоционален, но сейчас уголки губ слегка опустились, а глаза бегали туда-сюда. Девушка присела на диван рядом.

— Да брось ты, я ж вижу, что что-то не так.

Зима бросил мимолетный взгляд на Ростовскую, немного помолчал, но все же произнес:

— Адидас сказал «Зима знает, что делать». — он неровно хмыкнул, — Нихера я оказывается не знаю.
— Ты про то, что пацаны говорят? Да они херню несут, с лавки-то понятно каждый может рассуждать, а окажись на твоем месте, улица бы развалилась в первый же день.
— Я не Адидас и Кащеем мне никогда не стать.
— Да и хорошо. Где сейчас Кащей? А Адидас где? Может это и к лучшему, что ты на них не похож? Я б на твоем месте пять лет за кражу шапки не хотела сидеть.

Зима усмехнулся, ему стало чуть легче, ведь все эти дни, он постоянно думал лишь об одном. И был рад, что хотя бы один человек точно на его стороне.

Из молчаливого серьезного лидера, просчитывающего каждый свой шаг, Жёлтый превратился в уличного тирана. Почувствовав, как его авторитет буквально догорает до тла, он перешел в режим зачистки. Давить на всех несогласных.

Не только давить. Отшивать. Жестко и по беспределу. Сомневающихся—убеждали силой супера. Тех, кто уходил, объявляли врагами номер один.

Пацанов это не останавливало, наоборот, лишь давало повод сбегать из-под гнета. Универсамовские приносили обрывки новостей, услышанных на нейтралках, но подробностей происходящего в границах Домбыта никто не знал, поэтому старались не радоваться раньше времени.

Несогласные, но ещё не ушедшие, начали собираться в отдельные группы. За глаза обсуждали, что делать. Открыто говорить боялись, но зрело, часть старших не могли смотреть, как он ломает тех, кто просто хотел жить по понятиям и спокойно.

— Хватит, — сказал один. — Он нас ведёт не туда.
— Он нас на дно потянет.

И они пошли толпой. К тем, кто ещё остался на его стороне. Заявить о своем негодовании.

Всё было похоже на гражданскую войну или революцию. Тех, кто пытался защитить Жёлтого, положили с первых же ударов. Свои били своих жестоко, не жалея. Самого Жёлтого избили так, что он не мог встать. Буквально втоптали в грязь.

Никто еще и не знал, что так, всего за десять дней Домбыт поделился надвое. И трудно было понять, можно ли это вообще теперь назвать Домбытом?